По воле твоей

      Прошлое.

      Июльское солнце пылало высоко в небе, и лучи его просвечивались сквозь распустившуюся буйную листву, которую бережно трепал лёгкий ветер. На склоне набережной резвились дети, слышался собачий лай и звук летающего мяча.       Урахара сидел на земле, прячась в тени дерева и широко раскинув босые ноги, в одной руке он держал сигарету, а в другой — потрепанную книгу. Он то и дело отвлекался от чтения и поглядывал то на реку, то на собак, то, щурясь, на небо. Однако, на самом деле он едва замечал и придавал значение тому, что происходило вокруг. Головой он витал где-то вдали от собственного тела.       Ему не трудно было догадаться, какие чувства вдруг вновь овладели им, но он старательно отмахивался от них, как от назойливых мух. Он не считал себя сентиментальным и был в какой-то мере нетерпелив к этим новым ощущениям, а потому находился в некоем смятении, и, как результат, немного поник духом.       Не продвинувшись и на несколько страниц, он в очередной раз захлопнул книгу, взглянул на часы, которые по придури носил в кармане, а не на руке, нахмурился и, наконец, встал со своего места, где трава примялась по его силуэту.       Сдержав своё обещание, Урахара явился в больницу чуть позже обеда, как раз к окончанию приёмных часов, — намеренно ли, он и сам не знал. Он ненадолго остановился снаружи, чтобы перекурить. Пришлось какое-то время повертеться, чтобы найти отведённый для этого уголок. Порыскав в карманах в поисках зажигалки, он так и не нашел её, возможно обронил в парке. Несколько санитаров о чём-то тихонько разговаривали около него, и он попросил огонька у них. Как только с этим было покончено, Кисуке заторопился обратно ко входу.       В ноздри моментально ударил знакомый запах, такой, что хранился будто бы где-то на подкорке, уловимый и резкий. Пахло здесь ровно тем, чем можно было себе представить: стерильностью, болезнью, философскими размышлениями и, в конце концов, принятием чего-то неминуемого, о чём просто так, в повседневной жизни, думать не станешь.       В вестибюле по правую сторону от входа можно было купить кофе, отчего Урахара замедлился, но, взглянув на очередь, передумал что-либо покупать, не хотел задерживаться, ведь и так минут десять потерял на сигарету. Он всё сильнее чувствовал, как тревога постепенно окутывает его, подкрадываясь прямиком под кожу, живот скрутило и весь аппетит улетучился. Ему вдруг стало невтерпеж уйти отсюда. В этом желании было определённо нечто естественное, казалось, будто и тебя вдруг сможет поразить тяжёлая болезнь, и стало быть, нужно поскорее убираться отсюда, прежде чем она настигнет тебя.       Пожилой волонтёр сидел чуть поодаль от входа, около него таблица, на которой было написано "Информация", и Урахара уточнил у мужчины с невероятно светлой сединой, где ему отыскать нужную палату. Двенадцатый этаж, значит. Несколько миленьких медсестёр зашли в лифт вместе с ним, они довольно громко обсуждали свидание, на котором побывала одна из них, и это вызвало у него неловкую улыбку. Их беседа как бы напоминала о том, каким простым и частым событием бывают смертельные болезни, особенно, если ежедневно находится у их источника. Он вдруг обрадовался, что они говорили именно об этом, отчего на секунду тяжесть в его груди отступила. Он задумался, получится ли у него так же легко говорить о простых делах, но пришёл к решению, что это маловероятно.       И как только нога ступила на нужный этаж, мысли о Киоке, словно вода, пробившая плотину, полностью заполнили его голову, он размышлял, как стоило себя вести с ней, о чём, собственно, говорить, а о чём умолчать. Он думал о прожитых вместе годах, и ностальгия, а вместе с ней кусочки любви захлестнули его. Создавалось впечатление, что ещё немного и он утонет в этой буйной реке воспоминаний. Их первая встреча вдруг предстала яркой картиной, а всё иное совершенно поблекло. Ей снова было чуть больше двадцати, как и ему. Они совсем молодые, живущие той любовью, которая бывает лишь в кино. Он тяжело ступал по коридору, но тот всё удлинялся, казалось, путь занял бесконечное количество времени, или это только лишь от того, что провёл он его в своих мыслях, сквозь года, проведённые вместе с бывшей женой?       Урахара несколько раз попытался постучаться, и лишь с третьей попытки, его кулак послушался его. Он вошёл, не дожидаясь ответа, просто знал, что она ждёт его.       — Кисуке, — радостный голос прохрипел словно от недавнего сна.       Киока лежала, окруженная ореолом подушек, и она была такой маленькой, такой худой, бледной, с кожей лишенного цвета, что он едва признал её. Урахара поспешно подошёл ближе и нежно взялся за протянутую руку.       — Я рад тебя видеть, — искренне пробормотал он.       — Надеюсь не от того, что я умираю, — Киока засмеялась, а затем раскашлялась.       Он улыбнулся вместе с ней, увидев в этой ироничной и разбивающей сердце реплике всю ту же девушку, которую любил.       — Ничего себе, даже галстук надел, — её тонкие пальцы скользнули по чёрной материи, она подняла на него взгляд. — Не спрашивай только, как я себя чувствую, могу расплакаться. Лучше расскажи о себе, иначе есть вероятность, что я умру от скуки и жалости раньше, чем от болезни.       — Как скажешь.       Урахара послушался и принялся занимать её различными рода историями из его жизни. Она практически всё время улыбалась, иногда прерываясь на глоток воды или чтобы сменить положение, на что Кисуке охотно оказывал помощь. Он старался не разглядывать её, но смерть, кружившая над Киокой, то и дело бросалась в глаза. Она виднелась во всём, и Кисуке внезапно ужасно разозлился, что с этим ничего нельзя было поделать. Он пытался отгородить себя от отчаяния, маячившего поблизости. Всё, что оставалось, это ждать, утопая в безнадёжности, и ему сложно было представить, как можно так умело справляться с её приближением. Он восхитился тем, что Киока примирилась с этим, но в то же время он ощутил, что презирал это, и в мгновение возненавидел самого себя за подобную мысль.       — А как же твой магазинчик? — она умело выдернула его из тоскливых размышлений, подметив, что мысленно он вдруг совершенно исчез.       — Магазин? — к собственному удивлению, он тут же подумал об Орихиме Иноуэ и, неожиданно для себя, наполнился какой-то нежностью. — Ичиго теперь работает со мной.       — Ичиго? — она хохотнула. — Бьюсь об заклад, вы постоянно ругаетесь.       — Как ты угадала? — он притворился удивлённым.       Повисло недолгое молчание, и только Урахаре было немного неловко и грустно от него, ему хотелось бы спросить или сказать нечто такое, что стало бы уместным.       — Пообещай мне кое-что, — Киока первой разорвала это молчание, сделалась серьезной, но взгляд оставался нежным и любящим. — Не приходи больше.       Брови Урахары вдруг взлетели вверх.       — Я думаю, это случится со дня на день. И я не хочу цепляться за эту маленькую радость. Пусть мне не о чём будет думать, например, о том, что ты снова придёшь, и тогда мне, пожалуй, будет легче.       Всем телом Урахара ощутил сопротивление, но он никак не мог решать за неё. Ему оставалось только покориться воле Киоки, и тем самым проявить остатки уважения и любви, которые навсегда замрут в нём, как нерождённый младенец. Уходя, он крепко сжал её в объятиях, старательно проигнорировал слёзы, мгновенно ступившие из глаз, и оставил её. Оставил с сожалением, которое стянется в болезненный узел в плечах навсегда.       На улице на него упала тяжесть, которую он не испытывал долгое время. Намного быстрее отыскав уже знакомый уголок, Кисуке выкурил две сигареты, и всё ещё продолжал смотреть куда-то вдаль, не находя в себе сил как-нибудь двигаться с идущим днём, чья ценность испарилась. На ум пришёлся магазин, и ничего другого не оставалось, как вернуться домой, в надежде, что там ему станет менее одиноко.       К моменту его прибытия домой время близилось к вечеру. Солнце вот-вот обещало спрятаться за горизонт, небо покрылось огненным цветом, и на нём ни одного облака. Такое чистое, прозрачное оранжевое полотно, — полная противоположность бескрайним раздумьям в голове Урахары, под стать грозным тучам. Кисуке торопливо поднялся по ступенькам через задний вход, сквозь небольшой дворик, на просторах которого хранилось всякое барахло, типа старого велосипеда без колёс и частей старой мебели. Никому не было известно, для чего хранились эти предметы, и похоже самого хозяина подобные заботы никак не волновали.       Он усмехнулся про себя, снимая свои до сих пор блестящие туфли, которые он почистил в спешке перед уходом. Утром он не подметил, как много времени уделил на подготовку. В идеале он рассчитывал ни минуты не беспокоиться о подобных глупостях, только теперь осознавая, что в сердцах переживал, а потому надеялся выглядеть, как минимум, аккуратно и порядочно. В зеркале у входа он посмотрел на своё отражение, после завтрака он причесал волосы назад, но теперь они совсем растрепались и выглядели, как и всегда, если не хуже. Рукой он поправил пряди, смирился с тем, что особого результата от этого не последовало. Расстегивая пиджак, он продолжал думать о Киоке.       Ему показалось, что воспоминания о ней постепенно начали испаряться. И он, пусть и пытаясь ухватиться хотя бы за одно из них, всё никак не мог нащупать ни одного. Её улыбка, как назло, ускользала из памяти, уступая место печали, что пыталась скрыться за неестественным выражением лица. Нечто невесомое, непоколебимое вот-вот готовилось отобрать её у него навсегда, унести без остатка. Он вдруг оголел от этой утраты, остался совсем одинок. Одиночество глядело из угла комнаты, следя за его размашистыми, как если бы от гнева, движениями. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему один, потому что она без конца писала ему письма, и, казалось, эта связь вряд ли оборвётся. Он и сам не осознавал, что глубоко внутри точно так же держался за Киоку до этих самых пор. От её писем Урахара ощущал себя кем-то важным и нужным. Он значил что-то в чьей-то жизни. Какая глупость. Он старался не размышлять об одиночестве, считая это бестолковым занятием, бесполезным перекладыванием из пустого в порожнее. Однако мысли об этом подкрались самостоятельно и всё никак не покидали его. Галстук вдруг сдавил шею, и Урахара неловко ослабил его. С верхними пуговицами рубашки едва справились трясущиеся пальцы. Он взял одну ладонь в другую, как бы пытаясь успокоить себя и эту дрожь.       Хорошо, что он решил оставить магазин закрытым, ему вдруг с ужасом представилось, с каким трудом ему дался бы рабочий день после пережитых эмоций. По некой привычке, а скорее нежелании копаться в себе, он всё-таки решил проверить, в порядке ли магазин, который был отделён слабо освещаемым коридором, двумя дверьми и комнатой, где хранились коробки и кое-какие товары.       Он включил свет у кассы, прошёлся мимо рядов, поправил пару бутылок, перебрал коробки в чулане, распечатал несколько стикеров и наклеил их на новые керамические тарелочки для соусов. Почесав выбритый подбородок, он хотел было сделать что-нибудь ещё, но передумал, и вместо этого взялся за бутылку саке, стоявшую на витрине. Пришлось переставить бутылки, чтобы избавиться от пустого места. Прежде чем он успел отыскать свою кружку, в который обычно пил чай, кто-то попытался открыть входную дверь, скорее всего по простой случайности. Магазин редко закрывался, и порой он забывал повесить табличку. Он оглянулся и сквозь окно разглядел Иноуэ Орихиме. Под светом уличного фонаря её рыжая копна будто бы сверкала, как самый настоящий огонь. На лице виднелось замешательство, и она собралась уходить.       Забыв отставить саке в сторону, он заторопился ко входу. Орихиме обернулась на звук открывающейся двери.       — Урахара-сан? — немного стеснительно пролепетала она. — Простите за беспокойство, я не знала, что сегодня закрыто, — она наспех поклонилась, боясь посмотреть ему в глаза. Ей стало неловко от того, что она побеспокоила его. Тут же бросился алкоголь и то, как необычно он был одет, возможно, он был не один.        — Иноуэ... — Он подождал какое-то время, пока она подняла голову, чтобы наконец взглянуть на него. В этом взоре он увидел то, что видел уже ни один раз.       Уже месяц он практически ежедневно виделся с ней, чаще всего мельком, поскольку настоящей причиной её пребывания в магазине был Куросаки. Всё своё внимание, как ему казалось, она беззаветно отдавала племяннику, который в свою очередь едва понимал, чего от него хотели, и никаких стоящих бесед между ними никогда не бывало. Урахару поражало и веселило то, что племянник никак не догадывался, почему она бывает здесь так часто. Возможно, эта чуткость приходит с возрастом и опытом, в конце концов, много ли он сам понимал о чувствах своих одноклассниц, когда был младше? Он лишь с сочувствием посматривал на Орихиме, пока та тщетными попытками пыталась привлечь внимание Ичиго. Очевидно, что ему она безразлична, и наблюдать эту безответную девичью любовь было немного неудобно и жалостливо.       Сам Урахара, уже привыкший к частым посещениям, мог отгадать её присутствие по одному только голосу, по шуршанию школьной юбки, по звонкому смеху, по носкам протёртой обуви или даже по звенящим брелкам на рюкзаке. От её прибывания в магазине ему отчего-то всегда становилось хорошо, поэтому и сейчас он по-мальчишески заулыбался.       — Наоборот, я как никогда рад, — без смятений заявил он.       Мочки ух защекотало, стоило ему произнести её имя. Орихиме ощутила, как краснота на щеках пробилась наружу, она отступила на маленький, едва приметный шаг, будто бы сомневаясь в правде его слов. И просто потому, как волнительно было стоять в этой близости от него. При этом ей не понравилось, каким спокойным на вид оставался он.       — Ичиго здесь нет, — эти слова вырвались сами собой, и он тут же пожалел, что они покинули его уста. Они были пропитаны некой насмешкой и ядом, которых он от себя не ожидал. Меньше всего ему хотелось бы ранить Орихиме тем, что он прекрасно всё видел и знал. Он понадеялся, что в этом она не подметит издёвку. Естественно, он ошибался.       Её губы дрогнули, и она неловко улыбнулась, прежде чем уголки рта опустились обратно. Она мгновенно уловила его посыл, и ей захотелось поскорее скрыться от его сожалеющего взгляда. Было невыносимо терпеть ещё больше жалости к себе, и почему-то от того, что это чувство исходило именно от него, практически незнакомца, оно было особенно мучительным.       Будто прочитав это желание сбежать в её лице, он автоматически схватил её за руку, куда сильнее, чем сам того бы хотел. Урахара тут же смягчил свою хватку, как только увидел лёгкий испуг на лице Иноуэ. Её глаза только лишь опасливо скользнули к пальцам, державшим руку, но сама девушка продолжала стоять, так и не отдёрнув её.       — Не уходи. Я идиот.       Его ладонь медленно скользнула от предплечья Орихиме к запястью, оставляя после себя дорожку мурашек. Он посчитал, что она тотчас уйдёт, но вновь ошибся в собственном суждении. Ему только предстояло узнать, сколько раз он будет ошибаться на её счёт.       Иноуэ не совсем понимала, почему согласилась остаться, почему так послушно следовала за Урахарой, куда бы он не вёл её. Они миновали тёмный коридор и пустующую комнату хозяина, и пусть мимолётно, но в глаза Орихиме бросилось, какой безликой та была. Пока она смотрела на его широкую спину, светлые волосы, помятые брюки, внутри всё колотилось.       Кисуке вышел на веранду заднего дворика и махнул рукой на ступеньки.       — Присаживайся здесь. Мне кажется, на свежем воздухе куда лучше, чем в моей тоскливой комнате.       Он опустился вниз, девушка — следом за ним. Он с удовольствием подал бы ей руку, но переживал, что подобный жест вряд ли будет комфортным для неё. Места было не так много и их ноги на мгновение соприкоснулись, инстинктивно Орихиме отвела колени немного в сторону. Урахара не придал этому никакого значения, расставляя взятые с собой кружки и саке.       — Может быть чаю?       Пока Урахара готовил напиток, то размышлял, зачем же он попросил её остаться. Хотел сам выговориться или дать возможность выговориться ей? Скрывал ли он от себя какой-то мотив? Потерял рассудок от утраты? Пусть умом он и старался объяснить себе логику собственных действий, сердцем он уже давно всё понял, и мысль эта ему претила, внутренне он отдалился от подобной безрассудицы. Хотелось смахнуть с себя это наказание, как непрошенную пылинку. Какой абсурд — чувствовать это к ней.       Дорога обратно показалась ему длиннее обычного, а вернувшись с чаем, он застал лишь одинокую веранду, будто бы Орихиме ему просто померещилась. Он немного постоял вот так, с кружкой чая в руках, пока внезапно не усмехнулся, поднимая взор кверху. Тучи, откуда ни возьмись, заполнили небо и теперь грозно возвышались над ним. Горячая жидкость покинула края кружки и попала ему на пальцы, он цыкнул и бережно подул на ноющее место.