По воле твоей

7 лет назад

      На окраине Каракуры, вдоль невысокого холма, который зарос бурьянами и едва приметными на их фоне фиалками, что подняли маленькие фиолетовые головки вверх к солнцу, точно купаясь в его лучах, стояло кладбище. Собравшиеся вокруг него высокие ели и распустившийся клён боролись за стоявший в воздухе аромат, переменчиво напоминавший то лето, то зиму; деревья выстроились таким образом, что перекрывали вид на магистраль, и только шум автомобилей давал понять, что она рядом. У конца главной подъездной дорожки, если свернуть налево и пройти всего несколько минут, можно было найти три памятника, что стояли немногим ближе друг с другом, чем остальные; у их подножия вазочки с уже давно потерявшими жизнь цветами, между ними стояла одна подставка для благовоний, а над ними — всё ещё растущая сосна. Вокруг, повсюду сотни таких же, практически идентичных, отличавшихся одними лишь именами и датами, памятников.Прежде чем достать завянувшие лилии, она подняла голову к небу: тёмные тучи полностью окружили город и грозно нависали над её макушкой, предвещая ливень; только вдали, там, где небо, казалось, соприкасалось с землёй, виднелась ясная голубая полоска спокойного неба. Стояла такая духота, что создавалось впечатление, будто сам воздух сделался липким, поэтому она наспех заплела волосы в косичку, чтобы они не мешали.       Она решила поторопиться и осторожно отложила старые букеты в сторону, избавилась от позеленевшей воды в вазах и налила в каждую свежей, поставила новую пару цветов, зажгла сандаловое благовоние и, наконец, подстелив под ноги небольшое принесенное с собой покрывало, села на него и сперва приступила к молитве, а затем и к долгому откровенному монологу.       — Сора... Братец, всё, как всегда, замечательно. Не волнуйся, я много занимаюсь, много ем, сплю и даже успеваю ходить на подработку. Орисава говорит, что моё расписание навивает на неё скуку, она сердится, что мы стали мало видеться вне школы, потому что мы обе заняты делами. Это всё от того, что близятся выпускные экзамены, и уходит много времени на подготовку. Иногда... Иногда мне бывает одиноко.       Она выдохнула, пожала плечами, будто сбрасывая с себя тяжесть, которую мог ощутить любой человек, который жил совсем один.       — Я всё так и не сказала о своих чувствах Куросаки, братец. Мне кажется... мне кажется, я не сумею. Ах! Как же тяжело влюбляться! Помоги мне набраться уверенности, Сора, умоляю. Я хочу быть смелой и решительной, как мне этому научиться?       Умоляющим взглядом посмотрев на памятник своего брата, она прикусила губу и прошлась рукой по волосам.       — У меня получится? — неуверенно задалась вопросом Орихиме. — Получится ли? — в её голосе послышалось ещё большее сомнение, такое, от которого непременно становилось грустно.       Пожалуй, подобную неуверенность, граничившую с экстравагантными и редкими приступами смелости она унаследовала именно от старшего брата, который был так же мягок, простодушен и весьма сердечен, как и сама Орихиме, впитавшая от него эти редкие качества. И даже то, что позже Соре пришлось принимать не малое количество решений в одиночку, когда он и сам все ещё оставался всего лишь подростком, никак не повлияло на способность быть твердым и определённым. Внутри он всегда оставался тем же маленьким мальчиком, которого бил и ненавидел за само его существование пьяница отец, которого никогда не защищала собственная мать, что и сама стала жертвой царившей в доме тирании, который перенёс издевательства в школе, который был обделён правом оставаться счастливым ребенком по халатности и безразличии других.       За закрытыми дверьми скрывались ужасы, невидимые для посторонних, и когда оба родителя погибли в довольно банальной автомобильной аварии по вине пьяного отца, у их могил сострадательно, душещипательно плакали те, кто знал их только вне тех самых дверей, плакали все, коллеги, друзья, родные, Орихиме, но не он. Сора сознательно не осмысливал произошедшее, но одно знал наверняка, — в уголке души он был, пожалуй, счастлив и доволен. Порой, в трудные минуты, отвратительное чувство стыда подкрадывалось к нему за эти непростительные мысли, за это неуместное ликование. Как мог он радоваться смерти отца, пусть тот и был ужасным человеком, который запирал своих детей в комнате без еды в качестве наказания? Как мог он чувствовать облегчение? Как мог он не проронить ни слезинки на похоронах? Что он за человек, если чувствует так?       Когда подобные мучительные вопросы не тяготили его воспалённое сознание, он ощущал лёгкость и спокойствие, которых он никогда прежде не испытывал, особенно находясь дома. И такая огромная ответственность, как забота о младшей сестре, не угнетала его. Скорее наоборот, в какой-то степени он был бесконечно счастлив, что она никогда не почувствует того, что все эти годы ощущал он. Он надеялся, что станет идеальным человеком, настоящим примером для Орихиме. В сердцах и слезах он буквально пообещал себе, что так и будет. Читая ей сказки, готовя еду, обучая языкам и математике, забирая её со школы, принимая самые нежные и тёплые объятия, он чувствовал себя самым живым и самым важным человеком на свете. Для этой светящейся улыбки Сора был готов быть кем угодно и чем угодно, и, несомненно, так и было.       Именно потому Сора стал самим божеством для неё. Не помнившая ничего о своих родителях, кроме как то, что её отец был весьма высоким и крупным человеком, а мама — обладательница огненно-рыжих волос, она с почтением убиралась на их могилках, но настоящее благоговение и одновременно невыносимую тоску и боль она испытывала только по ушедшему из этого мира брату.       Орихиме слабо улыбнулась и ласково провела рукой по его памятнику. Вздрогнув от внезапно похолодевшего воздуха, она вновь подняла голову вверх, и первые несколько капелек дождя упали прямо на щёки.       Несмотря на прошедший ливень, следующим днем в кабинете выпускного класса вновь стояла непереносимая жара. Открытые настежь окна пропускали едва облегчающий обстановку ветер, отчего шторы точно дышали под его равномерным и слабым дуновением. Солнечные лучи путались в волосах учеников и сияли на их лицах, призывая щурить взгляд, прикрывать глаза рукой, а то и вовсе отворачиваться. Тут и там немного расстегнутые вороты рубашек, кое-где подкатанные рукава, заплетённые к верху волосы улучшали нетерпимость от жары.       В последние недели стоял невыносимый зной, бездомные собаки едва помещались в тени, умирая от жажды, старички прятались у себя дома, прохожие спасались переносными фенами и веерами. И хотя Иноуэ Орихиме весьма редко потела, сегодня она ощутила, как маленькая капля пота заструилась под рубашкой и скользнула в пупок. Она неспешно провела ладонью по животу, тем самым избавляясь от водянистой дорожки. Когда она вновь вернула взгляд к Орисаве Тацуки, то в её карих глазах тут же появилась теплота и мягкость.       Орисаву объединяло множество важных, в большинстве своем подростковых воспоминаний с Иноуэ: первая беседа о менструации, первая отвратительная стрижка, сделанная собственноручно во время их общей ночёвки, первые секреты, первые признания, точно, как и первые беседы о их семьях и трудностях, которые могут переживать только девочки-подростки по всему миру. Несмотря на их удивительные различия между собой, обе девочки росли рука об руку, вместе познавая этот мир кусочек за кусочком. Будто инь и ян, они слились в крепком союзе, притянувшись своей непохожестью в том, чтобы дополнить и сбалансировать друг друга. Орисава отличалась восхищающей бойкостью духа, взрывным характером настоящей воительницы; с твердым мнением обо всём на свете и непоколебимой уверенностью в этом самом убеждении, она, обладая лидерскими чертами, сумела бы вести за собой целую армию единомышленников ничуть не хуже самого Наполеона. Её энергии вполне хватило бы на них обоих, и Орихиме без конца восхищалась ею, мечтая обладать таким же стойким духом, в то время как Орисаве совсем иногда хотелось хотя бы ту капельку искренней доброты, которой обладала Иноуэ.       Орисава увела взгляд от своего друга по карате клубу и посмотрела на Иноуэ, та уже успела отвернуться и немного отстранённо, точно в голове не было ни одной мысли, глядела в пространство. Ничуть не хуже Орихиме Тацуки помнила вчерашнюю дату, поэтому она довольно быстро догадалась, что опухшие и покрасневшие глаза подруги, лёгкая потерянность и отпечаток невыраженной боли были напрямую связаны с годовщиной смерти её старшего брата. Несмотря на то, что девушки обсуждали практически всё на свете, уход Соры оставался темой, которую Орихиме старательно избегала, а Тацуки, в свою очередь, ни за что бы не осмелилась надавить на неё, она понимала, что невозможно объяснить чьё-либо самоубийство, даже самому себе.       Они встретилась глазами и слабо улыбнулись.       — Иноуэ? — их переглядывания перебил спокойный и нежный голос.       В своей помятой и раскрытой рубашке, что открывала вид на белоснежную футболку, перед ней стоял Куросаки, его взгляд выдавал волнение, возможно даже какое-то смущение. Он поглядывал в стороны, пытаясь определить не подглядывает ли кто-нибудь за ними, и, словно убедившись в этом, решился продолжить, посмотрев прямо ей в глаза, отчего её сердце мигом застучало быстрее.       — Я хотел сказать, что... — вновь растерянность и неловкость овладели им.       Она внимательно ждала, стараясь не давить на него ни испытующим взглядом, ни вопросами.       — Надеюсь, что ты в порядке.       На мгновение её дыхание прекратилось, застряв в животе и лёгких, она не смогла спрятать удивлённость в своих глазах.       — Конечно, — автоматически соврала она, как только живот расслабился, выпуская из себя застрявший воздух. Угловато улыбнувшись ему, она старательно не давала понять, что прекрасно знает, о чём была его речь. Практически ни с кем и никогда она не обсуждала Сору, тем более не напоминала о дате его смерти, поэтому она совершенно растерялась. Разве он помнил эти детали, и почему именно сейчас сказал об этом, спустя многие годы?       — Орисава и я подумали, что тебе не захочется быть одной сегодня, — вдруг добавил он, краснея.       Орихиме проглотила тревожный ком в горле. Меньше всего на свете она бы хотела, чтобы Сору обсуждали, чтобы касались его своими грязными словами, подлыми мыслями или осуждающими воспоминаниями. Они помнят, и это разбивало ей сердце. "Они не знают тебя, они не знают, о чём говорят", — вспомнились ей её собственные мысли, когда на отпевании все повторяли одно и то же, те же глупые слова о том, каким он был человеком, каким казался, и которым на самом деле не был. Они считали его ненормальным. Она вдруг почувствовала себя преданной. Неужели Тацуки обсуждала это с Куросаки? Для чего? И, если так и было, что именно она говорила?       Она напряженно смотрела на Ичиго, и внутри образовалось такая тяжесть, будто тёмная мгла расширялась внутри, поглощая всё на своём пути. Вот уже долгое время он занимал особенное место в сердце девушки, о чём не знал ни один живой человек, даже Орисава, которая теперь беспокойно переглядывалась с ним. Откровенно говоря, Куросаки, обделенный внимательностью, ни за что в жизни не заметил бы, что стал предметом глубоких чувств своей, как он считал, подруги детства, а потому он относился к Иноуэ так, как если бы она была одной из его младших сестер. Девушку это не особенно удручало, она покамест и сама не знала, как справиться с этими чувствами, которые с такой силой нахлынули на неё. Воспитанная историческими любовными романами она чувствовала себя вдохновлённой из-за первой волнующей влюбленности, ожидая, что та станет и самой последней, как это часто случалось в прочитанных ею книгах. Ей только предстояло узнать, что в жизни такого практически не бывает.       Обычно её чувства проявлялись в слегка румяных щеках, сбивчивом лепете, мягком тоне голоса, — всё это оставалось совершенно незамеченным Ичиго, который всегда был сосредоточен на чём-то ином, о чём ей стоило только лишь догадываться. Однако сейчас её лицо словно окаменело, вспышка смятения пробежала по всему телу. Он молча выжидал какой-то реакции, слов, которые застряли на кончике языка.       — Орихиме, Куросаки говорит, что теперь работает в магазине своего дяди, мы обязательно должны навестить его, — решив вмешаться, Орисава придвинулась к подруге, заметив озадаченность той и ласково прикоснулась к её плечу, — что скажешь? Он говорил про какое-то американское мороженное, — мечтательно добавила она, прекрасно зная о том, что у подруги была особенная любовь к сладкому.       — Конечно, — суховато согласилась Орихиме, будто совсем не понимая, на что давала своё согласие.       Орисава подметила её озадаченность и почувствовала укол совести.       — И всё-таки, что надоумило тебя пойти на эту подработку? Совсем скоро выпускные экзамены... — она наспех переменила тему, обратившись к Куросаки, будто всем своим взглядом приказывая избавиться от этого жалеющего взгляда, которым он оглядывал Орихиме.       — Отец меня отправил помогать моему дяде, — как можно более беспечно ответил он, откашлявшись.       Застряв над размышлениями, Орихиме не спешила и не хотела встревать в разговор, поэтому молча наблюдала за ними, пока друзья обсуждали планы о будущем. И Орисава, и Ичиго оба говорили о нём, о неизведанном, слаженно и уверенно, зная наверняка, чем хотели заниматься, вплоть до того, сколько времени уйдет на то, чтобы добиться всего того, о чём они мечтали. Ей нечего было говорить, поскольку для неё будущего не существовало, ни мыслей о нём, ни идей, ни мутного представления, только лишь холод в желудке и тяжесть в каждой клеточке тела. Она всегда чувствовала смущение и собственную ненормальность от того, что у неё не было никаких планов. Взросление казалось ей чем-то пугающим, чем-то, что превращало людей из мечтателей в неудачников, из вдохновленных жизнью в самоубийц. Что-то внутри хотело бы остановить время, чтобы оно не превратило её саму в нечто похожее.       — Орихиме, если не хочешь идти сегодня, то ничего страшного, — сочувственно посоветовала Тацуки, которая постоянно поглядывала на неё, всем телом ощущая смущающую тревогу.       — Всё в порядке, — она подарила светлую улыбку, как бы ободряя подругу, соврав и намекнув на то, что вчерашний день не тяготит её. Орисаве пришлось ретироваться, и она боязливо ждала разговора с подругой весь оставшийся день, который никогда не состоялся, сжавшись, как скомканная бумага, брошенная в уголок сознания Орихиме.       На пути в магазин к ним присоединились общие друзья: чрезвычайно шумный и с простоватым, всё выдающим выражением лица Кейго, вечно того подкалывающий, близкий товарищ Мизуиро, молчаливый Садо и сверхосуждающий всех и вся Урюу Исида.       Она неосознанно держалась поодаль ото всех, не переставая думать и думать. О Соре, о себе, об Ичиго и Орисаве. Они смешались клубком, переплетаясь между собой, путаясь, терзая своими вариантами. Она жалела о том, что решила пойти сегодня вместе со всеми, ведь на самом деле ей не терпелось остаться наедине.       Когда они приблизились к магазину, Иноуэ пришлось остановиться, чтобы поправить скатившийся гольф. Внутри было практически невозможно ничего разглядеть. Школьники заполнили собой большую часть помещения, теснясь между рядами с крупами, мясом и овощами. Стоял оживленный шум, кто-то болтал про американское мороженное, в нетерпении его попробовать, кто-то схватил с полки огромную пачку лапши быстрого приготовления, размахивая ею, Орисава пыталась перекричать всех, угрожая жестокой расправой за такое ужасное поведение, Ичиго и Исида тяжело вздыхали, переглядываясь.       Орихиме не могла не ощутить, как вдруг внезапно этот самый шум проник в неё своим теплом, успокаивая её, приклеивая к настоящему моменту подальше от тревожных мыслей. Создалось впечатление, словно она смотрела на всех откуда-то сверху, пытаясь запечатлеть этот момент. Уголки губ поднялись вверх, растворяя напряжённую гримасу. Время замедлилось, как и её размеренное дыхание.       Сквозь разделяющие ряды, выше кричащих голов и голосов, сквозь жалкие сантиметры и шум работающих морозильников, его взгляд нашёлся с её. Время окончательно остановилось. Мир вдруг стал ярче и яснее. В тот момент это и случилось.       Тёмный рыцарь, которого она больше никогда не думала встретить, завораживающе глядел прямо в её чудесные глаза. На его лице, которое сперва было озарено удивлением, тут же появилась слабая ухмылка, которую Орихиме никак не смогла разгадать. Она залилась румянцем, впервые ощутив сильное сердцебиение, которое принадлежало ещё кому-то, кроме Куросаки. Такая неожиданная реакция сбила её с толку.       Она тут же отвела глаза от этого прожигающего взгляда и поспешила спрятаться за рядом молочных продуктов, но не прошло и десяти секунд, как она ощутила его могущественное присутствие около себя. В тот день он сократил то гигантское, немыслимое расстояние между ними, не оставляя ни миллиметра, будто пытаясь слиться самой душой.       — Кто бы мог подумать, что я вновь увижу тебя?