Chiaroscuro

Сад у Тома был безупречен. Не как у Гермионы — с растрёпанными клумбами, одичавшей лавандой и земляничными грядками, где всё росло, как хотело, жило своей волей, что, признаться, мне всегда нравилось. Здесь же всё было выстроено с чётким расчётом. С какой стороны ни взгляни — везде симметрия. Живые изгороди пострижены до миллиметра, гравий на дорожках аккуратно прочёсан. Ни единого сорняка. Каменные бордюры окаймляют клумбы, и даже цветы — каждый подобран идеально, подходит по оттенку, вписывается в композицию. Всё казалось застывшим, выверенным — как будто природа, подчинённая чьей-то воле, превратилась в архитектуру. В этом совершенстве было что-то странно притягательное, неуютное, но гипнотизирующее. Эта особенность влекла меня. Шаги звучали глухо, будто сад гасил каждый звук, не желая нарушать порядок. Я шёл медленно, разглядывая лавр, жасмин, стройные кусты роз — и вдруг заметил: у самого края дорожки лежал одинокий бутон, пыльно-розовый, сорвавшийся с ветки. Словно случайная ошибка. Тонкая трещина в идеале. Солнце клонилось к горизонту, не спеша. Я закурил — медленно, жадно. Дым обжёг горло, как всегда. Первая затяжка — и всё внутри немного успокаивается, отступает. Горечь табака плотная, чуть вяжущая, с приторным шлейфом вишни, который остаётся в носу и на губах. Я прошёл чуть дальше, сошёл с дорожки. Под ногами — упругая, прохладная трава. Сел у основания старого дерева, возможно, платана: его ветви тянулись вверх и в стороны. Ствол — массивный и холодный. Я откинулся на него спиной, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки рельеф коры. Тишина здесь была особенная. Не мёртвая — умиротворённая. Недалеко от меня жужжала пчела, журчал ручей, листья шелестели от легкого ветра. Мне вдруг показалось, что сад умеет шептать. С того спокойного дня в компании друзей прошла неделя. Как быстро этим летом бежит время. Я закрыл глаза. Сделал ещё одну затяжку. Медленно выдохнул. Это был покой с привкусом ожидания, с лёгким налётом беспокойства. Того самого, которое приходит не от пустоты, а от предчувствия будто что-то должно случиться, но ты пока не знаешь что. — Ты можешь испачкать штаны, — прошептал кто-то над ухом.  Драко. Я не пошевелился. — Они тёмные. Никто не заметит. — Да, конечно, — он опустился рядом, но не сел на землю. — Честно, сам бы сюда лёг, но боюсь оскорбить перфекционизм Тома. — Я не хочу туда идти, — выдохнул я, поворачиваюсь к Драко. — Прекрасно понимаю, — отозвался он после паузы. — Но ты всё равно пойдёшь. И я тоже. Я сделал новую затяжку. — Надеюсь, ты хотя бы переобуешься, когда встанешь. Сандалии на приёме — это уже протест, почти бунт. Я пожал плечами, не ответив. Поднялся, стряхнул траву с брюк. Увидел тёмное пятно у колена — почти незаметное, но всё равно режущее глаз. Пришлось вернуться в комнату. Пальцы пробежали по ряду рубашек — выбрал светлую, в тонкую полоску. Натянул другие брюки, провёл ладонью по ткани. Пшикнул немного духов на запястье, чтобы заглушить запах сигарет. Когда я снова вышел на улицу, сад уже утонул в полумраке. Поднялся по широкой лестнице из светлого камня, ведущей ко входу в парадную часть виллы. В небе зажглись первые звезды. Внутри всё утопало в мягком, не холодном свете — золотистом, приглушённом, без резких бликов. Он разливался с подвесных ламп и отражался в стекле. Эта сияющая теплота спасала от сырости, что начинала просачиваться с улицы, укутывала, словно плед, и заставляла на мгновение забыть, что снаружи вечер, и воздух уже прохладнее, чем несколько часов назад. Зал был просторный, с высокими потолками и арочными окнами. Стены, выкрашенные в светло-песочный оттенок, с лепными панелями. Пахло чем-то сливочным, вином и розмарином. В центре стоял длинный деревянный стол без скатерти. На нём — дощечки с ломтиками зрелого пармезана, камамбера и козьего сыра; рядом лежали груши, грецкие орехи и мёд в маленькой стеклянной пиале; и тёмно-янтарный виноград, с налётом, как будто только что сорванный с лозы. Хрустящие тосты с трюфельной пастой источали лёгкий грибной аромат. Запечённые овощи: сладкий перец, цукини, баклажаны, лежали вперемешку на широком блюде, немного подрумяненные и блестящие от масла. Пасту подали порционно в широких тарелках с соусом из сливок, чеснока и зелени. Запечённая говядина, курица с розмарином, тонкие ломтики прошутто, нарезкой лежали в керамических блюдах. Красное и белое вино наливали из стеклянных графинов. Я стоял у стола, не притрагиваясь к бокалу. Смотрел, как Луна показывает Гермионе что-то на телефоне. Как Драко изо всех сил пытается вывести Люциуса из себя. Как Рон поправляет воротник.  Все обменивались комплиментами и вежливыми улыбками, местами наигранными, но не раздражающими. Атмосфера, к удивлению, оставалась вполне терпимой: искренности, казалось, было больше, и это не давало утонуть в притворстве. Я сделал глоток рома. Он обжёг горло, оставил на языке сухой привкус — пряный, с лёгкой горечью. Вкус напомнил мне сад: табак, трава, вечерний воздух. И в этот момент в зал вошел новый гость.  Что-то изменилось. Почти незаметно, но воздух стал гуще, плотнее. Как перед грозой. Он шел медленно, будто лениво, но в каждом шаге ощущалась точность, уверенность. Бархатный костюм цвета вытертого индиго, серебристые волосы, зачёсанные назад. В руке — изящная трость.   Взгляд — холодный, острый. От таких людей не отводят глаз. Им подчиняются. — Геллерт Гриндевальд, — прошептал кто-то сбоку. У меня пересохло во рту. Я перечитывал его статьи, подчеркивал фразы, выписывал цитаты в дневник, который никому никогда не показывал.  Его голос — сухой, ироничный, звучал в голове всякий раз, когда я начинал новый рисунок.   Фанатизм — не то слово. Он был больше, чем ориентир. Больше, чем авторитет. Он был моим внутренним критиком, моим невидимым соавтором.   И теперь стоял передо мной.  Настоящий. В трёх шагах. Дышал тем же воздухом.   Я застыл, как вкопанный. Это было больше, чем восторг. Что-то сдавило грудь — странное, острое, почти болезненное. Гриндевальд выглядел именно так, как я себе представлял. И в тоже время, совершенно по-другому.  Его лицо…   Оно не выражало ничего. Ни интереса. Ни скуки. Ни раздражения, ни восхищения. И то, как Геллерт Гриндевальд держался, смутило меня.   Это не совпадало с образом, который я лелеял годами. Он прошел мимо, даже не замедлив шаг. И всё равно…   Я поймал себя на том, что хочу, чтобы этот особенный для меня человек обернулся. Хоть на секунду. Остановившись у вазы с гортензиями, Гриндевальд провёл пальцем по фарфору и тихо что-то сказал Тому. Внутри всё сжималось, стоило только взглянуть в его сторону. Том не ответил. Только кивнул. Коротко, жестко. Реддл был напряжен, это нельзя было не заметить. Для меня стало очевидно: они знают друг друга, и кажется в плохих отношениях.  К ним подошел Альбус Дамболдор.  Как обычно улыбался чуть шире, чем требовал момент. Эта улыбка показалась мне омерзительно вежливой.  — Добрый вечер, — сказал он. — Рад поздравить вас лично.   С ним я был знаком давно. Профессор Альбус Дамблдор — когда-то начальник моего отца, человек с безупречной репутацией. Он несколько раз приходил к нам домой, и каждый из этих визитов оставлял осадок, который я не мог объяснить. Внешне он был вежлив и обходителен. Улыбался, интересовался моими успехами, приносил редкие книги в подарок. Но когда я замечал его силуэт на пороге нашего дома, мечтал исчезнуть.  Он вызывал во мне отвращение — тихое, тяжёлое, которое росло год от года. Я не мог сказать, что именно во мне протестовало — голос, взгляд, манера наклонять голову, когда он задавал вопрос? Слишком ласковый тон? — Гарри, если будешь и дальше продолжать на них пялиться, они точно это заметят. Луна стояла рядом, будто появившись из воздуха. На ней было платье с тонкими бретелями, простое, цвета сливочного масла. Волосы забраны в небрежный пучок, на лоб спадало несколько прядей.  Я посмотрел на неё, и напряжение внутри немного сошло на нет. Не исчезло, но стало менее острым. Луна умела так — переключать.  Она чуть склонила голову и прошептала: — Я тут подумала… Кажется, ты меня заразил этой штукой — сравнивать всё подряд с картинами. Вот например сейчас, мне вдруг показалось что сегодняшний прием похож на «Тайную вечерю».   — Неужели?  — Ну, посмотри, — она махнула рукой в сторону длинного стола, где всё ещё звучали тихие разговоры и звякали бокалы. — Центр. Внимание. Символика. Разные люди, притворяющиеся, что им весело. Некоторые — действительно рады. А кто-то, возможно, предаёт кого-то прямо сейчас, даже не моргнув. Я усмехнулся, чуть натянуто. — Ты уверена, что не перебарщиваешь? — Абсолютно, — с искренней убеждённостью кивнула Луна.  Я хотел что-то ответить, но замолчал. В голове всплыли строки из статьи о картине Леонардо да Винчи. — Он долгое время не мог изобразить Иисуса и Иуду, — вспомнил я. — Слишком много в них было противоположного.  Луна кивнула, улыбаясь. — Именно. Я тоже читала об этом. Как он сначала нашёл молодого певчего — красивого, чистого. Написал с него Христа. А потом… три года спустя, увидел бездомного в канаве, спившегося, сломанного и изобразил с него Иуду. А они были одним и тем же человеком, просто в разные моменты. — Вроде, этот мужчина даже узнал себя. Подошёл к картине и сказал: «Я уже видел её. Только раньше я был Христом.» Луна смотрела не на меня, а куда-то за плечо. — Это правда. Так всегда. Добро и зло — не противоположности. Я сглотнул.   — Если ты сравниваешь этот ужин с «Тайной Вечерей» Кто же здесь Христос? А кто — Иуда? Она пожала плечами и странно посмотрела на меня.  Я оглядел зал.  Гости что-то бурно обсуждали, каждый развлекался как душе угодно. Некоторые дамы скрашивали время прекрасной едой. Джеймс, рассказывал толпе забавные случаи произошедшие во время написания статьи. Том стоял поодаль, со спокойным лицом, почти безмятежный, но пальцы крепко сжимали бокал. Люциус сдержанно улыбался отцу Лавгуд, явно пытаясь уйти от диалога. Гермиона что-то тихо шептала Рону. Гриндевальд же был в окружении людей, что столпились возле него; Дамблдор стоял недалеко и беседовал с Макгонагалл, но при этом внимательно следил за Геллертом.  Если Иисус и Иуда могут быть одним и тем же человеком… Кто в моей жизни Христос, пока не ставший Иудой? Мы молчали какое-то время, я даже ушел куда-то глубоко в себя, перестал различать окружающее меня пространство, пока не услышал знакомый голос. Повернулся. Северус Снейп стоял совсем близко, будто всё это время был в тени, выжидая самый подходящий момент для «нападения».  Мне резко поплохело. В животе — холод, будто выпил ледяной бамбл ранним утром. Пальцы вмиг онемели.  Случайно я словил его взгляд. Тут же сделал вид, что ничего не произошло, но уже было поздно. Я просчитался. Он подошёл медленно, не торопясь. — Гарри, — произнёс он, — Ты выглядишь... удивительно собранным. Даже не знаю, как к этому относиться. Я промолчал. Глубоко вдохнул через нос, пытаясь вернуть себе самообладание. Под ребрами неприятно ныло.  — Не волнуйся, — продолжил он. — Я пришёл не портить вечер. Просто не мог не подойти. Ты выглядишь... соблазнительно. — У тебя и вправду проблемы с границами, — тихо сказал я. Он усмехнулся. Самое противное во всей этой ситуации было то, что у нас был свидетель — Луна.  — А ты всё такой же острый на язык, когда пытаешься спрятаться. — Что ты вообще здесь делаешь? — Том и я... давние знакомые. И потом, я не мог пропустить такой прекрасный прием, раз на какое-то время задержался в Италии.  Я хотел ответить, но рядом вдруг оказалась Гермиона. Не знаю, откуда она взялась, возможно почувствовала, что пора? — Снейп, — сказала она спокойно, но в голосе я заметил еле скрываемую ярость. — Уходи. Он повернулся к ней. Медленно, как кошка, заметившая движение. — Грейнджер. Всегда под рукой, если Гарри нужно спасать. — Хватит. — Вы оба такие предсказуемые. Даже сейчас. — Он наклонился ближе, нависая надо мной, — Интересно, сколько ещё ты будешь держаться? Я отступил на полшага. Руки подрагивали. Я сжал кулаки. Бокал поставил на ближайший стол, иначе бы он выпал. — У вас все в порядке?  Том. Голос такой низкий и обволакивающий….  Я запрокинул голову, прикрыл глаза. Вдох. Выдох. Медленно повернулся к нему. — Все хорошо, — стараясь сдержать эмоции сухо ответил на его вопрос.   Выражение лица Снейпа дрогнуло. Едва заметно. — Просто разговор, — спокойно подтвердил он. Молчание. — Тебя просила подойти одна милая дама, сказала что-то о вашей совместной работе. Буду премного благодарен если ты удалишься. Северус что-то хмыкнул. Потом кивнул, небрежно, развернулся и быстро ушел. Почти сразу растворившись среди гостей. Том посмотрел на меня. — Еще раз спрошу, все в порядке? — уточнил шёпотом. — Да, — сказал я, но интонация вышла странной. Мои уши горели от стыда и унижения.  Он не стал ничего добавлять. Лишь посмотрел мне в глаза и мягко улыбнувшись, сделал неопределенный жест рукой, повернулся и ушёл обратно в зал. И только после того, как его спина скрылась за спинами гостей, я понял, насколько меня штормит. Луна протянула бокал. — Это с розмарином, — сказала она. — Успокаивает. Я сделал глоток и поперхнулся. — Он умеет тебя расшатывать, да? — спросила она. — Ага.  — Но молодец. Хорошее самообладание.  Гермиона кивнула.  — Согласна. Я бы уже его ударила, а ты — просто молча выдержал. Я не ответил — знал: всё бы рухнуло, не появись Том. Но меня удивило то, как мало во мне осталось злости. Только усталость. И пустота. Когда вечер стал подходить к концу, Том и Джеймс вышли в центр зала. Том постучал по бокалу ложечкой, и все голоса смолкли. Чуть улыбнувшись, громко произнес: — Спасибо вам всем, что пришли. Сейчас мы с Джеймсом погружены не только в жаркие споры на счет статьи, но и в честный, порой мучительный поиск истины… Они с моим отцом еще долго что-то рассказывали гостям.  Я решил что с меня хватит и медленно двинулся вглубь дома мимо винтовой лестницы и колонн, пока не оказался на балконе. Дверь туда была приоткрыта — я просто толкнул её плечом и вышел. Он был небольшой, полукруглый, с коваными перилами и каменным полом, вытертым временем. За ним раскидывался ночной пейзаж, будто сошедший с живописного полотна. Озеро внизу сияло гладким, слегка рябящем зеркалом. В нём отражался тонкий месяц и множество звёзд. Горы стояли темные, размытые, как угольный набросок. Воздух прохладными порывами раскачивал деревья.  Я услышал шаги сзади.  Обернулся. Том двигался быстро и точно. Не слышно. Рука легла мне на локоть.  — Кто он тебе? — спросил он, наклоняясь ближе, почти выдыхая этот вопрос в сгиб шеи.  Тихо. Без эмоций. Но с подтекстом, слишком прямо. Я моргнул. — Снейп? — все внутри меня горело: разум, легкие, сердце. Находясь в прострации из-за разговора с Снейпом, я не сразу осознал, что Том стоит непозволительно близко.  Он не ответил. Только чуть кивнул. Сглотнул. Горло саднило. — Бывший, — сказал я. — Мы были вместе какое-то время. Давным-давно. Я... с трудом его перевариваю, если честно. Он пристально смотрел, как будто искал в моих словах какую-то свою истину. — Понятно, — тихо произнёс Том. Его пальцы медленно скользнули по ткани — от локтя к запястью. Лёгкое движение. Я замер. Шум в ушах. Тепло, расползающееся от места прикосновения по всему телу… Том отпустил руку. Спокойно. Как будто ничего не произошло. — Спасибо за честность. Он пошёл обратно к оставшимся людям. А я остался на месте. Кровь стучала в ушах. Я оперся на холодные перила, чувствуя как от затылка до кончиков пальцев дрожал.  Порыскав в карманах, нашёл зажигалку и достал сигарету. Снова закурил. Мир вокруг замедлился. Я смотрел в темноту и не знал, как быть дальше.