Chiaroscuro

— Давай поедем в Ватикан! — Драко уговаривал меня уже добрые полчаса. И не только он. Все будто сговорились. Коллективным решением вынесли вердикт: хватит мне сидеть в своём уютном уголке страданий, пора вытаскивать Гарри Поттера наружу к солнцу, толпам туристов и летнему зною.  После того вечера я напрасно надеялся, что что-то изменится. Но к счастью или к сожалению, а скорее всё же к сожалению, ничего не поменялось. Мой персональный дьявол благополучно не замечал меня. Из вежливости говорил «Доброе утро, Гарри», «Спокойной ночи, Гарри». Я продолжал за ним наблюдать, как прежде по утрам, в полусонной тишине, делая наброски, ловя его движения и выражения лица. Каждый день замечая новую деталь. Во-первых, на его рабочем месте царил идеальный порядок. Стопки бумаг лежали строго слева, справа — старинная изящная лампа. Ещё правее — пара ручек и ноутбук, безупречно параллельно краю стола. Но больше всего мне нравилась ваза с цветами, которые он менял каждые пять дней. Букеты всегда были необычные, непростые по композиции, с интересной цветовой палитрой.  Во-вторых, перед тем, как начать работу, (просыпался он где-то около шести утра) Том поливал растения в расписанных глиняных и мраморных горшках, стоявших по всему балкону.  Я полюбил смотреть, как он это делает: как слегка хмурится спросонья, щурясь из-за лучей солнца, но всё равно ухмыляется сам себе, уголками губ, едва заметно. — Гарри, тебе правда нужно развеяться, — и Гермиона туда же, подключилась с таким видом, будто это и правда могло бы мне помочь.  — Я подумаю… — пробормотал, зарывшись лицом в подушку. — Мы уже знаем, как ты "думаешь", — фыркнул Драко. — Да, ты же просто продолжишь ходить кругами по саду, как привидение эпохи романтизма, а за этим наблюдать…Честно? Ужасно, — добавил Рон. — Не вижу ничего плохого в привидениях эпохи романтизма, между прочим, — мягко заметила Луна, появляясь в проёме с чашкой чая. — на мой взгляд, в этой поездке, Гарри, ты не только отвлечешься, но и сможешь все хорошенько обдумать, сделать выводы и может что-то понять. — Например? — спросил я. — Сам поймешь… — сказала она, — И вдруг тебя муза посетит, после посещения Сикстинской капеллы?  Такого напора я долго не выдержал и неохотно согласился.  Утро следующего дня наступило быстро.  Встал я рано и долго стоял на балконе босиком, прислонясь плечом к косяку. Воздух был ещё прохладным, с ночной свежестью. Сад был окутан туманом.  Но Тома не было. Я бросил взгляд на стол, где всегда аккуратно лежали бумаги и стояли свежие растения. Пусто. Ни одной чашки с недопитым кофе. И кажется, я бы запомнил, если бы вчера там был подсолнух — сейчас он стоял в вазе, высокий, яркий. Значит, он был здесь утром. Собирался медленно. Перебрал рубашки, и определившись с сегодняшним настроением, выбрал светло голубую. Потянулся за кулоном на полке с книгами. Надел. Собрал рюкзак, кинул туда блокнот, карандаши, бутылку воды. Выйдя на улицу, не сдержавшись, воскликнул: — Пожалуйста, скажи, что это шутка! Я смотрел на огромный, глянцевый, черный минивэн. — Нет, это стиль, — объявил Блейз, выглядывая из окна. — Идеален для  транспортировки влюбленных художников.  — Господи, вы ему уже все растрындели? — Естественно, они мне все растрындели, — весело мне подмигнув, ответил этот несносный балбес.  — Я занял место сзади, ты садись вперёд, — сказал Рон. — Или хочешь быть между Гермионой и Драко? — Впереди я хотя бы могу сделать вид, что больше с вами не разговариваю, — наигранно буркнул я и залез в салон. Луна включила сборник итальянских опер и начала мурлыкать под нос арии.  — Это Россини, — сказала она вдруг, когда заиграла очередная увертюра. — Верди, — возразила Гермиона, не отрываясь от гида. — Пуччини, — вставил Блейз, неуверенно. — Нет, нет, это определённо Россини, — Луна склонила голову, улыбнувшись.  — Я лично делаю ставку на Паганини, — хмыкнул Блейз. — Даже если это вообще не он. — Паганини не писал опер, — вздохнула Гермиона, наконец оторвавшись от телефона. — Но спасибо за участие, Блейз. — Да пожалуйста.  Мы ехали по выложенным булыжниками улицам Рима, мимо лавок с фруктами, цветущих балконов, случайных синьор с тяжелыми сумками.  Где-то между сэндвичами на заправке и спором, сколько раз Пуччини женился (по версии Луны и Блейза — три, по версии Гермионы — ноль), мы наконец доехали до Ватикана. Улицы галдели языками всех стран мира, а туристы стекались к музеям, как ручейки в реки. Я вылез из машины, щурясь от света, и впервые за несколько дней почувствовал себя почти... нормально? Этот странный, шумный, тёплый день словно приоткрыл дверь в другое состояние — не весёлое, но более живое, чем то, в котором я находился последнее время.  — Давайте сначала кофе, — предложила Гермиона. — Без него, никакого искусства. Мы зашли в небольшое непримечательное кафе на углу. Внутри было прохладно, пахло свежей выпечкой, чем-то травяным, может шалфеем или тимьяном. И конечно, в воздухе витал знакомый глубокий аромат арабики. За стойкой стоял пожилой бариста с абсолютно невозмутимым лицом человека, который уже видел тысячи таких, как мы. Заняли столик у окна. Луна заказала себе мятный чай и какой-то необычный десерт. Я же решил выпить эспрессо, с сладко-кислым лимонным чизкейком.  Рон с Блейзом устроились рядом и начали перешёптываться, обсуждая, стоит брать панини или пасту. В какой-то момент Блейз ткнул Рона локтем, и тот, смеясь, попытался схватить его за руку, но, конечно, уронил меню. Они оба тут же наклонились за ним, столкнулись лбами, и какое-то время просто сидели так, глупо улыбаясь. Я отвернулся, чтобы не мешать своим нетактичным вниманием — у них сейчас была та самая фаза: всё в первый раз, даже обычное касание. Драко и Гермиона сидели напротив, переговаривались о чём-то вполголоса. Вроде бы спорили о периоде маньеризма, но с таким напряжением в голосах, будто решали личную драму. Я смотрел на них и думал: неужели они и правда влюблены? Или у них уже что-то было? Или вот-вот будет? Эти мимолётные взгляды, которые они будто случайно ловили друг у друга… Заставляли меня всерьез задуматься над своим предположением.  — Кстати, — сказала Луна, аккуратно разворачивая салфетку. — Знаете, что у Сикстинской капеллы не было крыши? — Что? — одновременно отозвались Гермиона и Драко. Их маленькая напряжённая дуэль на время прервалась. — Без шуток, — кивнула она. — Сам Сикст IV хотел, чтобы капелла была не только церковью, но и крепостью. Поэтому верх был с бойницами. Кровлю сделали позже, чтобы защитить фрески. — Стратегично, — сказал Рон, пытаясь сдержать зевок. — Прямо арт-крепость. — А вы знали, — вмешалась Гермиона, — что размеры капеллы повторяют Храм Соломона? — Конечно знал, — Драко фыркнул. — Все уважающие себя снобы это знают. — А ты себя уважаешь? — Конечно, — спокойно отозвался он. — А ты — меня? На мгновение повисла пауза. Вилки слегка скрипнули о тарелки.  — Боже, прекратите, — пробормотал я, потянувшись за чашкой. — Не делайте это здесь. — Что — «это»? — Драко вскинул бровь. — Спорить? Или флиртовать? Потому что мне уже самому сложно отличить. — Именно, — отозвался я. — Это не флирт, — резко сказала Гермиона и закатила глаза. — Ага, — Рон сделал глоток своего напитка (что-то алкогольное с утра пораньше). — У нас с Блейзом тоже «не флирт» начался месяц назад, а мы ведь просто спорили о тосканской кухне. — И закончилось это… — многозначительно подёргав бровями, хмыкнул Блейз. — Мои поздравления, — раздражённо пробормотал я, с каким-то внутренним злорадством видя, как краснеет Гермиона. Любовь — странная вещь. Она кажется такой громкой, отчётливой, как фанфары, как вспышка света. А на деле — тишина. Долгая. Вязкая… Иногда в ней кто-то говорит тебе «я тебя люблю», а ты не слышишь. А иногда — никто не говорит ничего, но ты ловишь взгляд и чувствуешь, будто падаешь. Как тогда в саду. Как каждый раз, когда он просто проходит мимо и делает вид, что не замечает. Я смотрел на Рона и Блейза и невольно ловил себя на том, что завидую. Не самому Рону, не даже их влюблённости, а этой простоте. Там всё на поверхности: взгляд, смех, прикосновение. Никаких масок, никаких догадок. Не нужно выстраивать теории, переслушивать интонации, считывать молчание. А у нас с Томом, если у нас вообще что-то есть, всё иначе. Всё между строк. Все чувства — зашифрованы. Он может коснуться моего локтя и уйти, ничего не сказав. Может смотреть так, будто я — всё, что он видит, а потом не смотреть вовсе. Иногда я думаю: может, он действительно ничего не чувствует? А может боится. Или хуже... Не считает нужным что-то объяснять.  — ...и поэтому Папа Сикст хотел сделать капеллу не только церковью, но и крепостью, — донёсся голос Луны.   — Ага, это ты уже говорила, — Рон лениво повернул голову в её сторону.   — Ну так я уточняю, у Герми же допрос с пристрастием — фыркнула в ответ она.  — А стены? — продолжила уточнять Гермиона.  — Северная — сцены из жизни Христа. Южная — из жизни Моисея. Перуджино, Гирландайо… — ответила Луна.   — И Боттичелли, — подхватила Гермиона. — «Искушение Христа» — одна из его сильнейших работ. — Там дьявол такой эффектный, — отозвался Драко. — Почти как ты, — добавил он в сторону Гермионы.   — Я польщена, — хмыкнула она. — А ты явно себя отождествляешь с искушением.   — Возможно.   — Господи, — выдохнул Рон. — Они снова начали. — Кстати, потолок изначально был звёздным, — вдруг вставила Луна, словно читала мои мысли. — Но когда пошли трещины, его перекрасили.   — Ага. Вызвали Микеланджело, — подхватил Блейз. — Он ведь даже считал себя не художником, а скульптором, — напомнила Гермиона.   — И всё же создал шедевр, — заключила Луна. Я смотрел на них — говорящих, спорящих, оживлённых. И снова чувствовал: я с ними, но совсем далеко. Я как бы внутри разговора, но на шаг позади в своём, чуть расфокусированном мире. Где всё звучит тише, цвета мягче, движения замедлены. — Пошли? — сказала Гермиона, быстро собирая сумку.  — Главное — успеть проскользнуть и не попасть в толпу, — добавил Рон.   — Да, до того, как солнце начнёт плавить всё вокруг, — буркнул Драко.   — И нас самих, — Блейз подпрыгнул, выпрямляясь.   — Всё будет супер, — Луна кивнула с таким видом, будто уже знала, чем закончится этот день.  Мы расплатились и вышли на улицу. Свет ударил в глаза — яркий, как в итальянской живописи: без полутонов. Воздух вибрировал от движения и нарастающей жары. До Сикстинской капеллы было совсем недалеко. Мы шли по узкой мощёной улице, фасады домов отливали теплом охры и терракоты. Где-то рядом звякала посуда, у балконов висело бельё, лениво колыхаясь на веревке. И вот она — никаких лишних украшений, только строгие стены. Я знал, что внутри — сокровище, но снаружи капелла выглядела и вправду почти как крепость. Или мавзолей. Я остановился. Первый этаж — сплошной камень. Гладкий, плотный, будто вырезанный из одной монолитной породы. Второй — высокие стрельчатые окна. И где-то наверху — третий уровень, галерея с бойницами.  Это место не кричало о своей значимости. Наоборот, прятало мировые шедевры в тишине. Упрямо, молча, как хранят тайну. Я стоял и смотрел. Не торопился входить. Хотел запомнить это ощущение: внешнее молчание перед внутренним откровением.   Потом сделал шаг. И ещё один. Камень, воздух, приглушённые голоса… Всеобщее благоговение и восхищение окутало все пространство внутри.  Своды уходили вверх, как если бы пространство само хотело напомнить: ты меньше, чем кажется. Гораздо меньше. Я оторвался от группы, сделал шаг в сторону и замер. Вот оно. «Сотворение Адама». Не изображение. Не репродукция. Настоящее. Я знал его почти наизусть.  Эта невозможная лёгкость, с которой Бог протягивает руку. Эта напряжённая небрежность тела Адама. Бесконечно медленное «почти». Я слышал, как кто-то за спиной обсуждает детали — борозды, форму плаща, намёки на очертания мозга. Луна рассказывала о гипофизе и движении мысли. Гермиона кивала, вглядываясь в фигуры.  Но я уже не слушал. Потому что всё, что было во мне тянулось к этому движению. К тому, что вот-вот должно произойти, но не происходит. «И всё, чего я хочу, — это прикосновение», — мелькнуло у меня в голове. — Давайте прогуляемся по отдельности, а потом встретимся у выхода? — все согласились с предложением Гермионы.  Я остался на месте. — Гарри? Слишком резко обернулся, при этом споткнувшись и полетев ровно в плечо рядом стоящего… Тома?  Какого черта?  Это либо сон, либо реальность шутит надо мной.  Он стоял в одном шаге от меня. Точно такой, каким я его помнил прошлым утром, и в то же время как будто прошла уже как минимум вечность. Свет падал ему на лицо, очерчивая скулы, делая их еще более острыми.  Я моргнул, не веря глазам. — Что ты… — голос сорвался. — Что Вы здесь делаете? — нервно отстранился, чувствуя, как румянец растекается по щекам. Он прищурился, улыбнулся извиняясь.  — Встреча получилась… живописной, — сказал он тихо. — Прости. Не хотел пугать. Я не мог ответить сразу. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где я. Кто я. — Работа, — добавил Том, слегка пожав плечами. — С утра был неподалёку. Здесь встречался с куратором реставрационного отдела. Мы обсуждаем одну старую коллекцию. Хотят её сжечь.   — Сжечь? — выдохнул я, зацепившись за слово, просто чтобы не соскользнуть обратно в то, что творилось внутри. — Технически — утилизировать. Но да. Фигурально — сжечь, — он усмехнулся. — Долгая история.   Я кивнул, всё ещё не до конца веря, что он стоит тут возле меня по какому-то странному стечению обстоятельств.  — А ты? — Мы просто гуляем, — ответил я. — Ну… вместе. Рон, Гермиона, Луна, Блейз, Драко. Они вынесли коллективный приговор моему самосозерцанию.  — Звучит как приговор с правом на обжалование, — сказал он, чуть склонив голову. И впервые за всё время по-настоящему посмотрел на меня. Как тогда, на балконе, только ещё мягче. Мне показалось, что я задержал дыхание с того самого вечера и вот только сейчас впервые смог снова вдохнуть.   Мы стояли близко, но никто не двигался. — Рад тебя видеть, — сказал он наконец. И я так же просто ответил:   — Я тоже. Он чуть отступил в сторону, будто не хотел мешать, но и не спешил уходить. Повернулся к потолку, посмотрел на фреску.   — Всегда удивляло, — произнёс он негромко, — насколько напряжённой может быть тишина между прикосновением и его отсутствием. Я не ответил. Просто смотрел вверх, рядом с ним.   — А вот ты где, — сказала Белла... будто стояла рядом всё это время, наблюдая за нами.  Белла шагнула ближе — волосы, вьющиеся, тёмные, были собраны в небрежный пучок, в руке блокнот, на губах — язвительная полуулыбка.  — Гарри, да? — спросила, глядя на меня слишком прямо. — У Тома талант находить любопытные экземпляры, особенно такие, как ты. Горло будто перехватило.   Том обернулся к ней с лёгкой озадаченностью.   — Белла... — произнёс он с упрёком.  — Что? — она прищурилась, сделав вид, что удивлена. — Я же ничего плохого не сказала. Это просто наблюдение. Он же не просто один из — правда, Том? Он ничего не ответил, только нахмурился и посмотрел на неё с раздражением. Белла подошла ближе, почти скользнула мимо меня, и плавно, уверенно взяла Тома под руку.  Он наклонился в её сторону, как бы машинально, всё так же глядя на фреску.   — Мы закончили с куратором, — сказала она чуть тише. — Можем идти. Я стоял, не зная, куда девать глаза. Том развернулся ко мне.   — До встречи, Гарри, — произнёс он тихо, и положил ладонь мне на плечо.  Невзначай, прощаясь, но сжимая чуть сильнее, чем нужно. Пальцы погладили мягко, медленно, как будто он действительно хотел что-то передать этим прикосновением, то, что не смог сказать словами. Белла, фреска, шум шагов — всё исчезло. Осталась только его рука.  Прикосновение. То, которого я так ждал. Я смотрел, как они уходят, но всё ещё чувствовал его присутствие. Это не была прощальная вежливость. Что же это было?  Мой взгляд скользнул по его профилю, и я увидел, как он едва заметно сглотнул. Затем обернулся, задержал взгляд на мне — и почти сразу ускорил шаг. В этот момент внутри что-то вспыхнуло. Он не был таким спокойным, каким хотел казаться. Он всё почувствовал. Это прикосновение — не случайность. Оно было именно тем, чем стало для меня. Я вдруг подумал о том, что тогда, на балконе… и сейчас — каждый раз он будто терял над собой контроль. А потом исчезал, прячась за молчанием, словно меня не существовало. Но если всё действительно так, если в этих кратких касаниях прячется нечто большее, чем он осмеливается показать — значит, надо спросить его. Не через намёки. А прямо, в глаза. Потому что дальше так продолжаться не может.