Chiaroscuro

Его руки обхватывают мою талию. Я пытаюсь вдохнуть — он кусает шею: игриво, насмешливо. Шепчет, смеётся — так близко, что от голоса бегут мурашки. Майка задрана. Ладонь скользит по животу — неторопливо, почти играючи. И спускается ниже. Ниже. Сжимает — мягко, но властно. Задыхаюсь. Тону. Умираю от счастья и эйфории. Я впиваюсь в его губы, шепчу что-то нежное. Он глотает стоны, целует жадно, глубоко, до дрожи. Всё вокруг расплывается пятнами. Только мы. Я трогаю его вслепую. Он смеётся. Улыбка слишком живая. Почти невозможная. Такая, которую не выдумаешь. Она для меня? Он прижимается всем телом — тяжело, намеренно. Как будто хочет оставить на мне след. Не говорит — просто смотрит. Прислоняется лбом к моей щеке. Пальцами скользит по подбородку. В этой медленности больше власти, чем в любой грубости. Я улавливаю его запах — особенный. Тот, что не забывается. Его движения становятся моими. Не знаю, где кончается он и начинаюсь я. И мне всё равно. Я обнимаю его крепче, будто боюсь, что исчезнет. Он гладит спину, шею, потом снова касается губами. Не чтобы возбудить. А чтобы унять. Он целует меня так, будто я — драгоценность. Он такой настоящий. Неужели он и правда мой? Не верю. Просыпаюсь резко, с ощущением утраты.  Комната — тёмная, прохладная, смазанная. Простыня влажная. Дыхание сбито, как после бега. Всё тело пульсирует, грудь — раскалённая. Сердце неистово бьётся, словно хочет сломать ребра и вырваться наружу. Я сажусь. Смотрю в окно. Снаружи — дождь. Капли отбивают странно нервный ритм по стеклу и подоконнику. Форточка приоткрыта. Мне плохо. Физически. Сон был слишком прекрасен.  Я подошел к балкону неосознанно, достал бумагу — всё, что было во сне, должно найти выход. Пастель. Сначала — ключицы, горло.  Вскоре на ватмане вырисовалась фигура  — полуобнажённая, тонкая, напряженная. В ней присутствовало что-то священное и бесстыдное одновременно. И именно это пробуждало во мне самое темное и сокровенное. Я смотрел на рисунок и пытался понять, почему выбрал именно этот силуэт. Это не был портрет. Не было лица, деталей. Только тело, вытянутое в позе, не то страдающей, не то блаженной — и я не мог отвести взгляд. Вспомнил святого Себастьяна у Боттичелли — юноша эфемерный, с тонкими запястьями, гладкой кожей, взглядом, в котором не боль, а тихое, покорное томление. Его пронзают стрелы, но он не умирает — он преображается. Не страдание, а раскрытие — не кара, а освобождение.   Боттичелли не пишет мускулистого героя. Его Себастьян — почти ангел, почти женщина. Светлая уязвимость. Красота не в силе, а в обнажённости. Не в мужественности — а в том, как легко разрушить, если дотронуться.   И анализируя, заметил — я не воплощал боль. Я рисовал желание. То, что пронзает не плоть, а разум. Стрелы — метафоры прикосновений, взглядов, фантазий, от которых ни избавиться, ни освободиться.  Может быть, я и сам — этот Себастьян. Тот, кто стоит буквально голый, с открытым телом, с внутренним напряжением. И ждёт кого-то, просит прикосновений.  Отложил пастель. Руки не слушались. Стрелы на бумаге будто светились — тонкие, чуть расплывшиеся. Я смотрел на них, не в силах понять, почему всё внутри так горит. Кажется, я не просто так написал этот образ. Стрелы были где-то внутри меня.  Глубоко вдохнул. Надо остановиться. Или хотя бы остыть... Прохладный пол под босыми ступнями помог вернуться в реальность. Я словно знал, куда идти — ноги сами повели меня на кухню. Оттуда доносился густой аромат жареного и чеснока.  — Господи, Рон, не пались, это был лучший план, просто ты не умеешь нарезать баклажан. На кухне стояли Драко и Рон. Оба босиком, в футболках не по размеру, с растрепанными волосами и бутылкой вина в ведре со льдом.  Они выглядели как люди, которые не только остались с ночёвкой, но и не собирались покидать мой уголок виллы до обеда. Или вечера… — Утро, — хрипло сказал я. — О, живой, — Рон улыбнулся, поднимая нож в жесте приветствия. — Мы решили, что ты либо умер, либо пишешь гениальный роман о своей неразделенной любви.  — Он художник, — поправил Драко, вытирая руки о полотенце. — Нет, я уверен  — Гарри спал. Хотя… Гарри, ты не спал? — Ммм... Я выгляжу помятым, потому что только что проснулся.  Я почувствовал, как вся плотность сна, и рисунка, и желания, и утренней прострации отступают. Не до конца оставляя осадок, противный звон в ушах, но временно освобождает меня.  — И это объясняет твою физиономию? — прищурился Драко, разливая вино по бокалам.  Я пожал плечами, и слегка пригубил его. Алкоголь коснулся неба. В нём были сладкие нотки персика, и едва уловимая кислинка. На самом деле — да. Воспоминания, этот прекрасный, но в то же время тяжёлый сон, постоянное чувство потери и голод тела — всё это не даёт мне покоя. Неудивительно, что на лице у меня всё написано. Но к счастью постепенно тревога притуплялась.  Тёплый свет ламп мягко разливался по комнате. Потолок с деревянными балками, светлые старинные фасады, расписная плитка над конфорками, винтажная кофеварка, медные сковородки, подвешенные на крючках — всё было красиво, но без показной вычурности. Кто-то собирал эту кухню годами, выбирая каждый предмет с любовью.  Я понимал: это не мой дом. Но именно в этой части виллы было ощущение покоя. Будто я здесь не гость, а хозяин. Будто я дома. Сквозь приоткрытое окно тянуло сыростью. Вдали гремел гром. Хотелось вдохнуть полной грудью. Запахи запечённых помидоров, розмарина, белого вина и оливкового масла — тонкие, естественные, именно они собирали всё воедино, придавали моменту подлинную полноту. Я решил, что для еще большей гармонии не хватает музыки. Пройдя к широкому подоконнику, уставленному горшками с всякой зеленью, я отыскал пластинку и включив проигрыватель, опустил иглу. Послышались первые аккорды — лёгкие, как шаг босиком по утренней террасе. Музыка заполнила кухню. — Гарри, все настолько хорошо, что нам придется слушать ABBA сегодня, а не AC/DC? — сказал Драко, ехидно ухмыляясь. — Рон, кажется у него настроение явно на подъёме! — Драко, угомонись, — прошипел Рон.  — И тебе, кстати, нужно хорошо выспаться, круги под глазами выглядят отвратительно, ну не секси.  Как ты этим хочешь соблазнить Тома? — он всегда так подтрунивал, я просто не мог воспринимать его слова всерьез  — О. Смотри, у него руки в пастели. Рисовал его?   — Драко, — простонал Рон. — Он не рисовал Тома. Наверное. — Да ну? А как по мне, так он спрятал в комнате ещё один шедевр. Судя по лицу — откровенно эротичный. — Отстань от него, — буркнул Рон, нарезая баклажан слишком толсто. — Иди жарь свои кабачки. И заткнись наконец.  — Скажи честно, если бы не Блейз, ты бы уже давно признался мне в любви, — сказал Драко, поднимая бровь. Рон фыркнул, но уголки его губ дёрнулись. — Нет. Я тебя терплю только потому, что ты умеешь готовить нормальную панцанеллу.  Сначала я не уловил, при чём здесь Блейз. Рон повернулся ко мне.  — Ну… Драко имеет в виду… Блейз вчера прислал голосовое, где фальшиво поёт под гитару и называет меня своей путеводной звездой. Как думаешь, это уже признание? Или просто порыв? Я усмехнулся.   — Это очень романтично. Может он и вправду влюблен в тебя.  Рон смутился. Я заметил, как его уши начали розоветь.  — Может быть, — буркнул он. — А может быть, он просто решил показать свои вокальные возможности. Драко, вытирая руки, взглянул на меня чуть исподлобья, как будто решался: говорить или нет.   И всё же сказал: — Кстати. Том, вроде, уехал. На пару дней. Не знаю, куда. Не сказал. Я замер. — Уехал? — переспросил я. Буднично. Ровно. Как будто это ничего не значит. — Ну да. Отец сказал, что ему нужно что-то уладить в Неаполе или, может, во Флоренции. Вёл себя, как обычно: молчаливый и загадочный. Я кивнул.   И почувствовал, как внутри поднимается что-то неприятное. Не ревность, не злость. Скорее... обида? Абсурдная.   Почему он уехал, не сказав мне? И с какой стати он должен отчитываться передо мной? Почему мне это вообще важно? — Всё в порядке? — спросил Драко. Небрежно. Но я заметил, что он смотрит внимательно. — Конечно, — соврал я. В этот момент кто-то со всей силы заколотил в дверь.  — О, это Гермиона, — сказал Рон и пошел открывать.  Через мгновение на кухне появилась она — с зонтом, мокрыми пушистыми вьющимися волосами и лёгкой улыбкой.   — На улице прекрасный дождь! — И ты вся мокрая, — соблазнительно прошептал Драко и подвигал бровями.  — Фу, Драко. Кстати, у меня есть новости: сегодня вечером к нам на настолки заглянет Луна. И, кажется, принесёт самодельное вино её отца. Вы ведь не против? — Луна? Настолки? — переспросил я. — Мы договаривались сегодня поиграть,— пояснила Гермиона и продолжила: — Лавгуд. Помнишь? С нашей параллели. Сейчас учится на Арт-куратора, говорила что живёт чуть выше по склону. Хочет посмотреть на твои работы. Думаю, она тебе понравится… Или ты ей. Посмотрим, кто кого первым очарует, — она усмехнулась и достала из сумки благовония. — Ещё один странный человек в нашей компании, — вздохнул Рон. — Ну и ладно. Я уже привык. — Все согласны на пармиджано?— спросил Драко.  — Любую твою стряпню с удовольствием съем!  Я просто стоял, прислонившись к косяку, и позволял себе не вмешиваться — только наблюдать. Впитывал каждую деталь: как Драко едко комментирует неуклюжие движения Рона у плиты, как Гермиона фыркает, закатывая глаза, но не может сдержать улыбку. Как Рон, притворно обиженный, кривляет назло Драко. Как дождь и ветер за окном становится сильнее.  Мысли о том, что Тома я не увижу ближайшие пару дней ушли на задний план. Сейчас я наконец ощутил, что существую отдельно от него. На этой кухне. В этом моменте. Драко закрыл духовку и обернулся к нам, опираясь на край стола. На лице у него было что-то необычное — не сарказм, не каприз, а легкая меланхолия. — Вы когда-нибудь думали, — медленно произнёс он, — что, может быть, мы здесь…? — он запнулся. — Ну... временно. На этой вилле. Этим летом. В этом виде. Как будто это не настоящее, а лишь пролог? — Пролог чего? — Рон поднял бровь. — Настоящей истории. Где мы знаем, чего хотим. Где не притворяемся. Или хотя бы не лжем себе. — Тебе нужно меньше пить на завтрак, — фыркнул Рон.  — Это всё дождь, — вмешался я. — Он делает людей сентиментальными. Драко усмехнулся, но как-то рассеянно. Взял бокал, не глядя отпил и вдруг повернулся к Гермионе. — А если бы ты могла оставить сейчас только одну вещь... вот если бы завтра всё исчезло. Что бы это было? Она чуть удивлённо моргнула. — Одну вещь? — переспросила. — В смысле, предмет? — Не обязательно, — пожал он плечами. — Впечатление. Вкус. Запах. Она на секунду задумалась, а потом рассмеялась — тепло, искренне. — Ты странный. Но, наверное... запах розмарина на твоей футболке. Ты сегодня весь им пропах. Драко улыбнулся, коротко, будто что-то удержал внутри. — Я специально. — Что? — не поняла Гермиона. — Я сегодня с утра порубил розмарин. Для... пармиджано, — быстро поправился он и смущено отвернулся. Рон кивнул с полной серьёзностью. — Ну вот. Вкус. Пармиджано. Надёжный, проверенный. Мы засмеялись. Я посмотрел на них — и вдруг понял, что многое прошло мимо меня.   Драко стал мягче. Точнее. Уязвимее. Гермиона — внимательнее, ближе. Рон… все еще оставался Роном, но и в нем тоже что-то поменялось.  А я этого не видел. Не замечал.   Был слишком занят собой. Томом. Его голосом, его присутствием. И отсутствием.  Я закрыл глаза.   И сказал: — А я — ваши счастливые и слегка хмельные лица. — Господи, — пробормотал Рон. — Какой ты всё-таки романтик.  Мы ещё долго болтали, перескакивая с одной темы на другую, меняли пластинки, смеялись. Драко и Гермиона даже продемонстрировали шуточное танго — оказывается, в детстве они вместе ходили на танцы. Рон уговорил меня сыграть в шахматы и, разумеется, разгромил в пух и прах, издеваясь над каждым моим ходом. Утро незаметно перетекло в день, день — в вечер. К этому времени мы уже перебрались в зал — туда, где стоял большой деревянный стол и несколько мягких кресел с пледами. Свет был приглушённый, музыка — лёгкая. На столе лежали раскиданные колоды карт, какие-то игры с костяшками и странными фигурками, но никто особенно не следил за ходами. Мы просто играли, спорили, и заново начинали. Кто-то открыл окно, в зал потянуло влажным воздухом и отголосками вечернего ливня. Гермиона зажгла пару свечей. Драко достал сигареты. Я не отказался. Мы молча курили, выпуская дым в сторону форточки. В камине потрескивали дрова. Каждый думал о чём-то своём. — Луна будет через пятнадцать минут, — напомнила Гермиона, мельком взглянув на телефон. — Драко, ты же не забыл замариновать стейк? — Я не забываю такие важные вещи, — ответил он с достоинством, вытаскивая из пачки ещё одну сигарету. — Я его не только замариновал, но и мысленно благословил. — Надеюсь, ты не читал заклинание на латыни, — пробурчал Рон. — Я не хочу есть стейк, одержимый древнеримским духом. — В Древнем Риме не говорили на латыни, Рон, — Гермиона решила немного подушнить. — Он был бы элегантен и кровожаден. Как ты любишь, — хмыкнул Драко. Рон показал ему средний палец и вытянул из колоды карту. Гермиона вернулась с пледом, села рядом со мной, поджав под себя ноги. Всё вокруг было размеренным — как будто мы оказались внутри фильма, снятого на плёнку. Раздался звонок. — Она, — сказала Гермиона, вставая. — Драко, веди себя прилично. Не пытайся разобрать её на атомы при первом знакомстве. — Я вообще-то собирался её очаровать, — невозмутимо бросил Драко. — Как она выглядит? В этот момент Луна вошла в зал. В длинном молочном платье, с торбой через плечо, из которой выглядывала бутылка домашнего вина. Волосы распущены, чуть влажные от дождя. На шее — тонкая нитка с крошечным стеклянным кулоном, на руке — кольцо с необработанным камнем. Движения мягкие, текучие, взгляд — прямой, но не навязчивый. — Привет, — сказала она. Голос оказался ниже, чем я ожидал.  — И тебе привет, заходи, — ответила Гермиона, забирая у неё бутылку. — Мы играем в карты и нарушаем все возможные правила. — Мне подходит, — Луна улыбнулась.  Окинула комнату взглядом — быстро, мимоходом — но на мне остановилась чуть дольше.  — Ты — Гарри? — спросила она. — Да. — Я сначала хочу увидеть, как ты смотришь. А потом — то, что ты видишь. Ой! Приятно со всеми познакомиться, Драко, Рон. — она кивнула им.  Приветствие прозвучало немного странно. Она села в кресло напротив. Невозмутимо. Будто знала, что её место — именно здесь. Мы переглянулись. Даже Драко промолчал.  — Кто-нибудь хочет открыть бутылку которую принесла Луна? — спросила Гермиона, разрывая тишину. — Только если она даст разрешение, — усмехнулся Рон. Девушка слегка кивнула. — Можно. Рон извлек пробку, и неловко, но старательно разлил вино по бокалам — один за другим, по кругу. Мы подняли тост за вечер, не сговариваясь. — Оно с нашей винодельни, — сказала Луна после первого глотка. — На склоне, чуть выше деревни. Его делают вручную, без добавок. Иногда получается немного диким. Но, мне кажется, у него есть характер. Почти как у людей.  Напряжение спало. — Сегодня день интересный, — продолжила Луна. — В астрологическом смысле. Луна в Рыбах, а Венера переходит в Льва. В такие дни легко прощать. И признаваться. Но ещё легче — всё запутать. — Звучит, как каждый день нашей жизни, — скептично заметил Рон. — У меня кстати с собой карты, хотите разложу? — спросила Луна, не обратив внимания на слова Рона, достала из торбы небольшую потрёпанную коробочку. — Не Таро? — уточнил Драко, с интересом подаваясь вперёд. — Нет. Это мои. Собственные. Основаны на символах. Работают через образ. Честнее всего с теми, кто им понравился.  Она перемешала колоду, мягко, как будто погладила их. Мы все следили за её руками. В комнате повисла тишина — предвкушающая. — Гарри, давай ты первый? Я кивнул. Не потому что был готов. А потому что — почему нет. Луна протянула мне карты. Я вытянул три. Они легли на стол лицом вверх. Одна за другой. — Печать. Зеркало. Грифон. Луна наклонилась ближе к столу.  — Ты ищешь истину. Настоящую. Хочешь быть увиденным и боишься, что, когда это случится, тебя отвергнут. Печать — то, что ты закрыл. Зеркало — то, что ты видишь в других, но не признаешь в себе. А Грифон... — она замолчала, и посмотрев на меня, продолжила: — Грифон — это страж. Он охраняет то, что тебе кажется слишком сокровенным, чтобы доверить кому-то. — Очень драматично, — пробормотал я, глядя на красивые рисунки и странные символы. — Но ты ведь чувствуешь, о чём я? Я не ответил. Луна посмотрела прямо на меня. Улыбнулась. Тихо добавила: — Ты много надумываешь, Гарри. Он сходит с ума по тебе. Почти так же, как ты — по нему. — Откуда ты знаешь?  — Я чувствую.  Гермиона смотрела на меня. Драко смотрел на меня. Рон — нет. Он переписывался с Блейзом, не отрываясь от экрана, но это нисколько не мешало ему участвовать в разговоре: — Мы все ему это уже говорили. Не один раз. Я фыркнул, затушил сигарету в пепельнице, откинувшись на спинку кресла. — Ладно, возможно. Только давайте не будем развивать эту тему. Я лучше предложу вот что: давайте пойдем в дом Тома — он же всё равно уехал, и я устрою вам импровизированный концерт.  — Ты хочешь тайно проникнуть в его дом и сыграть на рояле? — уточнил Драко. — Ну, нет. Он не против, я спрашивал могу ли иногда приходить и играть. Поэтому мы не тайно проникнем к нему. Я открою дверь, как человек, у которого есть ключ. Том дал мне его… — Мда. Вот это страсти! Он точно будет не против, — подхватила Гермиона. — Кто вообще может быть против того, чтобы ты сыграл? Мы не стали надевать обувь. Просто вышли босиком по мокрому камню, по вымытой ступеньке. Его дом был напротив, буквально через дорожку. Такой же старый, с коваными перилами и длинной террасой, на которую он выходил утром. Я отпер дверь, пропуская остальных внутрь.  Там было тепло. Всё на своих местах: стеклянная ваза с гранатами на столике, книги на полке. И в центре комнаты — рояль. Чёрный. Лаковый.  Я подошёл к нему и сел. Пальцы нашли клавиши сами. Я не думал. Не искал мелодию. Просто позволил себе звучать так, как было внутри. Мягко, медленно, с чуть уловимой грустью. Немного джаза. Немного ностальгии. Минорно, но почему-то — счастливо. Друзья за спиной молчали. Где-то на самом краю сознания я почувствовал, что если бы Том был здесь, он бы тоже слушал.  Ничего не говоря. Не мешая.  Просто — рядом.  Или… нет.