Chiaroscuro

Джеймс Поттер, мой отец, и Том Марволо Реддл решили написать совместную научную статью. С этого ли всё и началось — дрожащие пальцы, сбитый ритм сердца, пустота в мыслях? Я не знаю, в какой момент с головой прыгнул в омут Тома Марволо Реддла. Возможно, в тот самый первый день, когда он появился в нашем доме — моём тихом рае — и, зайдя в большой зал, молча наблюдал, как я играю на рояле. А спустя пять минут, так и не сказав ни слова, просто прошёл к отцу в кабинет. Или, может, во второй раз, когда заглянул к нам на ужин по приглашению maman — в один из тёплых весенних вечеров — и, окинув меня оценивающим взглядом, спросил: «Ты всегда так выглядишь, или это особый случай?». Намекая на мою растянутую домашнюю футболку. Хотя, чёрт возьми, я ведь вообще не собирался идти на этот ужин. Или все же в наш приезд, когда выйдя из машины и вытащив чемодан, я заметил его у входа на виллу, в легкой хлопковой светлой рубашке, бежевых шортах и, как ни странно, в сандалях, которые никак с ним не ассоциировались.  И когда я погряз в нем?  Возможно, в тот день, когда впервые увидел его за бумагами. Тогда я не знал, что вскоре начну вставать рано не только ради работы над картиной, но и ради него. Или когда я начал находить предлоги для прогулок, словно сам того не осознавая, выбирая тропинки, ведущие туда, где мог бы его встретить? Сначала случайные, потом знакомые, те где я его видел. Я не собирался сталкиваться с ним, но ноги сами несли меня в сад примерно в то же время, когда туда выходил он. Мне не нужно было ничего говорить, достаточно было просто видеть его издалека — как он прохаживается по дорожкам между высоких кипарисов, как иногда останавливается, чтобы задумчиво перечитать свои расчеты в коричневом блокноте.  Я мог бы с ним заговорить.  Обмолвиться парой колких слов, вставить остроту, разжечь перепалку, в которой мы оба так хороши. (Я это понял после нескольких коротких диалогов с ним, напряженных и таких завораживающих.) Но, приближаясь, я вдруг сворачивал в сторону, делая вид, что мне вовсе не по пути. Я старался избегать этих встреч так же упорно, как их искал. И если бы он хоть раз поймал мой взгляд, я не знал бы, как это объяснить. Растворяясь в бесконечных размышлениях, я лежал, ощущая, как солнце в неторопливо прожигает кожу, словно оставляя невидимые отметины. — Гарри, ну сколько можно, заканчивай валяться. Пошли возьмём что-то холодное и, главное, алкогольное! Если бы я мог игнорировать его слова и дальше утопать в этом самокопании... Я бы распался на песчинки и остался здесь навсегда, познав бесконечность бытия.  Но рядом стоял Малфой, скрестив руки на груди. Чёлка падала ему на глаза, и он то и дело сдувал её. — Ага, да, щас, — я уже погрузился в самые глубины своего сознания, и выныривать туда, наружу, не сильно хотелось.   — Мы его просто с двух сторон поднимем и потащим, выбора не будет, — кудрявые волосы упали мне на лицо, а острые, идеально ухоженные ногти вцепились в меня, вынуждая приподняться.   — Ну вы издеваетесь?   На пляже стояла томная послеобеденная жара. Солнце висело высоко, заливая всё вокруг мягким золотым светом, но уже не жгло так беспощадно, как в полдень. Тёмный песок был очень горячим, но ветер с моря приносил освежающую прохладу, смешанную с запахом соли и разогретой солнцем хвои от редких сосен, растущих на склоне. Море было спокойным, небо — чистым, а волны лениво разбивались о берег. Чуть дальше, у каменистых уступов, тёмные водоросли колыхались в прозрачной глубине, а чайки, зависшие над водой, время от времени резко падали вниз, выхватывая из моря свою добычу. Воздух был густым, насыщенным летней томностью.  Я молчал, но Гермиона всегда чувствовала, когда со мной что-то не так. Честно говоря, я не был уверен, что она не догадывалась о причине моего ложно-спокойного состояния.  Так как обычно меня нельзя было назвать спокойным человеком.  — Гарри, ты опять где-то летаешь. Я моргнул, словно возвращаясь издалека, но ничего не ответил. Гермиона обеспокоенно посмотрела на меня. — Ты снова ведёшь себя так, будто тебя здесь нет, — тихо сказала она. — Это как тогда… — она замялась, но не договорила. Как тогда. Я понял, о чём они думали. После разрыва со Снейпом во мне что-то перегорело. Это произошло не резко, не драматично — скорее, как тихий пожар, медленно пожирающий стены изнутри. Ни громких сцен, ни обвинений — только пустота, оставшаяся после слишком долгого пребывания в темноте. Я стал меньше говорить, чаще уходить в себя, находя странное успокоение в тихих прогулках, в долгом молчании. Тогда я не пытался это скрыть, но и объяснять никому ничего не хотел. Некоторые раны лучше не трогать — даже если они уже затянулись, даже если кажутся несущественными. — Со мной всё в порядке, — сказал я. Это была чистая правда. Я ничуть не врал. (Может, совсем немного.) — Ну конечно, всё в порядке, — тихо хмыкнул Малфой, явно не веря. — Ты прямо-таки образец душевного равновесия, Потти. — Это мы уже слышали, — напряжённо согласилась Гермиона, её взгляд скользнул по мне оценивающе, словно она мысленно собирала воедино все известные ей факты. Кажется, ей не нравилось выводы к которым она приходила.  Да, им достался друг-романтик, для которого каждая влюблённость — это боль. Я устало провёл рукой по лицу и поднялся на ноги. — Вываливай, я хочу знать подробности, — Малфой вопросительно взглянул на меня, чуть склонив голову набок, а затем изобразил одну из своих самых язвительных улыбок. Выложить всё как есть или оставить при себе? — Ну… В любом случае, это не то, что вы подумали. Я не вспоминаю Северуса — с ним всё давно кончено, даже в мыслях, — я замялся, но, если быть честным, мог бы просто промолчать. Я вполне мог оставить всё как есть, не говорить ни слова, переварить эти новые ощущения в одиночестве.   Так я и сделал. Драко продолжал смотреть на меня, явно ожидая продолжения. Я лишь пожал плечами и сделал вид, что слишком увлёкся коктейлем. Разговор угас сам собой, растворившись в шуме прибоя и гомоне отдыхающих. Время на пляже текло лениво, словно вязкий мёд. Кто-то играл в волейбол неподалёку; чуть дальше парень бренчал на гитаре, а подвыпившие компании подхватывали знакомые мелодии. Кто-то уже перебрал и неуклюже пытался очаровать молоденьких девушек, вызывая у них то сдержанный смех, то явное раздражение. Мы перебрасывались случайными репликами, вполголоса обсуждали проходящих мимо людей, иногда заходили в воду, позволяя прохладным волнам смыть дневной зной. Постепенно день начал клониться к вечеру. Тени удлинились, небо над горизонтом окрасилось в лилово-розовые оттенки, а вода потемнела, приобретая глубокий, почти бархатный синий цвет. Воздух стал свежее, насыщенный лёгкой прохладой. Это было куда приятнее, чем палящее солнце днём. — Гарри? Не ожидал увидеть тебя здесь. Голос прозвучал ровно, почти отрешено, но этого было достаточно, чтобы я замер. Узнать его было несложно — даже если бы он произнёс всего одно слово, я бы всё равно ощутил холодок, пробежавший по коже. Как так получилось, что именно сейчас, в тот самый момент, когда мы уже собирались уходить с этого чёртового пляжа, появился он? Человек, о котором я думал последние несколько недель. Именно здесь. Именно на этом пляже. Именно в эту минуту. Неужели мы и правда были магнитами, притягивающимися друг к другу просто потому, что иначе не могли? Или же это судьба упрямо сводила нас снова и снова, независимо от обстоятельств? Ведь в этот раз я не выслеживал его, не старался подстроиться под его расписание, даже не знал, что он окажется здесь. Но он был. Определённо, он стоял у меня за спиной. Как назло, пару минут назад Миона и Малфой решили оставить меня одного, отправившись на танцпол «размять мышцы, в отличие от некоторых». И именно этот момент он выбрал, чтобы подойти? Голос оказался более хриплым, чем я рассчитывал: — Неожиданная встреча. Не думал, что встречу вас на пляже. В баре. Том Марволо Реддл был, как всегда, безупречен: лёгкая тёмно-бордовая рубашка с коротким рукавом, подчёркивающая его идеально очерченные, беспощадно совершенные руки; серые хлопковые шорты, сидевшие на нём с безукоризненной аккуратностью; тёмные кожаные туфли, не потерявшие своей строгости даже в этом непринуждённом образе. Наверное, вся эта небрежность была тщательно продуманной. Он двигался медленно, почти лениво, словно змея, плавно скользящая к своей цели. Идеальным, выверенным движением придвинулся ближе к барной стойке, за которой я сидел. Его взгляд прошёлся по мне, медленно, изучающе — настолько пристально, что я ощутил дрожь, пробежавшую вниз по позвоночнику. Словно он провёл ладонью между моих лопаток, надавливая ровно настолько, чтобы я инстинктивно выгнул спину.   Господи, что же он делал со мной одним лишь взглядом? — Только, кажется, именно мне в баре и положено быть, в отличие от некоторых, — он чуть наклонил голову набок, уголки губ едва заметно дёрнулись в насмешке.   Я сглотнул, силясь сохранить самообладание, но в его присутствии это было почти невыполнимо.  — Мне не десять, — процедил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы явно ошиблись в своих расчётах.   Том рассмеялся, и этот звук — глухой, бархатистый, пропитанный чем-то грубым, неизведанным, запретным — пробежался по моим нервам, заставляя осторожно втянуть воздух сквозь зубы. — Но выглядишь ты на пятнадцать с плюсом, — его голос был мягким, почти ленивым, я сжал пальцы в кулак под столом, чтобы не дать раздражению прорваться наружу.   — Мне двадцать три, — отрезал я, чуть сильнее, чем следовало бы.   Том едва заметно приподнял бровь, скользнув по мне медленным, нарочито-оценивающим взглядом.  — Двадцать три? — повторил он, будто смакуя эти слова. — И, тем не менее, ведёшь себя так, словно хочешь доказать, что давно вырос.   Он играл. Наслаждался каждой секундой этого разговора, каждой моей реакцией. И, что хуже всего, я это знал. Сжав губы в тонкую линию, я лихорадочно подбирал ответ — такой, который не заставит меня стыдливо краснеть. — Возможно, потому что мне не нужно ничего доказывать, — парировал я, и приподняв бокал с мартини, отсалютовал, глядя прямо ему в глаза. Ритм сердца сбился. Реддл слегка склонил голову набок, явно забавляясь происходящим.   — Разве?   Я почувствовал, как что-то внутри сжимается. От злости. От жара. От невозможности вырваться из этого напряженного притяжения.  — Разве, — повторил я, и впервые за весь разговор мой голос прозвучал ровно. Тишина. Он наблюдает за мной — я отвечаю тем же. Стараюсь расслабиться, но ощущение опасности, исходящее от него, не дает мне покоя. Глоток алкоголя дается с трудом — кажется, он застревает в горле. — Твоя любимая картина эпохи раннего Возрождения? — «Рождение Венеры». Тишина между нами натянута, как тонкая струна, готовая разорваться от малейшего движения. Она густая, давящая, почти осязаемая — как тёплый воздух перед грозой. Но мир вокруг не замирает. Девушка с разбега прыгает в воду, ловко делая сальто — всплеск, короткая пауза, и следом восторженный смех; вдалеке, отвратительно громко, словно разрубая воздух кричат чайки; и совсем рядом слышны приглушённые, ленивые аккорды гитары, переходящие в мерный ритм ударных. И на этом фоне — между мной и Томом — пустота. Наше молчание неестественно выделяется среди всего этого хаоса жизни. Оно слишком глубокое, слишком плотное, словно отгородившее нас от реальности невидимой стеной. Этот контраст почти невыносим — мир кипит, движется, переливается звуками, а мы окутаны безмолвием, в котором таится что-то большее, чем просто отсутствие слов. О чем мы молчим?  — Почему именно она? Не «Сотворение Адама», не «Сикстинская мадонна»?   Я не могу понять, есть ли в его словах намёк, загадка — или это просто пустой интерес. Почему он вообще спрашивает? Напряжение нарастает, но, кажется, оно исходит от меня, а не от него. Он остаётся таким же, как всегда - невозмутимым. А я... я не понимаю, зачем он вообще подошёл ко мне. — Возможно, потому что в ней есть что-то неуловимо трагичное. Люди видят в этой картине прославление красоты, рождение любви, чистоту богини, впервые ступающей на берег. Но меня всегда привлекало в ней другое — её отрешённость. В том, как Венера стоит на раковине, есть нечто замирающее, почти печальное. Она уже понимает, что её ждёт. Её поза — естественная, но не свободная. Она прикрывает себя, но не от страха или стыда — скорее, из-за осознания. Она уже знает, что теперь принадлежит не себе. Именно это завораживает. — Интересно… Ты видишь в ней печаль. Том медлит, словно взвешивает мои слова, пробует их на вкус. В его голосе нет насмешки, только любопытство.  — Но разве это не момент триумфа? Рождение, предвкушение, дыхание нового? Я качаю головой. — Именно в этом и скрыта двойственность. Её рождение — не начало свободы, а момент, когда она теряет её навсегда. Она ещё не успела ступить на землю, а уже становится символом, объектом восхищения. — Ты говоришь, как будто понимаешь её. Я усмехаюсь, но не могу сказать, что он ошибается. Молчание вновь застывает между нами, но теперь оно другое. Оно уже не отгораживает нас от мира, а наоборот — делает его ближе, острее, громче. — Я никогда не думал об этом так, — признаётся Том. — Может быть, теперь и мне стоит взглянуть на неё иначе. Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и я чувствую — он не только о картине.