тени бетонного города

      В тускло освещённом коридоре городского управления патрульной службы пахло хлоркой, дешёвым растворимым кофе и казённой тоской. Кадзуха сидел на жёсткой деревянной скамье у кабинета допросов. Его левое плечо, сильно пострадавшее во время тарана патрульной машины, было туго замотано казённым бинтом, с которого уже проступали бурые пятна. Наручники неприятно холодили запястья, но на бледном лице Каэдэхары не было ни тени раскаяния — он тихо смотрел в окно, за которым медленно догорал серый пятничный рассвет.       Тяжёлые двери распределителя с грохотом распахнулись, нарушая глухую тишину коридора. В помещение буквально влетела Ху Тао, и её появление мгновенно разрушило всю мрачную нуарную атмосферу участка. На ней была неизменная объёмная тёмная куртка, из-под которой виднелись короткие гранж-шорты, а на голове красовалась потрёпанная кепка с самодельными значками. За ней, едва успевая на ходу поправлять строгие очки и застёгивать массивный кожаный портфель, быстрыми и уверенными шагами шла Янь Фэй. — Кадзуха! Живой! — Ху Тао подскочила к скамье, бесцеремонно хватая Каэдэхару за здоровое плечо и заглядывая ему в лицо. Её карие глаза с необычным рисунком зрачков лихорадочно блестели от искреннего беспокойства. — Ну ты и устроил шоу на перекрёстке! Моё похоронное бюро «Ваншэн» чуть было не лишилось постоянного поставщика интересных историй и хорошего друга. Я как услышала по рации перехвата, что тебя зажали, у меня чуть сердце не остановилось! Венти и Сяо ведь успели? Скажи, что они не в морге у Тигнари! — Они ушли, Ху. Всё хорошо, — тихо, одними губами улыбнулся Кадзуха, слегка поморщившись от резкого движения. — Хвала звёздам, — Ху Тао облегчённо выдохнула, а затем резко обернулась к Янь Фэй, дёрнув её за рукав строгой юбки. — Зайка, делай свою юридическую магию, живо! Вытащи нашего поэта-камикадзе из этих застенков, пока Сайно не пришил ему попытку государственного переворота с использованием старого корыта!       Янь Фэй устало, но бесконечно нежно вздохнула, поправив очки и мягко приобняв Ху Тао за талию, чтобы та немного поумерила свой пыл. Они были парой уже больше года: эксцентричная, вечно шутящая про смерть хозяйка ритуального агентства и строгая, педантичная студентка юридического факультета, которая знала каждый параграф уголовного кодекса сектора наизусть. Эта связь казалась окружающим абсолютным безумием, но только Янь Фэй знала, сколько искренней боли и заботы о живых скрывалось за вечными рофлами Ху Тао про гробы и скидки на погребение. — Спокойно, Тао-Тао, не шуми, мы в общественном месте, — мягко произнесла Янь Фэй, прижимая девушку к себе чуть ближе, чтобы успокоить её дрожащие от переживаний пальцы. — Кадзуха, я проверила протокол зачистки. Сайно допустил три грубейшие ошибки при оформлении ордера на блокировку швейного цеха, а его патрульные нарушили правила применения огнестрельного оружия в жилой зоне. Твой таран мы оформим как потерю управления из-за неисправных тормозов на мокром асфальте. Под залог от бюро Ху Тао они обязаны отпустить тебя до суда уже через два часа.       Дверь кабинета допросов со скрипом отворилась, и на пороге показался Сайно. Его пистолет уже был в кобуре, но взгляд янтарных глаз оставался леденящим. Он смерил вошедшую троицу тяжёлым взглядом. — Адвокат Янь Фэй, — процедил Сайно, закладывая руки за спину. — Вашему подзащитному грозит до пяти лет за умышленное уничтожение полицейского имущества и содействие побегу особо опасных контрабандистов. — Доброе утро, капитан, — Янь Фэй мгновенно преобразилась, её голос стал сухим, профессиональным и бьющим без промаха. Она сделала шаг вперед, закрывая собой Ху Тао и Кадзуху. — О каких пяти годах речь, если ваш рапорт о зачистке не зарегистрирован в базе до четырёх утра, что делает нахождение патрулей на перекрёстке незаконным? Вот бумаги на поручительство от легального ритуального предприятия «Ваншэн». Оформляйте подписку о невыезде, или через двадцать минут здесь будут репортёры с центральных каналов.       Сайно молча смотрел на Янь Фэй. В его голове выстраивались новые цепочки уличной войны, но закон был на стороне этой упрямой девушки в очках. Капитан медленно перевёл взгляд на Ху Тао, которая из-за спины своей девушки показала ему незаметный, но очень ироничный жест «ок».

***

      Пока в душном участке Янь Фэй разносила в пух и прах протоколы Сайно, тяжёлый внедорожник Дилюка наконец затормозил у старого деревянного дома на окраине винокурни, далеко за пределами туманного гетто. Вокруг шумели вековые сосны, а воздух здесь был чистым, полностью лишённым химического привкуса «шёлкового тумана» Альбедо.       Кэйа помог Сяо вытащить Венти из салона машины. Барда по-прежнему сильно лихорадило, его ломало от резкого детокса, но он уже уверенно держался за шею Сяо, не пытаясь отключиться.       Дилюк запер входную дверь дома на массивный засов, отрезая их от всего внешнего мира, и устало повернулся к Кэйе. В его тёмных глазах, устремлённых на Кэйю, читалось огромное облегчение — они вырвались, они были вместе, и теперь у них был шанс начать всё заново, далеко отсюда.       Сяо отнёс Венти в дальнюю комнату, аккуратно уложив его на чистую постель. Ломка отпускала парня медленно, сжигая остатки сил, но Сяо упрямо сидел рядом на краю кровати, крепко сжимая его ледяные пальцы в своих ладонях. Его тёмные волосы с двумя красными прядями мягко падали на лоб, когда он наклонялся к лицу друга. — Сяо... — тихо прошептал Венти, открывая чистые, глубокие сине-зелёные глаза, в которых больше не было стеклянной пустоты. — Мы правда уехали? — Правда, — ответил Сяо, и его голос впервые провучал без привычной уличной жёсткости — в нём была только глухая, больная и бесконечно преданная нежность. — Больше никакого тумана, Венти. Только ты и я. Спи. Я буду здесь, когда ты проснёшься.       На просторной кухне загородного дома пахло крепким, только что сваренным кофе. Дилюк стоял у плиты, глядя в окно на серый утренний туман, стелющийся между соснами. Напряжение в его плечах наконец-то начало спадать, уступая место глубокой, свинцовой усталости после бессонной ночи.       Кэйа сидел за деревянным столом. Сумка с последней партией товара Альбедо и наличными лежала прямо у его ног. Он открыл свой старый ноутбук, и блеклый свет экрана отражался в его единственном глазу. Пальцы быстро порхали по клавишам, просматривая закрытые базы данных и каналы контрабандистов. — Есть грузовое судно, уходит из порта в порт сопредельного государства во вторник, — негромко произнёс Кэйа, нарушая тишину. Он развернул ноутбук экраном к Дилюку, показывая схему портовых доков и расписание дежурств береговой охраны. — Капитан — мой старый должник, лишних вопросов задавать не будет. В три часа ночи, пока у патрулей Сайно будет пересменка на внешнем радиусе, мы грузимся в трюм. Документы я перепишу через старые связи в мэрии. Шанс идеальный, Люк. Мы сможем уехать. Совсем уехать. Туда, где нас никто не знает. Дилюк повернулся, подошёл к столу и поставил перед Кэйе дымящуюся кружку. Затем он положил свою ладонь на его плечо, слегка сжав пальцы. — Деньги Альбедо мы оставим здесь, Кэйа, — твёрдо, но без тени злости сказал Дилюк, заглядывая ему в лицо. — Заберём только наличные синдиката. Я не хочу, чтобы наше новое будущее было построено на этой синеватой химии. Хватит с нас этой грязи. Мы начнём с чистого листа. Но... — Дилюк на мгновение перевёл взгляд на закрытую дверь дальней комнаты, где спал Венти. — Мелкие. Они выдержат дорогу? Парень едва дышит.       Кэйа тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула: — У нас нет выбора. Если они останутся в секторе, Сайно перевернёт каждую хрущёвку.       В этот момент дверь кухни тихо скрипнула, и на пороге появился Сяо. На его бледном лице, обрамлённом двумя красными прядями, читалась железная, непоколебимая решимость. Накинутая на плечи объёмная куртка в стиле гранж казалась слишком тяжёлой, но он стоял ровно. — Мы не поедем с вами, — глухо, но отчётливо произнёс Сяо, переводя взгляд с Кэйи на Дилюка.       Кэйа приподнял бровь, искренне удивившись: — Сяо, ты в своём уме? Сайно объявил общий перехват. Вы для него — прямая дорожка к закрытию всего дела. — Венти слаб, он не перенесёт контрабандный трюм и шторм, — Сяо сделал шаг вперёд, и его янтарные глаза опасно сузились. — Но дело даже не в этом. Кадзуха пошёл на таран ради нас. Его машина всмятку, он в наручниках у Сайно, и мы все знаем, что капитан сделает с ним, если не найдёт нас. Я не побегу из страны, как крыса, пока мой друг сидит в камере из-за нашей шкуры.       Кэйа хотел было возразить, но Дилюк поднял руку, останавливая его. Хозяин дома понимающе кивнул Сяо. Для Дилюка понятия верности и долга никогда не были пустым звуком. — Кадзуху вытаскивает Ху Тао и её девушка-адвокат Янь Фэй, — спокойно сообщил Дилюк. — Но ты прав. Сайно не оставит их в покое, даже если Каэдэхара выйдет под залог. За ними будут следить. — Вот именно, — отрезал Сяо. — Я остаюсь здесь. Спрячу Венти в надёжном месте, где нет патрулей и этой чёртовой химии. Буду прикрывать Кадзуху из тени. Мой лук всё ещё при мне, и если ищейки Сайно попробуют повесить на него умышленное нападение, они сильно пожалеют. Уезжайте сами. Ваша линия окончена, а наша... наша только начинается.       Кэйа долго смотрел на Сяо, а затем медленно закрыл крышку ноутбука. План побега, так идеально расписанный на экране, пока оставался всего лишь планом на бумаге. Две пары, две разные судьбы, но один общий город, который всё ещё держал их мёртвой хваткой.

***

      Дождь за окнами городского управления патрульной службы утих, оставив после себя лишь тяжёлую, влажную взвесь, в которой вязли неоновые линии вывесок. Пятничное утро так и не принесло света — город остался заперт в серых, свинцовых сумерках, напоминающих застывшую эпоксидную смолу.       Внутри распределителя воздух казался сгустившимся от запаха дешёвого табака и казённого страха. Кадзуха сидел неподвижно, словно высеченная из камня фигура в этом святилище бюрократии. Его левое плечо, туго перемотанное поверх гранж-плаща полицейским бинтом, затекло, но взгляд оставался чистым и отрешённым. Для него этот арест был лишь платой за две минуты чужой свободы.       Когда тяжёлые дубовые двери коридора распахнулись, тишина участка разлетелась, как хрупкий стеклянный ёлочный шар. — Внемлите же! Ибо нити судьбы, сотканные в чертогах порока, не смеют удерживать крылатого странника в оковах земного суда! — Оглушительный, театральный голос Фишль заставил вздрогнуть даже прожжённого дежурного за стойкой.       Она вошла первой, взметнув полами тёмного плаща, увешанного цепями и булавками в стиле готического панка. Рядом с ней, едва поспевая и судорожно поправляя сползающие очки, шла Янь Фэй, прижимающая к груди увесистую папку с гербовыми печатями. Замыкали это шествие Ху Тао, чьи пальцы нервно барабанили по рукоятке потрёпанной сумки, и Мона. Последняя выглядела бледной, её глаза под широкими полями тёмной шляпы лихорадочно блестели — не от страха перед Сайно, а от знания того, какая невидимая буря сейчас разворачивается за пределами этих стен. Она знала, что где-то там в далеке в темном переулке прячется Скарамучча. Знала, но никому не сказала — они были в достаточно близких дружеских отношениях, если это можно так назвать. — Кадзуха! — Ху Тао в два счета преодолела расстояние до скамьи, бесцеремонно хватая друга за здоровое плечо. Её привычный гробовой юмор на секунду отказал, уступив место чистой, человеческой тревоге. — Ну ты и камикадзе, Каэдэхара! Я невероятно рада, что ты остался цел, еще чуть-чуть и моё бюро осталось бы без лучшего рассказчика баллад! Клянусь, чуть что — и мы с Янь Фэй бы разнесли тут все к чертям! — Кажется на глазах тао уже почти начали наворачиваться слёзы, но девушка умело скрыла это. — Всё в порядке, Ху. Кости целы, дух тоже, — мягко отозвался Кадзуха, и его голос прозвучал как шелест сухой травы на ветру.       Янь Фэй тем временем уже решительно шагнула к выходящему из кабинета Сайно. Капитан патруля замер, заложив руки за спину, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в янтарных глазах читалось глухое поражение. Закон был педантичен, а Янь Фэй знала его параграфы лучше, чем Сайно — устройство своего пистолета. — Документы на поручительство от легального предприятия «Ваншэн» проверены и заверены, капитан, — отчеканила Янь Фэй, с сухим щелчком выкладывая бумаги на стол дежурного. Она мельком взглянула на Ху Тао, и в этом строгом взгляде на секунду промелькнула безграничная, защищающая нежность — ради спокойствия своей девушки Янь Фэй готова была перевернуть весь судебный кодекс сектора. — Залог внесён. Протокол задержания аннулирован из-за неисправности тормозной системы автомобиля моего подзащитного на мокром асфальте. Вы обязаны снять наручники. Прямо сейчас.       Сайно молчал несколько секунд, и эта пауза казалась натянутой тетивой лука Сяо. Затем он едва заметно кивнул дежурному. Металл наручников звякнул, освобождая запястья Кадзухи. — Вы свободны, Каэдэхара, — ледяным тоном произнёс Сайно. — Но помните: город стал теснее. Я буду наблюдать за каждым вашим шагом.       Они вышли на крыльцо участка. Сырой воздух гетто мгновенно ударил в лицо. Ху Тао тут же засыпала Янь Фэй благодарностями, обещая устроить ей самое безумное свидание в закрытом секторе с лучшими бургерами, а Фишль продолжала вещать о «падении оков ночи».       Кадзуха шёл чуть позади, вдыхая прохладу. Мона пристроилась рядом с ним, её взгляд был устремлен на противоположную сторону улицы — туда, где между ржавыми остовами старых торговых павильонов залегла глубокая, почти осязаемая тень.       Мона знала. Её карты Таро, разложенные накануне в мансарде, никогда не лгали. Стрела Башни указывала не только на разрушение, но и на того, кто будет молча смотреть на пепелище.       Там, в глубине полуразрушенного павильона, прислонившись спиной к исписанной граффити стене, стоял Скарамучча. Его тёмная гранж-куртка с наглухо поднятым воротником делала его почти невидимым для случайных прохожих. Руки были глубоко запрятаны в карманы, а пальцы судорожно, до белых костяшек сжимали старую зажигалку. Его гордость — тяжёлая, как чугунная плита — не позволила бы ему войти внутрь, признаться, что он не спал всю ночь, слушая полицейские частоты в своей полупустой комнате. Его характер, сотканный из колючей проволоки и яда, заставлял его стоять здесь, в грязи, притворяясь равнодушным зрителем.       Но его взгляд — бешеный, лихорадочный, прикованный к перевязанному плечу Кадзухи — выдавал его с головой. Скарамучча смотрел на то, как Кадзуха делает первый шаг по мокрому асфальту, и внутри него словно медленно проворачивалось ржавое лезвие. Он презирал эту слабость в себе, презирал то, как сильно у него перехватило дыхание, когда по рации передали информацию о таране.       Мона скользнула взглядом по силуэту Скарамуччи, заметив, как он сильнее натянул капюшон, пряча бледное лицо. Она не произнесла ни слова. Она знала, что если сейчас выдаст его присутствие, эта хрупкая, ломающаяся тишина превратится в новый взрыв. Гордость Скарамуччи была его единственным щитом, и Мона позволила ему сохранить его. — Ну что, поэты и юристы, — Ху Тао весело хлопнула в ладоши, выводя всех из оцепенения. — Двигаем отсюда, пока Сайно не придумал новый повод для знакомства. Нас ждёт долгий день.       Кадзуха на мгновение остановился на нижней ступени крыльца. Он не повернул головы в сторону павильонов, но его чуткий слух, способный уловить перемену ветра, уловил едва слышный, прерывистый вздох в полусотне метров от себя. Он мягко улыбнулся, поправил воротник плаща и шагнул вслед за девчонками в туман. Он был достаточно проницателен, чтобы понять кто там стоял. Ну или слишком хорошо его знал.       Скарамучча в тени медленно отпустил зажигалку в кармане. Его плечи опустились. Кадзуха был жив, он был на свободе, а значит — этот прогнивший город ещё постоит. По крайней мере, до следующей пятницы.       Скарамучча не шёл — он почти бежал прочь от проклятого здания управления, пока подошвы тяжёлых берцев с остервенением размазывали серую грязную жижу по разбитому асфальту. Воротник куртки был поднят так высоко, что ткань царапала подбородок, но этот искусственный барьер не спасал от ледяного утреннего воздуха, который насквозь пропитал гетто. Он не оглядывался. Ему казалось, что если он обернётся, то Мона со своим пронзительным, знающим взглядом или, что ещё хуже, сам Кадзуха со своей вечной, понимающей полуулыбкой увидят то пепелище, в которое превратилось его нутро за эту бесконечную ночь.       Он не вернулся в свою пустую, пропахшую сыростью комнату в хрущёвке на окраине сектора. Ноги сами, ведомые какой-то извращённой, мазохистской памятью тела, привели его к старым лодочным докам на окраине четвертого сектора — месту, которое шлейфом тянуло за собой чужое присутствие.       Здесь, на ржавом, полуразрушенном пирсе, уходящем в чёрную стоячую воду дренажного канала, время словно замерло. Вокруг высились скелеты заброшенных барж, облепленные мхом и покрытые облупившейся краской, а над головой со скрипом раскачивался одинокий фонарь, чей блеклый желтоватый свет бессильно тонул в утренней измороси.       Скарамучча остановился у самого края настила. Доски под ногами опасно прогибались, но ему было плевать. Он вытащил руки из карманов и судорожно, до боли впился пальцами в обледеневшие железные перила. Острый, безжалостный нож воспоминаний, который он так тщательно прятал под слоями напускного цинизма и ядовитых рофлов, вошёл под рёбра по самую рукоять. Без предупреждения. Без наркоза.

Именно здесь, на этих гнилых досках, почти год назад они сидели вдвоём.

      Тогда тоже шёл дождь, но он не казался Скарамучче таким ледяным. Кадзуха сидел, свесив ноги к воде, в своём неизменном потрёпанном плаще, и перебирал струны старой, надтреснутой гитары, пытаясь поймать ритм бьющих по металлу капель. Скарамучча тогда, как обычно, стоял чуть поодаль, курил одну дешёвую сигарету за другой и привычно огрызался на каждую попытку Каэдэхары завести разговор о «красоте увядания этого сектора».

«Ты придурок, Кадзуха, — цедил он тогда сквозь зубы, швыряя окурок в воду. — Твоя романтика сдохнет в первой же подворотне, когда патруль Сайно решит проверить твои карманы».

А Кадзуха лишь тихо смеялся — этот смех до сих пор стоял в ушах Скарамуччи, как навязчивый тиннитус — и отвечал, не поднимая глаз:

«Возможно. Но пока этот ветер поёт, я буду слушать. И ты слушай, Скара. Тебе полезно иногда снимать свои доспехи».

      Скарамучча зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли рваные неоновые круги. Из груди вырвался глухой, хриплый полувздох-полувсхлип, который он тут же заглушил, до крови прикусив нижнюю губу. Боль в раненом, переломанном сердце была почти физической — она жгла, тянула и выворачивала наизнанку. Наверное, так чувствовали себя те несчастные в ателье, когда у них заканчивался «шёлковый туман», но у Скарамуччи была другая зависимость. Гораздо более неизлечимая.       Он вспомнил, как сегодня ночью, когда по частоте перехвата синдиката передали хриплый голос патрульного: «Объект совершил умышленный таран кордона, машина смята, водитель заблокирован», внутри него словно оборвался главный трос, удерживающий всю его конструкцию. Гордость? Характер? В ту секунду всё это разлетелось к чёртовой матери. Он был готов сам бежать к этому швейному цеху, рвать железо голыми руками, плевать на пистолет Сайно — только бы Кадзуха дышал.       И вот теперь Кадзуха на свободе. Его забрали девчонки, Янь Фэй сделала свою бумажную работу, Ху Тао потащила его есть эти чёртовы бургеры. Кадзуха в безопасности, окружённый людьми, которые его любят.       А Скарамучча остался здесь. Одинокий, ободранный уличный кот в темноте ржавого причала, способный только молча наблюдать из тени павильонов, сжимая в кармане копеечную зажигалку. Он ненавидел свою гордость, ненавидел свой характер, который, как колючая проволока, не пускал его ближе, заставляя ранить любого, кто пытался коснуться его шрамов. Но по-другому он просто не умел. Ему казалось, что если он откроется, если признается хотя бы самому себе, как сильно этот парень в сером плаще держит его на плаву, то Башня из карт Моны рухнет прямо на него.       Скарамучча медленно открыл глаза и посмотрел на свои ладони — они дрожали. Ледяная изморось смешивалась на его щеках с каплями сырости, и было невозможно понять, где кончается штормовой рассвет и начинается его собственное, тщательно скрываемое отчаяние.       Он достал из кармана сигарету, попытался зажечь её, но зажигалка лишь беспомощно высекала искры против ветра. На третьей попытке Скарамучча с яростным ругательством швырнул её в чёрную воду канала. Раздался тихий всплеск, и круги на воде мгновенно исчезли, оставив его в абсолютной, звенящей пустоте.       Всплеск от брошенной в чёрную воду зажигалки давно утих, но его эхо продолжало набатом бить в черепной коробке Скарамуччи. Он развернулся и пошёл прочь от прогнившего пирса, почти не разбирая дороги. На этот раз подошвы его берцев не просто размазывали грязь — он бежал отсюда, как бегут из зоны радиационного заражения, вот только очаг взрыва находился у него прямо под рёбрами.       Его «обитель» встретила его привычным, удушливым запахом дешёвого табака, сырых обоев и застоявшейся казённой тоски. Это была крошечная комната в полуразрушенной хрущёвке на самом краю сектора, где из мебели были только продавленный диван, заваленный гранж-одеждой, да колченогий стол. Скарамучча с грохотом захлопнул за собой дверь, запер её на все замки и обессиленно прислонился к ней спиной, сползая на грязный линолеум.       Тьма в углу комнаты казалась почти осязаемой. Накануне коммунальщики за долги обрезали провода и перекрыли стояк — теперь на колченогом столе сиротливо громоздилась стопка неоплаченных, измятых квитанций с красными печатями предупреждений. Электрический счетчик в коридоре мертвецки молчал, больше не издавая даже привычного тихого жужжания, и от этой внезапной, глухой темноты одиночество становилось совсем одуряющим. Скарамучче хотелось пить, но он знал, что если сейчас откроет кран, то из сухих труб раздастся лишь глухой, издевательский всхлип. Город задушил его, отобрал даже базовое право на тепло и свет, оставив один на один с ледяным бетоном.       Он обхватил руками голову, сильнее вжимаясь затылком в ободранную дверь, пытаясь заглушить то, что сдержать внутри было уже невозможно.       Воспоминания не просто пришли — они ворвались, жестоко, наотмашь бья поддых, заставляя его согнуться пополам прямо на полу. Тот самый ржавый нож, о котором он старался не думать, вонзился в его и без того израненное сердце по самую рукоять, а затем... медленно, с садистским наслаждением провернулся внутри.       Перед глазами с пугающей чёткостью встал тот проклятый вечер месяц назад, когда всё окончательно полетело к чертям.       Синдикат Кэйи тогда трещал по швам, патрули Сайно поджимали хвосты бандам, и Кэйа — этот вечно улыбающийся, фальшивый ублюдок — решил разыграть карту Кэйа-Альбедо по-крупному. Скарамучча до белых костяшек вспомнил, как ворвался в тот полумрачный склад, где Кэйа вальяжно крутил в пальцах ампулу с синеватым «туманом», а рядом стоял Кадзуха. Кадзуха, который по глупости, из-за своей дурацкой верности и желания защитить мелких, согласился перевезти опасный груз через оцепление, фактически подставляясь под пули.

«Ты хоть понимаешь, во что ты его втягиваешь, Альберих?! — орал тогда Скарамучча, хватая Кэйю за грудки, наплевав на все авторитеты синдиката. — Он же труп! Сайно его живьём закопает!»

      Пальцы Скарамуччи судорожно, до белизны в костяшках, впились в дорогую ткань чужого пиджака. Его трясло. Не от страха перед верхушкой синдиката — на них ему всегда было плевать, — а от бешеного, удушливого бессилия. Внутри грудной клетки всё горело и плавилось, превращаясь в ядовитый шлак. Он ненавидел Кэйю за эту его вечную, сытую улыбочку, ненавидел Сайно, но сильнее всего в этот момент он ненавидел себя. За то, что подпустил к себе близко. За то, что позволил кому-то стать его слабостью.       Кэйа лишь привычно, лениво ухмылялся своим единственным глазом, мягко убирая руки Скарамуччи от своего дорогого воротника:

«Успокойся, малыш Скара. В нашем бизнесе каждый сам выбирает цену своей свободы. Кадзуха взрослый мальчик, он знает, на что идёт ради друзей. Не устраивай сцен».

      Но страшнее всего была реакция самого Кадзухи. Он стоял чуть позади, в полутени обшарпанного коридора. Он не пытался разнять их, не перебивал. В его фигуре не было страха — только какая-то тихая, изнуряющая покорность своей судьбе, которая бесила Скарамуччу сильнее любого предательства. Кадзуха мягко, почти невесомо положил ладонь на плечо Скарамуччи. Одно это прикосновение — ледяное, спокойное — подействовало как пощёчина. В этом жесте не было надежды, только немое: «Хватит. Нас всё равно уже сожрали».

«Скара, остановись, — тихо, но твёрдо сказал Кадзуха. — Это мой выбор. Кэйа прав — у нас нет другого способа вытащить Сяо и Венти. Я должен это сделать. Ради них. И ради того, чтобы у нас у всех был шанс».

      Скарамучча замер, шумно и рвано выдохнув сквозь зубы. На секунду он скосил глаза на Кадзуху — взгляд был диким, злым, полным яда и одновременно — глухого, загнанного отчаяния. Между ними давно не осталось ничего светлого; их любовь превратилась в капкан, в общую палату для смертников, где один медленно топил другого. Скарамучча знал, что он чудовище, с которым Кадзуха только сильнее увязает в грязи этого города. И то, что Кадзуха всё ещё не ушёл, казалось не благословением, а самым изощрённым проклятием.       Он резко, с отвращением оттолкнул Кэйю от себя, едва не заставив того потерять равновесие.

«Да пошёл ты со своим шансом! — выплюнул тогда Скарамучча, грубо сбрасывая его руку, хотя внутри всё кричало от желания схватить Кадзуху и запереть в этой чёртовой комнате, чтобы ни одна живая душа до него не добралась. — Хочешь сдохнуть за чужие грехи? Флаг тебе в руки! Мне плевать! Слышишь? Мне абсолютно плевать, что с тобой будет!»

      Каким же он был идиотом. Острые осколки тех слов теперь резали его собственную глотку. Скарамучча сидел на полу своей конуры, уткнувшись лицом в колени, и его плечи крупно, судорожно дрожали. Горло сдавило сухим, удушливым спазмом. Ему было не плевать. Никогда, чёрт возьми, не было плевать. Каждое слово Кадзухи, каждый его шаг к краю этой бездны выжигали в Скарамучче внутренности, оставляя лишь обугленный скелет.       Он вспомнил, как сегодня ночью, услышав по рации про таран машины Кадзухи, он едва не задохнулся от собственной беспомощности. Тот страх — липкий, первобытный, ядовитый — до сих пор сидел в его венах.       Скарамучча поднял голову, его бледное лицо было перекошено от боли и злости на самого себя, на свою слабость, на этот грёбаный город. Его характер, сотканный из колючей проволоки, заставлял его скалиться и выпускать когти каждый раз, когда становилось слишком больно. Он ненавидел чувствовать. Ненавидел зависеть от кого-то.       Но правда, которая сейчас крутилась вместе с ржавым ножом в его груди, была кристально чистой: он искренне, до безумия, до хрипа не хотел и не мог отпустить Кадзуху. Пусть Кадзуха шёл под руку с Ху Тао, пусть его спасали другие, пусть сам Скарамучча оставался для него лишь ядовитым, вечно недовольным парнем из потрёпанных трущоб — это было неважно. Скарамучча продолжал любить его всей своей изломанной, колючей и больной душой. Любить так, как умеют только те, кто вырос на грязном асфальте четвертого сектора — молча, оскалив зубы наружу, но умирая от нежности внутри. — Попробуй только снова полезть под пули, придурок, — хрипло, со злостью прошептал Скарамучча в пустоту тёмной комнаты, вытирая рукавом куртки капли сырости с лица. — Я сам тебя придушу. Быстрее, чем это сделает Сайно.       Он не отпустит его. Даже если ради этого ему придётся стать самой острой и ядовитой колючкой в жизни Каэдэхары.

***

      Кабинет Тигнари в медицинском крыле управления патрульной службы был, пожалуй, единственным местом во всём четвёртом секторе, где не пахло гарью, сыростью и безысходностью. Здесь пахло сушёными травами, спиртом и горьким успокоительным чаем, который хозяин кабинета заваривал с точностью алхимика.       Сайно сидел на краю кушетки, подперев голову кулаками. Его форменная куртка была расстёгнута, а на столе перед ним остывала нетронутая чашка чёрного кофе. Вся его безупречная, выверенная до секунды зачистка сектора пошла прахом, и это поражение оседало на языке едкой, раздражающей горечью.       Тигнари спокойно стоял у стеллажа, перебирая ампулы и занося данные в медицинский журнал. Его чуткий слух улавливал каждое рваное, тяжёлое дыхание друга. — Это был идеальный капкан, Тигнари, — глухо, сдерживая кипящую внутри ярость, заговорил Сайно, и его пальцы до хруста сжались в кулаки. — Всё было просчитано. Лаборатория Альбедо была блокирована, курьеры прижаты в швейном цеху, Альберих стоял передо мной на мушке. Один щелчок наручников — и с этим синеватым дерьмом в секторе было бы покончено раз и навсегда.       Тигнари не оборачивался, лишь тихо звякнул стеклом пробирок: — Но что-то пошло не так? — Всё пошло не так! — Сайно резко поднял голову, и в его янтарных глазах полыхнул опасный огонь. — Из ниоткуда вылетает это ржавое корыто Каэдэхары и сносит лобовой таранный кордон. Патрули в панике, сирены орут, штурмовая группа заблокирована. Две минуты, Тигнари! Он выиграл для них всего две минуты, но этого хватило, чтобы этот ненормальный Сяо утащил курьера в дренажные коллекторы! А когда я зажал Альбериха во дворе, туда на бронированном внедорожнике влетает Рагнвиндр. Сносит кирпичную стену напролом и увозит контрабандиста прямо у меня из-под носа! Они действовали как сумасшедшие камикадзе, полностью наплевав на протоколы и здравый смысл. Какое-то тотальное, коллективное безумие.       Тигнари наконец закрыл журнал, повернулся к Сайно и устало облокотился на стол, скрестив руки на груди. — А что ты хотел от людей, которых ты загнал в угол, Сайно? — мягко, но с долей трезвой строгости произнёс врач. — Твои протоколы идеальны для сухих отчётов, но они не учитывают человеческий фактор. Рагнвиндр пойдёт на таран против целого отряда, если речь идёт об Альберихе. А Сяо скорее сжёг бы те туннели дотла вместе с твоими штурмовиками, чем отдал бы Венти в камеру детокса. Ты ищешь логику там, где работают слепые инстинкты выживания.       Сайно раздражённо повёл плечом и потянулся к остывшему кофе, но так и не сделал глотка. — Больше всего меня бесит не это, — тише, со злостью процедил капитан. — Больше всего меня бесит то, что закон сработал против меня. Эта девчонка, Янь Фэй... Она пришла вместе с Ху Тао и буквально размазала мой рапорт по столу дежурного. Нашла три формальные ошибки в таймингах ордера и заставила меня подписать бумаги на освобождение Каэдэхары под залог ритуального бюро. Ритуального бюро, Тигнари! Ху Тао уводила его под руку и иронично обещала мне скидку на лучший гроб в секторе, если я продолжу так много нервничать на работе.       Тигнари не выдержал и тихо, коротко усмехнулся, покачав головой. — Ну, в чувстве юмора Тао-Тао не откажешь. Пей кофе, Сайно. Твоя зачистка провалилась, но Альбедо свернул лабораторию и уехал, синдикат Кэйи разбит, а «шёлковый туман» больше не поступает на улицы. Сектор очистился, пусть и не так, как ты планировал. Иногда черновики судьбы выходят куда точнее, чем твои идеальные рапорты.       Сайно наконец сделал глоток горькой жидкости, глядя в окно на серый туман. Раздражение внутри него медленно остывало, превращаясь в холодную, расчётливую решимость. Они выиграли этот раунд, но город оставался прежним, а значит — их пути ещё пересекутся.       Тигнари подошёл к двери кабинета и с сухим щелчком провернул ключ в замочной скважине. Этот звук в тишине медицинского крыла прозвучал как выстрел, окончательно отрезая их от бесконечных отчётов, недовольного начальства и патрульных, шныряющих по коридорам. На сегодня работа была окончена. Сектор мог подождать до понедельника.       Он вернулся к столу, забрал у Сайно чашку с остывшим, нетронутым кофе и безжалостно вылил его в раковину. Вместо этого Тигнари поставил перед капитаном фарфоровую пиалу, от которой шёл густой, пряный пар травяного сбора. — Пей, — уже без профессиональной отстранённости, тихо скомандовал он. — Хватит травить себя этой чернотой. От твоей злости уже воздух в кабинете плавится.       Сайно тяжело вздохнул, но спорить не стал — послушно взял пиалу, обхватив её пальцами, словно пытаясь согреть руки. Янтарные глаза, обычно пронзительные и пугающие, сейчас казались потухшими, подёрнутыми тяжёлой дымкой усталости.       Тигнари обошёл кушетку и сел рядом, почти вплотную. Его чуткие уши, до этого напряжённо ловившие каждый шорох в коридоре, наконец расслабленно опустились. Он протянул руку и аккуратно, но уверенно расстегнул верхние пуговицы на форменной рубашке Сайно, освобождая его шею от жёсткого воротника с полицейскими шевронами. Пальцы Тигнари, привыкшие к точным и деликатным медицинским манипуляциям, скользнули выше, касаясь напряжённых плеч и шеи капитана, мягко массируя зажатые мышцы.       Сайно на секунду замер, а затем с глухим, надрывным вздохом опустил голову на плечо Тигнари, утыкаясь носом в воротник его тёплого свитера. Пиала с чаем была отставлена на тумбочку. Руки Сайно мёртвой хваткой вцепились в талию врача, сжимая ткань с такой силой, словно он пытался удержаться за единственную твёрдую опору в этом рушащемся, безумном городе.       Это была их личная, скрытая от чужих глаз привязанность — порой болезненная, выкованная среди ночных дежурств, чужой крови и вечной борьбы Сайно за призрачную справедливость. Сайно сжигал себя на этой работе дотла, превращаясь на улицах в карающий железный механизм. И только Тигнари знал, сколько ломающей, загнанной боли прячется за этой каменной маской. Только Тигнари видел его израненным, опустошённым и готовым выть от бессилия, когда закон оказывался слабее уличного хаоса. — Они все ненавидят меня, Нари, — хрипло, едва слышно прошептал Сайно в плечо любимого человека. — Патрульные, синдикат, эти ненормальные подростки с их луками и машинами... Для них я просто цепной пёс системы. Но если я опущу руки, этот сектор захлебнётся в синеве Альбедо за неделю. Почему никто из них этого не понимает?       Тигнари нежно, успокаивающе гладил его по жёстким волосам, перебирая пряди и прижимаясь щекой к его макушке. От Сайно пахло порохом, дождём и застарелым стрессом, но для Тигнари этот запах был самым родным. — Потому что они борются за своих людей, Сайно. А ты борешься за весь город, — тихо ответил Тигнари, и его голос действовал как сильное успокоительное. — Это твоё проклятие. Но тебе не обязательно нести его в одиночку. По крайней мере, здесь, в этой комнате, ты можешь перестать быть капитаном.       Сайно чуть отстранился, заглядывая в тёмные, полные безграничной заботы глаза Тигнари. В его собственном взгляде сейчас не было леденящего правосудия — только голодная, отчаянная нежность человека, который слишком долго держал оборону. Он подался вперёд, накрывая губы Тигнари рваным, немного резким, но глубоким и отчаянным поцелуем, в который вложил всю свою невысказанную боль, усталость и безграничную преданность.       Тигнари ответил мягко, оплетая руками его шею, сдерживая эту бурю и заземляя Сайно, возвращая его из кошмаров провалившейся зачистки обратно в реальность. Металл полицейского значка на заброшенной куртке тихо звякнул, соскользнув на пол. В полумраке запертого кабинета, под тихий стук уходящего дождя, они наконец-то принадлежали только друг другу. Они были парой, готовой делить этот серый ад на двоих до самого конца.       Горячий травяной чай в пиале окончательно остыл, но его пряный, терпкий аромат успел смешаться со стойким запахом антисептика и тепла, исходящего от их тел. Тишина в кабинете стала осязаемой, плотной, укрывающей их от внешнего мира надёжнее любой брони.       Сайно медленно отстранился от губ Тигнари, но не отпустил его. Его тяжёлые, мозолистые от постоянного ношения оружия ладони скользнули с талии врача выше, под полы свободного свитера, обжигая прохладную кожу спины своим лихорадочным, почти болезненным теплом. Капитан дышал прерывисто, и в каждом его выдохе сквозило глухое, отчаянное требование — ему нужно было чувствовать, что здесь, в этой стерильной комнате, всё по-настоящему. Что он всё ещё жив. — Сайно... — тихо, едва различимо выдохнул Тигнари, когда губы капитана начали медленно, с тягучим нажимом спускаться от подбородка к шее, оставляя на бледной коже рваные, горящие следы.       Тигнари мягко закинул голову назад, упираясь затылком в прохладную стену за кушеткой. Его пальцы, до этого аккуратно перебирающие пряди Сайно, сжались сильнее, путаясь в его волосах, удерживая и одновременно направляя. Врач чувствовал, как бешено и неровно стучит сердце капитана, и это сумасшедшее эхо отдавалось в его собственной груди. Все те барьеры, которые они упрямо выстраивали на глазах у коллег и патрульных в течение недели, сейчас плавились и текли, как дешёвый пластик под направленным пламенем.       Сайно резко, одним движением усадил Тигнари к себе на колени, заставляя его обнять себя за талию. Форменная рубашка капитана, лишённая верхних пуговиц, окончательно съехала с одного плеча, обнажая смуглую кожу, покрытую старыми шрамами от уличных потасовок в гетто. Тигнари бережно, с какой-то особенной, трепетной жестокостью провёл кончиками пальцев по одному из таких следов на лопатке Сайно, заставляя того судорожно втянуть воздух сквозь зубы. — Нари... — Хриплый голос Сайно сорвался на шёпот у самого уха Тигнари. Капитан прижался лбом к его виску, закрывая глаза. Его руки, обычно крепко сжимающие рукоять пистолета, теперь с удивительной, почти пугающей нежностью очерчивали контуры бёдер и талии врача под мягкой тканью. — Не отпускай меня. Только не сегодня. — Не отпущу, — так же тихо пообещал Тигнари, накрывая ладонь Сайно своей, переплетая пальцы и прижимая их к своей груди, туда, где под рёбрами бился такой же рваный, сумасшедший ритм.       В полумраке запертого кабинета, где единственным источником света оставался тусклый синеватый отсвет от экрана выключенного медицинского монитора, они медленно растворялись в этой больной, до конца понятной только им двоим привязанности. Не было больше ни идеальных рапортов, ни провалившихся зачисток, ни уличных банд. Существовало только это прерывистое дыхание на двоих, шёпот ткани и леденящий уличный туман, который бессильно бился в закрытое изнутри окно, не в силах разрушить их хрупкое, стерильное убежище.       Полумрак кабинета стал ещё гуще, окончательно стирая границы между казённой строгостью этих стен и тем чистым, лихорадочным хаосом, который они делили на двоих. Напольные часы где-то в глубине коридора глухо отсчитывали минуты, но здесь время словно завязалось в тугой узел и остановилось.       Тигнари потянулся вперёд, перехватывая инициативу. Его ладони, скользнувшие по плечам Сайно, аккуратно, но властно надавили вниз, заставляя капитана полностью откинуться на мягкую поверхность кушетки. Сайно подчинился без единого слова, увлекая Тигнари за собой. Форменная куртка и портупея давно были сброшены на пол, и теперь между ними не осталось ничего, что напоминало бы о долге и законе.       Сайно смотрел снизу вверх на бледное лицо Тигнари, чьи тёмные глаза в этой полутьме казались бездонными. Врач медленно, не разрывая этого гипнотического зрительного контакта, потянул за край своего свободного свитера, скидывая его в сторону. Каждая линия его тела была тонкой, изящной, но в каждом движении сейчас читалась поразительная, уверенная сила.       Капитан судорожно вздохнул, когда прохладная кожа Тигнари прижалась к его горячей груди. Ладони Сайно мгновенно взлетели вверх, ложась на лопатки врача, прижимая его к себе так сильно, словно он пытался вплавить Тигнари в собственное тело. Губы Сайно снова нашли губы любимого человека — на этот раз поцелуй был медленным, глубоким, со вкусом того самого горького травяного чая и затаённой, долго сдерживаемой страсти.       Тигнари тихо, надрывно выдохнул прямо в этот поцелуй, когда сильные пальцы Сайно спустились ниже, собственническим жестом сминая ткань домашних брюк на его бёдрах. Всё тело врача отозвалось мелкой, дрожащей волной на это откровенное, грубое прикосновение. Он подался навстречу, бессознательно ища этого трения, этой острой, выжигающей мысли близости, которая одна способна была заглушить весь ментальный мусор после тяжёлой недели.       Шорох одежды в тишине комнаты казался оглушительным. Сайно действовал лихорадочно, избавляя их обоих от последних преград, его дыхание жгло шею и ключицы Тигнари, пока пальцы переплетались в замок, до белых костяшек вжимаясь в простыню кушетки. В этот момент, в эпицентре их личного, изолированного шторма, Сайно окончательно перестал быть цепным псом системы. Он был просто мужчиной, готовым сгореть в этих руках, а Тигнари — его личным спасением, готовым принять этот огонь сполна.       Кабинет растворился в прерывистых вздохах, тихом скрипе ржавых пружин кушетки и мягком, шёлковом движении тел в темноте. Город за окном продолжал тонуть в измороси, но здесь, под защитой надёжно запертой двери, они наконец-то принадлежали только друг другу — до самого последнего, изнуряющего и очищающего выдоха.