Mastermind

Мяч с резким звуком бьется о покрытие корта, пока Изуку прожигает взглядом каждое движение Кацуки. Тот ухмыляется, будучи уверен в своем выигрыше. Поза расслабленная, но на ногах играют мышцы: значит, собирается нападать. Он тянет, изводит Мидорию, который все это время пытается выстроить стратегию, предугадать действия противника. Его руки с широко раскрытыми ладонями выдвинуты немного по бокам, ноги пружинят, готовые рвануть в сторону в любую секунду. От каждого движения Бакуго он вздрагивает, дергается, готовый к игре, но тот лишь дразнит. Распаляет, подготавливает к действительно яростному матчу. Когда видит, как глаза Изуку бегают, нервные, начинает наступление. Дергается вправо, и когда зеленоволосый пытается не дать ему пройти, резко разворачивается на одной ноге влево, прикрывая мяч спиной. Через свои широко расставленные ноги прокидывает мяч, убегая к кольцу. Изуку не теряется и бежит следом, оттесняя от корзины. Кацуки усмехается лишь сильнее, явно удовлетворенный тем, как его движения парируют. Мечется из стороны в сторону, пытаясь дезориентировать противника, вымотать, чтобы самому потом было проще двигаться. Отбегает к другой стороне, целиться, делает фальшивый вид, что бросает, и Изуку ведется. Когда тот приземляется от прыжка-блока, действительно бросает, с гордостью смотря на мяч. Он попадает чисто, и Мидория, немного сгорбленный, пустым взглядом смотрит туда же. 2-0. Играют до десяти очков. Изуку собирается, сдвигает брови к переносице, и продумывает новую стратегию. Игра продолжается. Теперь мяч у него. Стоя под кольцом, он пытается прицелиться, но Бакуго не дает. Толкает, оттесняет, пытается выбить мяч, и Мидория поворачивается спиной, защищая мяч. Кацуки сразу прижимается своей, наваливаясь всем весом. Изуку делает вид, будто сопротивляется, но резко подрывается и бежит вперед, пока противник, явно того не ожидая, пытается выровняться и не упасть. Отбегает к центру и надеется на все те тренировки, на все знания, которые получил, и бросает. Мяч немного занесло в бок, от чего он немного кружится по дуге, но падает внутрь. С победной ухмылкой он уставляется на Кацуки, который явно того не ожидал. Смотрит прямо в глаза, бросая вызов, и трясет руками внизу, чтобы ослабить напряжение. Он не показывал, но переживал, что сейчас упадет в грязь лицом и ничего не выйдет. В моменте взгляд падает на каплю пота, которая бежит вдоль шеи и прячется за воротником. Весь мир заостряется на этом, и Мидория всего на секунду выпадает из реальности, громко сглатывая. 2-3 в пользу Изуку. Но Бакуго, кажется, совсем не расстроен. Глаза загораются ярче, будто из них сейчас полетят искры. Движения становятся более резкими, непредсказуемыми, так что в следующих раундах Изуку приходится превышать свои лимиты и возможности, чтобы хоть как-то противостоять. Видимо, Кацуки входит в кураж. Тяжело дышит, а сам вспотел, от чего на лбу проступила испарина. Он дергается, пытается запутать, вывести на необдуманное решение, и у него получается. Взгляд бегает, но часто он его не отводит от лица Изуку. Это давит психологически, ведь под таким пристальным и цепким взглядом, будто безумным, сложно собраться. И его фигура, мельтешащая то тут, то там, выбивает из колеи. Блондин чудесно знает, как выбить противника из строя, дать ему выдохнуться, и только потом начинать серьезную игру. Теперь предугадать движение не то что сложно, а почти невозможно, ведь даже на тренировках с Каминари у того в голове был хоть какой-то план, который можно было изучить и обойти. Сейчас же это больше похоже на бурю, неконтролируемую катастрофу или лесной пожар, который разжигается со скоростью света. Спустя минут двадцать, Изуку понимает, что выдыхается. Его выпады становятся не такими резкими, бег не таким быстрым, а легкие обжигает от каждого вдоха. Они гоняли друг друга по корту, но вот только Бакуго привык к такому. Привык выжимать все силы из других, загонять в угол, а после – наступать самому, пока у других уже попросту нет возможности качественно защищаться. Счет 8-7. Изуку дышит в спину, выбивает мячи, но из-за усталости целится не настолько точно, как мог бы, и промахивается. Мяч отлетает прямо в руки Кацуки, и он, не медля, выводит его и бросает трехочковый. Из-за того, что не так вымотан, как Мидория, с первого раза попадает в корзину. Игра закончена, победа за Бакуго. Изуку с раздражением смотрит на щит. От усталости он сначала садится на землю, потом – ложится, пытаясь отдышаться и раскидывая руки в стороны. Кацуки идет к лавочке, где были их вещи, и выпивает почти всю воду залпом. Его щеки немного покраснели от нагрузки, а футболка липнет к спине. Мидория закрывает глаза, чтобы не видеть этого. Он сейчас не хочет ни видеть, ни слышать Бакуго. Не хочет видеть то, как его бицепс на миг напрягается, когда преподносит горлышко бутылки к губам; как кадык идет то вверх, то вниз. Не хочет слышать то, как Кацуки грузно выдыхает, оправляясь от активности. Он опять проиграл ему, и клокочущая злость пробирается наружу. Да, Изуку понимал, что это вполне адекватный и ожидаемый исход, но не мог принять этот факт. Не мог принять факт того, что все, что он показывал раньше, просто ушло насмарку. Факт того, что он опять остался позади. Сколько бы не бежал, никогда не сможет обогнать. Будет глотать пыль и задыхаться, тогда какой вообще был смысл его затеи? Тяга к конкуренции вновь сыграла плохую шутку. Очень плохую. В горле появилось острое чувство, будто подступает ком, и младший решил сосредоточиться на своем дыхании, дабы не потерять лицо сейчас. Не перед тем, кто только что явно дал понять, кто и кем является. – Ну че, Де-ку? – Кацуки шумно выдыхал через нос, подходя ближе. Встал у левого плеча парня, смотрел сверху-вниз, скрестив руки, и победно улыбался. Не ухмылялся, а именно улыбался. – Показал, – рваный вдох, – как профессионалы играют? «Де-ку». Его давно так не называли, но это пренебрежительное, сказанное по слогам, дабы подчеркнуть, прозвище, больно резануло по ушам. Когда-то он не обращал на него внимание, ведь привык от ежедневного напоминания об этом «Деку». Но теперь, когда он лежал, разбитый, на земле, еле-как пытающийся оправиться от позора перед самим собой, оно вырывалось наружу из недр памяти, напоминая обо всех ссорах, разборках и унижениях, иногда взаимных. Мидорию затошнило. – Иди к черту. – выдохнул Изуку. Он крепко зажмурил глаза, отвернувшись вправо, чтобы точно- точно не увидеть Кацуки. Но тот не отступал. Подошел с другой стороны, надавил коленом на предплечье, чтобы мальчик не вывернулся, и протянул наполовину пустую бутылку воды. – И давно зубки прорезались? – ухмыльнулся Бакуго. – На, выпей, иначе легкие сейчас выплюнешь. Изуку рассмешило то, с какой четкостью описали его ощущения, но виду не подал. Он лишь качнул головой, теперь влево, не принимая помощи. Насколько бы ему не было приятно от того, что блондин не отвернулся от него, не убежал сразу, чувство задетого достоинства просто не оставляло другого выбора для реакции. – Боже, да почему ты ведешь себя как ребенок? Я просто не хочу, чтобы ты тут сдох у меня на глазах. Знал бы, как плохо выглядишь тут, распластавшись на грязном полу. Даже у меня жалость проснулась. – парень пытался докричаться, используя старые методы издевок и оскорблений, но быстро понял, что ничего не получится. Кацуки оставил воду рядом с Изуку и поднялся. Его брови были нахмурены, а сам он явно был раздражен таким поведением младшего. Ничего больше не сказав, он резко и быстро ушел с корта. Изуку стало стыдно, когда он смотрел в спину удаляющемуся парню. Он глянул немного вверх, где осталась бутылка, и жадно выпил все до последней капли. Хотелось сорваться с места, извиниться, поблагодарить, сделать хоть что-то, но тело будто налилось свинцом. Все, что он мог делать – тупо пялиться перед собой, провожая друга детства. Ему предложили помощь, пусть и сопровождали её оскорблениями, но все-таки он не должен был реагировать так. Действительно, как обиженный ребенок. Но его самоуважение опять было задето. Он опять не доказал, что может противостоять Кацуки, что может быть с ним хотя-бы наравне. Обида на себя клокотала в легких, опаляла уши, и он обессилено поднялся. По пути домой он думал. Много думал: анализировал все свои ошибки, где мог оступиться, какие сильные и слабые стороны показал Бакуго. Сухой анализ перетекал в рефлексию, попытки понять, почему блондин не ушел сразу после выигрыша, подал воды, оставил её после отказа. Почему не относился так грубо, как когда-то, почему разозлился на отказ от помощи. Чувство вины накрыло с головой, ведь Изуку понимал, что к нему стараются относиться хорошо, что Кацуки начал меняться. Да, он все ещё был грубоватый, прямолинейный и не умалчивал, если что-то было не так, но от того яростного и беспощадного мальчишки, что руку по локоть откусит, только шанс дай, которым его помнил зеленоволосый, почти ничего не осталось. А он, поддавшись импульсу и старым обидам, испортил это хорошее отношение к себе, что только начало выстраиваться. Он был грязный и мокрый. Уставший, выжатый и с потупленным взглядом плелся домой. Он думал о том, зачем вообще это все устроил, если и так понимал, что, скорее всего, ничего не получится, ведь Кацуки занимался этим лет пять, если не больше. В таком случае его два месяца практики были детским лепетом. С этого момента тренировки прекратились. Новый, хорошей баскетбольный мяч полетел в угол кладовой, прямо к старому. Успеваемость в школе вернулась на прежний уровень, и на уроках Изуку больше не мечтал. Не анализировал матчи, не продумывал ходы. Просто всматривался в учебники, лениво переписывая задачи и находя их решения. Друзья пытались расспросить, все ли хорошо, почему он стал таким же замкнутым, как и раньше. Урарака нежно сжимала плечо , как только выпадала возможность. Это говорило в из отношениях громче всяких слов. Такой жест немой поддержки показывал, что она рядом и всегда открыта, что бы ни случилось. Киришима время от времени звал на тренировки, на что Мидория только тихо отмахивался. Красноволосый сначала приставал, расспрашивал, даже подбадривал, говоря, что он очень быстро развил навыки до высокого уровня и ему стоит дальше пробовать себя в этой сфере. Со временем такие разговоры становились реже и реже, пока совсем не сошли на нет. Изуку принял решение, что нужно было просто вернуться в свою зону комфорта. Вести себя так, как раньше: из дома ходить в школу, со школы – в дом, а иногда разрешать себе посидеть на берегу. Всё. Необходимо отдать себя учебе, а не каким-то непонятным развлечениям, от которых даже толку не так уж много. Но чувство того, что его жизнь наполнена красками, когда он под золотистые лучи солнца бегает по корту, бросая мячик, когда он с друзьями до утра поет песни у кого-то на вечеринке, будучи пьяным, когда он отпускает контроль над всем, что его окружает, не покидало его. Дом встречал его тишиной. Комната – серостью и холодом, безупречной чистотой. Это выглядело так неправильно, так фальшиво, что Изуку, не задумываясь, ведомый импульсом, начал перебирать свои вещи. С небольших полок сбросил старые книги, маленькие свечки и записки с напоминаниями, раскиданные то тут, то там. Разбирая коробки, которые много лет оседали пылью под кроватью, он доставал свои старые рисунки и разглядывал их. Многие из них были незаконченные, помятые, но имели свою историю, вспоминая которые, парень невольно улыбался. Там же он находил разные фигурки, дочитанные комиксы, а на самом дне одной из коробок лежали холсты, – большие и маленькие, – вместе с красками. Акрил был полуиспользован: некоторые тюбики либо засохли, либо полностью пустые. Рядом были сложены и масляные краски, но их он брать не решался, ведь вся комната ими пропахнет, этим резким и едким запахом. Прямо на полу, сгорбившись в окружении полного бардака, Мидория пальцами начал делать набросок. Начинать было страшно, так как высокий шанс испортить хорошее полотно, не имея даже идеи того, что хочет видеть в конечном результате, но с каждым мазком он становился все увереннее. Большой палец смешал на себе зеленый и желтый, на указательном был красный, а на среднем – синий. Одежда и даже лицо в некоторых местах уже были запачканы разноцветными пятнами, но его это не беспокоило. Он был погружен в процесс, внимательно всматриваясь в очертания фигур перед собой. Когда они начали смахивать на лотосы, Изуку решил двигаться именно в этом направлении. Он любил лотосы. Будучи ещё малышами, он с Кацуки бегал туда, где можно было их увидеть. Как-то раз мальчик попробовал зайти в воду и вырвать один, но так испугался, что утонет, когда все силы приложил для того, чтобы оторвать цветок от стебля, но ничего не получилось. Маленькие руки начали болеть, и он подумал, что больше не сможет удержать себя на воде и выплыть к берегу. Одежда стала тяжелее, от чего паника захлестнула только сильнее. Бакуго, увидев, что малыш барахтается и начинает плакать, быстро прыгнул в озеро и помог вылезти. Когда он уже на берегу начал проверять, не наглотался ли друг воды, кратко протянул небольшой лотос младшему. Изуку помнил, как Кацуки отвернул голову, когда его начали обнимать и благодарить в тот момент, но все-таки прижал к себе в ответ. Помнил, как они шли домой, и стебель плелся по полу, потому что его резко и очень низко оторвали. В этот миг он мог думать лишь о том, что его друг – настоящий герой. Не испугался прыгнуть за ним, вытащить и успокоить, хотя сам был маленьким и не очень-то умел плавать. Не смотря на теплое воспоминание, цветок имел для него и более глубокий смысл. Он, как символ духовного развития, самопознания и самосовершенствования, завораживал. То, как он прорастает из ила и мутной воды таким чистым и непорочным, заставило когда-то переосмыслить людские судьбы. Он понял, что люди тоже, как и эти цветы, могут делать плохие поступки, иметь темное прошлое, но это не определяет то, какими они могут стать: добрыми, отзывчивыми, нежными, даже если за спиной тянут тяжелый груз ошибок. Невольно он прировнял лотос к другу детства. Всплыли обрывки грубых фраз, толчков, оскорблений, брошенных в пылу. Но если смотреть на Кацуки сейчас, он стал другим: более спокойным, дружелюбным и отзывчивым. Вина за сегодняшнее поведение снова защипала глаза. Парень поспешил отогнать от себя эти мысли и задумчиво склонил голову на бок. На рисунке лотос получился достаточно резким на фоне темной воды, несмотря на то, что инструментами были пальцы. Передние пряди были в краске, и Изуку начал серьезно задумываться над тем, чтобы подстричься, но откинул это на потом. Сейчас все его внимание было отдано холсту и рисованию. Яркие блики на белых лепестках придавали живости, а насыщенная гладь водоема манила, будто была реальной. Засмотревшись на глубоко-синюю краску, Мидория понял, что давно не ходил к океану. За последний месяц он был там лишь несколько раз, которые можно было посчитать на пальцах. Он начал даже скучать за шумом прибоя, нагретым за день песком под ногами и чувством приятного опустошения после тяжелых дней. Ощущения, что сердце чисто, а мысли не путаются. Вместо этого они образуют одну сплошную линию, у которой нет ни начала, ни конца. И этот поток тянет за собой, ведет вперед. Изуку стало даже немного стыдно. Из-за того, что это место было личным и спасало своей уединенностью и немым пониманием много-много раз, он воспринимал его как что-то одухотворенное. Оно обволакивало изнутри, утешало, как нежные мамины руки и её успокаивающие речи. Там он мог выговориться, выплеснуть все эмоции, и вода отвечала ему. Вторила чувствам то сильными и громкими волнами, то проникающим под кожу шепотом глади. Песок согревал, а звезды тихо наблюдали, будто знали о нем все и совсем не осуждали. Это место было только его. Его убежищем, которое принимало в свои объятия без вопросов и с максимальным пониманием. Когда живопись была полностью закончена, он продолжил копаться в вещах и нашел яркие плакаты. Большие, кричащие. Он когда-то распечатал их, чтобы отдать уважение любимым группам, песням, художникам и их стилям, но когда Инко увидела их, мягко попросила не вешать. На её взгляд, дом должен выглядеть максимально аккуратно и в выдержанной цветовой гамме, а красные и синие плакаты никак не подходили к пастельной палитре. Так было всегда. Если ей что-то не нравилось, она не кричала, не требовала, а мягко просила. Объясняла, обходилась максимально бережно, но никогда не принимала мнений или желаний, отличных от её. Она убеждала в своей правоте не истериками, а методичным, незаметным вбиванием в мозг своего сына собственные стандарты и приоритеты. Если мальчик хотел в поход, где можно пособирать жуков, побегать в лесу, поставить палатку, то его мать предпочитала тихие посиделки в кафе или просмотр кино дома. Когда он пытался её убедить в своей правоте, она находила множество аргументов. Если сын наводил сто, она наведет сто и один. Если миллион, она – миллион и один. Даже если придумать бесконечность причин «за», она ответит бесконечностью и одним «против». Лет в одиннадцать Изуку активно ей противостоял. Плакал, кричал, обижался, но со временем понял, что это не имеет никакого смысла. После своих выходок он просто сидел и слушал, как его мама – самый родной человек, тихо плачет за стенкой. Его собственное сердце в эти моменты разрывалось, и под чувством вины он шел извиняться и соглашаться с её точкой зрения. Так было легче. Легче не грызть себя за то, что он заставляет расстраиваться женщину, которая дала ему все. Которая всегда была рядом, любила, отдавала каждую частичку себя. Которая закопала свои мечты и желания ради единственного ребенка, что заменил ей солнце. Инко всегда говорила, что когда родился Изуку, в её мире стало даа Солнца. Одно – маленькое, хрупкое, такое родное, но которое освещало путь даже в кромешной тьме. Однажды женщина рассказала историю о том, что, будучи трехлетним ребенком, мальчик подбежал к ней с объятиями и небольшой ромашкой в руке. Именно тогда, когда она была в отчаянии, еле сводила концы с концами, будучи матерью-одиночкой с малышом на руках, а любимый мужчина ушел. Ушел, не объяснившись, сжег все мосты между ними. Она не знала, что делать дальше, куда деться, каким будет её будущее. Тревога заполонила не только душу, но и насквозь прожгла сердце. Казалось, мир утратил свою значимость. Если бы на неё летела атомная бомба, она бы безразлично смотрела прямо на неё, принимая судьбу. Когда к ней подбежал сын, её резко осенило. У неё был он, а это – самая большая награда. В этот же миг страхи развеялись, и вместо темноты внутри проснулся огонь, который дал силы идти дальше. Ради сына. Ради его улыбки, его смеха и счастливого детства. Инко говорила, что Изуку стал её символом жизни. Символом надежды, что тучи рано или поздно разойдутся под яркими лучами Солнца. Когда Изуку услышал эту историю, он перестал бунтовать. Осознал то, через что приходилось идти его матери ради него. Он почувствовал всепоглощающую вину, будто он – самый слепой эгоист, что заставляет эту прекрасную женщину плакать, переживать и не спать ночами. С того момента парень пытался все время угодить, помочь, чтобы тревог в ее жизни стало меньше. Да, иногда это доставляло дискомфорт, но со временем он перенял черту матери ставить благополучие близких выше своих желаний. А если что-то делало счастливым его мать, то он и сам не мог не радоваться. Вот только в последнее время Изуку стал замечать, что она обеспокоено смотрит на него. Больше молчит, пронзительно вглядываясь в глаза, иногда приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но не решается и отворачивает голову. Парень пару раз пытался спросить, что её тревожит, но та лишь отнекивалась. Он догадывался, что это может быть спровоцировано изменением его поведения, но понимал, что пока его успеваемость не проседает, а домашние дела сделаны – все хорошо. Эти воспоминания пролетели перед глазами, пока он всматривался в плакат перед собой. Это была обложка альбома «You’ll Rebel to Anything» группы Mindless Self Indulgence, которую он спрятал сразу после того, как получил. Раньше он любил этот альбом. Его краски, эмоциональность, которой так не хватало в реальности. Когда-то его наушники только то и делали, что на максимальной громкости выкрикивали грубые слова вокалиста. Он поражался тем, как он не стесняется петь о таком, кричать, грубить и выплескивать все, что было на душе. Зависть к такой свободе просыпалась где-то в глубине сознания, но он быстро прятал её за маской спокойствия и умиротворения. Изуку решил все-таки приклеить её на стену с помощью скотча. Он плохо держал, но проделывать лишние дырки в стене он не хотелось. Хотя, одна все-таки есть: там был маленький гвоздик, на котором раньше висела детская фотография. На этот гвоздик он решил повесить свою новую картину, что теперь неаккуратно перевешивалась на бок. За окном уже стемнело, и парень расположился там, где свет от луны оставлял полоску на полу. Он заканчивал разбирать вещи, когда в комнату поступило оранжевое освещение с соседнего дома. Зеленоволосый резко обернулся, весь в краске, сидя на коленях в окружении хлама и с двумя фигурками героев в руках. Возможно, он сейчас выглядит, точно сумасшедший. Глаза выпучились, когда Изуку обернулся через плечо к источнику света. В спальне стоял Кацуки, смотря прямо на друга детства и приподняв одну бровь в вопросительном знаке. Это было… странно. Бакуго действительно подумал, что Мидория сошел с ума, сидя в бардаке, измазанный, перепуганный и играющий с куклами в полночь. Они пялились друг на друга несколько долгих секунд, пока Изуку не подскочил и не одернул шторы. Те были не очень плотными, все равно можно было видеть очертания того, что происходит за ними, но Кацуки решил просто оставить это как есть и тоже закрыл окно, но уже намного более плотной тканью. Изуку не очень хотел, чтобы сосед думал, что он в таком возрасте проводит время с фигурками. Немного нервный смешок вырвался сам по себе, и парень подумал, что на сегодня с этим всем стоит заканчивать. Быстро приведя себя в порядок, он уснул. Фигурки так и остались валяться разбросанными на полу. Утро выходного началось с треска телефона над ухом. Не разлепляя глаз, парень машинально принял звонок и приложил гаджет к уху. – Изуку, сколько можно игнорировать? – Очако прикрикнула в трубку, не здороваясь. – Я звонила тебе раз пять! Это если не считать ещё и Ашидо! Ты… – Тише, пожалуйста. – хрипловатым голосом прервал подругу он, просматривая строку уведомлений. Там действительно было пять звонков от Урараки и три от Мины, а также сообщений двадцать от их обоих. Он немного удивился, что проснулся достаточно поздно, но внимание на этом заострять не стал. – Ты меня разбудила. – И слава Богу! Проспал бы до трех часов ещё, и что мне нужно было бы с тобой делать? – на фоне она в чем-то копошилась, попутно шипя на Мину. – Поднимайся и дуй ко мне, живо! Ты обещал, что мы пойдем сегодня к Киришиме. Я хочу, чтобы мы провели немного времени нашей компанией у меня, а уже потом поедем к остальным. Все остальные уже тут. И оденься… посимпатичнее. – Ага, – он не успел даже сформулировать мысль дальше, как звонок был сброшен подругой. Её дом был наполнен шумом и смехом, когда Мидория заглянул внутрь. Тодороки открыл ему дверь и ждал, когда тот снимет обувь. – Зачем ты всегда носишь эти красные кеды? Они же большие на тебя. – с усмешкой отметил друг, отпивая со стаканчика. – Ничего они не большие. – буркнул Изуку, смахивая пряди со лба. Боже, их действительно нужно привести в порядок. Шото только тихо посмеялся в ответ. – Что ты пьешь? – он решил перевести тему и кивнул на стакан. – Вино. Красное, полусладкое. Девочки решили, что будет неплохо приехать уже, так сказать, готовыми. Они поднялись на второй этаж, к комнате Урараки, после того, как Мидория и себе взял стаканчик с выпивкой. Лучшая подруга сразу вскочила, бросаясь в объятия зеленоволосого и пробегаясь взглядом по одежде. На нем была черная свободная рубашка, наполовину заправленная в длинные широкие шорты, ремень с золотой пряжкой, ставящий акцент вместе с такими же золотыми украшениями: тонкой цепочкой и множеством колец. Очако утвердительно кивнула в знак одобрения. – Хорошо, Изуку, садись. – девушка отодвинула пуфик, который покоился в специальной выемке туалетного столика. Он покорно сел, попивая вино. – Как там твоя подружка? Юи Кикути, да? – Ашидо склонила голову, лукаво улыбаясь. – Ты с ней как-то много времени в школе проводишь. На переменах шепчетесь, даже за стол к нам приглашаешь. – розововолосая хлестнула взглядом рядом сидящего Шинсо, который прыснул в стакан. – Да так, просто общаемся. Переписываемся, в школе можем поговорить, но за её приделами ни разу не виделись. Она милая, мне нравится с ней общаться. – Мидория опустил глаза, перебирая кольца. – А ты не хочешь её на свидание пригласить или что-то такое? Раз говоришь что она милая, значит, она тебе нравится? – Тодороки тоже вклинился в разговор. – Нет. Не нравится. – Изуку ответил резче, чем хотел. Это произошло само собой, и он быстро поднял глаза и через зеркало вонзил насупленный взгляд прямо в Шото, который ни разу не изменился в лице, несмотря на сгустившуюся обстановку вокруг. Очако даже на секунду стушевалась и перестала перебирать волосы друга. Она заметила, как на мгновение сдались его кулаки, лежащие на коленях, но сразу же расслабились. – Извини, Мидория. Мы не должны были лезть в твою личную жизнь. – Иида, как всегда, попытался сгладить углы. – А почему ты тогда с ней соса..? – рука Теньи закрыла рот Шинсо, и тот недовольно взглянул на него, но продолжать не стал. Изуку ничего не ответил. Просто потому что не знал, что сказать. Он сам не понимал, почему это сделал. Юи хорошая, видно, что заинтересована в парне, но не вызывала особого трепета. Была не больше, чем подругой. Она помогала и с уроками, и просто в маленьких личных вопросах, а он выслушивал её проблемы, поддерживал и давал советы. Их общение было непринужденным, будто они знали друг друга с самого детства. Они много переписывались, и, кажется, парень обрел надежного товарища. Мидория действительно тянулся к ней, как к человеку, и ему до сих пор было неловко вспоминать их первую встречу. Он пообещал и ей, и, в первую очередь, себе, что такого больше не повторится. Только друзья. Тогда она не выдала разочарования, но взгляд изменился. В нем заплясали чертики, такие смелые и уверенные, но Изуку не стал акцентировать на этом. Главное то, что они двинулись дальше и смогли выстроить доверительную связь. Разговор перешел в другое русло. Теперь все посмеивались, шутили, пока Урарака успела закончить с прической Изуку и перешла к небольшому макияжу. Тот сначала отшатнулся, начал отказываться, но под руками подошедшей сзади Ашидо поддался. Они вдвоем подчеркнули глаза темно-коричневым карандашом, переходящим в дымку, и очертили скулы. Результат парню понравился: не было ничего кричащего, но глаза завораживали, приковывали к себе. Все, уже подвыпившие, двинулись к машине. Иида, единственный полностью трезвый, завел её и выехал к Киришиме. Тот встретил их на пороге своего дома. Одарил своей самой очаровательной улыбкой Мину, которая отзеркалила его выражение лица с легким румянцем. После небольших переглядок парень опомнился и поприветствовал других, проведя внутрь. С большого окна зала было видно, что и на заднем дворе столпилось много людей. Там, у бассейна, уже была вся компания красноволосого, ожидая самого зачинщика веселья. Киришиму не просто так прозвали королем вечеринок. Всегда, абсолютно всегда у него дома лились реки алкоголя, импровизированный танцпол был забит людьми, комнаты заняты влюбленными, пусть и на ночь, а гости испытывали чистое веселье. Сейчас Изуку в этом убеждается, сидя в кругу абсолютно разного континента. Здесь были и его друзья, и компания Бакуго, и незнакомые люди. Парень заметил краем глаза Юи в окружении подруг и помахал ей. Они все собирались сыграть в «Орел и Решка». – Так, объясняю правила! – зачинщик вечеринки стал в центр и хлопнул в ладоши над собой. – Вам задают вопрос, но так, чтобы услышали его только вы и ответом должен быть кто-то из присутствовавших. Например, я начинаю круг и задаю вопрос Бакуго, кого он хотел бы выгнать отсюда. – упомянутый показал средний палец другу, хотя улыбнулся в ответ. – Я делаю это ему на ухо. Он громко говорит имя, и тот, кого назвали, должен вместе с отвечавшим выкрикнуть «Орел» или «Решка». Если ответы одинаковые, то вопрос озвучивается. Если отвечавший не хочет, чтобы все узнали вопрос, он выпивает. – красноволосый указывает на забитый текилой стол. – Всем понятно? Толпа хором ответила «Да», когда Киришима усаживался на свое место. Начиная игру, он наклонился к блондину, который от вопроса ухмыльнулся. – Денки конечно. Кто же ещё. – они с другом начали заливаться смехом, пока сам Каминари непонимающе вглядывался в них. – Боже, что за вопрос? Почему я? – он оперся на край стула, выставив руки перед собой и не скрывая нетерпения. – Так, вы должны сказать: орел или решка. – напомнил правила хозяин дома. – Орел! – Орел. – Бакуго прыснул. – Вопрос был о том, кого я считаю самым тупым здесь. Они с Эйджиро опять расхохотались, пока Каминари обиженно начал бубнеть. – Ладно. Юи, пододвинься ближе. – он отвернулся от друзей и подозвал девушку жестом. Пока Кикути слушала вопрос, она всматривалась в стол, а потом, с секундной заминкой, ответила: – Мидория. – девушка аккуратно заправила прядь за ухо и немного отвернулась. Парень удивленно посмотрел на неё, прикидывая, что мог бы быть за вопрос. – Решка. – с надеждой сказала она. – Орел! – Изуку же с запалом выкрикнул, но тут же расстроился. – Блин, не повезло. Он откинулся на стуле. Игра продолжилась, и когда очередь вопроса дошла до самого Мидории, он склонился ухом к рядом сидящему Тодороки. – Так, – тихо начал он, – кого из нас ты считаешь самым красивым или красивой? – он улыбается, пытаясь вывести друга на ответ «Юи». – Б… – начинает он и осекается. – Стоп, а я могу выпить, если не хочу отвечать? – Изуку почесал затылок. – Нет, говори! – выкрикивает Киришима. – Блять. – он матерится себе под нос, но сдается, ведь имеет право не озвучивать сам вопрос: Бакуго. Шото от такого опешил. Блондин вскидывает брови и отклоняется назад, держа руки скрещенными на груди. Его голова сначала, вместе с телом, идет назад, а потом вопросительно высовывается вперед. Мидория подходит к стол и берет стопку. Толпа проходится разочарованными вздохами. – Так, стоп, давай нормально сыграем! Орел или решка! – Кацуки подрывается, огорченный тем, что не узнает вопрос. – Я могу этого и не делать, если ты забыл. – младший кладет одну руку на бок, во второй все так же держа текилу. – А что, ссыкуешь? – блондин ухмыляется, подходя ближе. Он любит брать на «слабо». – Я не собираюсь собачиться с тобой из-за такой ерунды. – Изуку прожигает его взглядом в ответ и не поддается на провокацию. – Да, ты просто ссыкуешь. – он продолжает наседать. – Не пей, пока мы… – Я уже пью. – обрывает его зеленоволосый, а потом быстро слизывает соль с края стопки и опрокидывает её, жмурясь. – Где лайм? – со сморщенной гримасой он ищет дольки. – Сегодня без него, мужик, уж прости. – пожимает плечами Киришима. Игра продолжается, пока Бакуго сверлит глазами друга детства. Тот делает вид, будто не замечает, но чувствует, что под прицелом. Круг продолжается, пока не начинается заново. После этого, изрядно выпившие, многие разбредаются кто куда: кто-то остался у бассейна, кто-то пошел внутрь на танцпол или в спальни на втором этаже. Изуку, утаскиваемый Ураракой и Миной, чувствует себя неловко, двигаясь под музыку. Те щипают его за бока, подбадривают, но немного отступают, когда рядом появляется Кикути. Лучи, отбрасываемые маленькими прожекторами на полу, попадают в глаза. Он искренне улыбается, отдаваясь ритму, и подзывает к себе Юи. Бедрами двигает из бока в бок, пока солнечные очки Мины, которые он незадолго до этого одолжил, спадают на крылья носа. – You see me texting, baby, you see those missed calls, – Изуку делает жест телефона у уха, пока подпевает песне, – I’m acting reckless baby, I’m‘bout to lose it all. Парень улыбается. Он рад её видеть, действительно рад, а она подхватывает его движения и начинает двигаться в такт. Изуку видит, что её взгляд немного затуманен, но уверен, что у самого такой же. Вокруг становится будто жарче, когда подруга, спустя несколько песен, берет его за руку. – Мы, может… – её язык еле справляется. – я хочу с тобой поговорить. Без лишних глаз. – девушка шепчет на ухо и ей разрешают увести за собой. По пути парень немного спотыкается, подпевает песне “JUMP” от BlackPink. Он уверен, что это Ашидо подговорила красноволосого включить её в плейлист. – Are you not entertained? I ain’t gotta explain, I’m with all of my… – дверь за ним захлопывается. – Изуку, а ты не хочешь узнать, что у меня был за вопрос? – девушка почти падает на него, держа за плечо, и тот думает, что та просто перебрала с алкоголем. Кладет руку на талию, придерживает, что она считывает как зеленый свет. – У меня был вопрос: с кем бы я хотела переспать. Его как будто окатили холодной водой. Басы отбивают в висках, вторя сердцу, и только сейчас парень замечает, что рубашка подруги расстегнута на пару пуговиц больше, чем стоило бы. Одежда теперь не скрывает ключицы и внушающее декольте. – Юи, я… я, правда… – он, как ошпаренный, одергивает руку от талии, но отойти не может, ведь за спиной – дверь, спереди – Кикути, а по бокам расположились её руки. – Мы не можем, я не… – она приближается к губам напротив, останавливаясь всего в сантиметре от. – У тебя никого раньше не было? – девушка с умилением смотрит в глаза, опускает руку на ремень, но резко отшатывается, когда Мидория, словно испуганный зверенок, отскакивает в сторону и задевает её плечом. – Да не в этом суть! – он отходит дальше. – Мы. Не. Можем. – ноги становятся ватными, когда он икрами натыкается на бортик кровати и падает на неё. – Ты пьяная! Ты – моя подруга! Ты утром пожалеешь, я знаю это! Девушка, точно хищница, подбирается ближе. Такое ощущение, что асе аргументы пролетели мимо неё. Хватает за рубашку и уже тянется к пуговицам: – Ты такой милый, боже. Все будет хорошо. Я хочу тебя. И трезвая, и пьяная. – от этого парень пытается отползти дальше, лишь сильнее загоняя себя в ловушку. – Не бойся, всё хорошо. Спасательный шум раздается за дверью, и та приоткрывается. – Чего тебе? – Юи раздраженно оборачивается. – Деку! – Бакуго опирается на косяк. – Сюда, живо! У Кацуки ужасно получается играть пьяного. Он театрально покачивается из стороны в сторону, не очень внятно говорит, но зеленоволосый безумно рад, что блондин здесь появился. От этого Изуку пулей подрывается, по пути бормоча извинения.