Аврора

Как меняется рассудок после смерти и воскрешения? Кто-то научился летать за время, пока был между небом и землёй. Говорят, такие люди потом долго не могут привыкнуть к тому, что у них нет крыльев, — снятся полёты, снится ветер, снится свобода, а просыпаешься в той же постели, с теми же проблемами, и крыльев нет. Кто-то потерял память — стёрлись лица, имена, обещания, осталась только пустота, которую ничем не заполнить. Аврора ничего не теряла. Она лишь поняла одну простую, жестокую вещь: жалость — это то, что может спасти её во второй, в третий и в четвёртый разы. Не сила. Не ум. Не хитрость. А умение выглядеть жертвой в тот самый момент, когда палач заносит топор. Умение вовремя зажмуриться, вовремя вздохнуть, вовремя прошептать что-то жалобное, чтобы рука дрогнула. Она не гордилась этим. Но и не стыдилась. Утро седьмого дня порадовало и одновременно огорчило многих. Радовались те, кому есть что скрывать, — их становилось всё больше с каждым днём, и они чувствовали себя в безопасности, пока Аноним охотился на кого-то другого. Радовались те, кто не хотел становиться следующей жертвой. Огорчила новость тех, кто вставал за правосудие, — их благородные порывы разбивались о стену чужого молчания. И тех, кто был причастен к секрету, — их имена могли всплыть в любой момент, и тогда уже ничто не спасёт. Аврора сидела в Большом зале, притягивая взгляды слизеринской компании к себе, как магнит притягивает железные опилки. Высокий ворот рубашки впивался в её румяную кожу — так сильно, что оставались красные полосы, похожие на следы от ударов. Тёмная юбка со складками разложилась на таких же румяных от прохлады коленях. Волосы она сегодня распустила — светлые пряди падали на плечи, прикрывая шею, прикрывая змею, прикрывая всё, что не должно было видеть свет. Ей каждый день приходилось носить одежду с высоким воротником. Каждый день — проверять, не сползла ли ткань, не видно ли чешуи, не заметил ли кто чёрный изгиб змеиного тела. Лишь бы никто не увидел подвоха в её татуировке. Лишь бы не начали задавать вопросы. Лишь бы не связали её с Пожирателями — с теми, кого она сама боялась до дрожи в коленях. Аврора могла лишь догадываться, что Пэнси была недовольна. Чем именно — её спасением или тем, что знает о татуировке, — оставалось загадкой. Паркинсон сидела за слизеринским столом, окружённая своей свитой, и то и дело бросала в сторону Авроры взгляды, от которых хотелось проверить, не выросла ли на лбу вторая голова. Но Пэнси была не самой большой проблемой. Да, в этом мире Аврора не могла справиться даже с простыми заклинаниями — палочка в её руках была бесполезна, как мёртвая ветка. Но с кулаками она дружила ещё с детства. Так что поставить Пэнси на место смогла бы без всякой магии. Один хороший удар — и вся эта напускная надменность рассыплется, как дешёвый фарфор. — Снейп уезжает в Лондон на всю неделю! — прошептал Поттер, наклоняясь к столу так низко, что его нос чуть не коснулся тарелки с овсянкой. Глаза горели азартом — тем самым, от которого у нормальных людей волосы встают дыбом. — Это отличный шанс. — Отличный шанс не посещать его занятия? — лениво переспросила Аврора, ковыряя вилкой яичницу. — Нет, точнее, это тоже, но… — Гарри замялся, понижая голос ещё сильнее, так что Авроре пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Я говорил, что можно заглянуть в его кабинет во время его отсутствия. Наверняка там будут зацепки. Письма, которые он подкидывает всем ученикам Академии. Аврора не желала слушать подобное дальше. — Удачи, — сказала она, вставая из-за стола, даже не дожёвывая. — Только без меня. Я уже нахлебалась воды на этой неделе. Она ушла с обеда, не оборачиваясь, и уже собиралась ступить на лестницу, ведущую к Гриффиндорской башне, как её догнал Малфой. Он ничего не говорил. Просто молчал. Это молчание было тяжелее любых слов — давило на плечи, на затылок, на позвоночник. Рука его схватила её за воротник — ткань натянулась, впилась в шею, перекрывая дыхание. Вторая рука ухватила её за локоть — крепко, почти до хруста, — и он повёл её к подземельям Слизерина. Аврора не сопротивлялась. Не потому, что не могла. А потому, что хотела понять — что он задумал. И где. И зачем. — Что ты придумал? — спросила она на входе в башню. Малфой не ответил. Его лицо выражало буквально ничего — ни гнева, ни злости, ни той холодной усмешки, к которой она уже начала привыкать. Только пустота. Хотя пара мускулов на его лице дёрнулась — Аврора заметила это, когда он сжал челюсть так сильно, что желваки заходили под тонкой кожей. — Эй, Слизеринский принц не желает признаваться? — сказала Аврора, когда переступала порог его комнаты. Она узнала эту комнату. Та же кровать, на которой она лежала мокрая и полуживая. Те же стеллажи с книгами, тот же запах кедра и бергамота. Только сейчас здесь не пахло грозой. Только сейчас она была здесь по своей воле — или по его, какая разница. Драко закрыл дверь на замок. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. А позже он ещё приправил это каким-то заклинанием — Аврора не расслышала слов, только почувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Как стены будто сдвинулись ближе. Пиздец, — подумала Аврора. Она отбежала в самый угол комнаты — туда, где стены сходились под прямым углом, создавая иллюзию защиты, — и схватила руками стул. Дерево было холодным. Гладким. В него вцепились пальцы так сильно, что костяшки побелели. Аврора смотрела на Драко. Он стоял у двери — там, где только что произносил заклинание, — и не двигался. Только смотрел на неё. Сверху вниз, как смотрит хищник на добычу, которая забилась в угол и думает, что это её спасёт. Как смотрит кот на мышь, которая уже поняла, что бежать некуда, но продолжает дёргаться — просто по привычке, просто потому, что не умеет сдаваться. — Чего ты хочешь? — спросила Аврора. Голос дрожал — она не могла это контролировать. Дрожь шла изнутри, откуда-то из живота, поднималась к груди, к горлу, вырывалась наружу вместе со словами. Драко молчал. Кажется, слова застряли где-то между его зубов, которые сжались так сильно, что не могли раскрыться. Его челюсть свело — Аврора видела, как напряглись мышцы на скулах, как побелела кожа над верхней губой. Аврора сжала спинку стула в руках. Дерево было холодным, гладким, и она вцепилась в него так, что ногти оставили на полировке белые полумесяцы. В случае чего — просто ударить им. Размахнуться и со всей силы — по голове, по плечу, по чему угодно. Лишь бы оглушить. Лишь бы выиграть секунду. — Арресто моментум, — тихо сказал Драко, направив на неё палочку. Слова прозвучали почти ласково. Почти нежно. Как будто он не лишал её движения, а укладывал спать. Стул выпал из её рук от неожиданности — пальцы разжались сами, не спросив разрешения. Дерево грохнулось об пол, и звук показался невероятно громким в повисшей тишине. А потом тело отказалось двигаться. Совсем. Аврора стояла как вкопанная — ноги не сгибались, руки висели плетьми, даже шея застыла в одном положении. Она могла только дышать. Только говорить. Только смотреть. И смотреть было на что. — Я могу повернуть тебя как мне захочется, — сказал Драко, обходя её сзади. Его голос звучал прямо над ухом, и Аврора чувствовала его дыхание — тёплое, с лёгкой мятной свежестью, от которого волосы на затылке вставали дыбом. — И могу ломать тебя. Не оставляя тебе шансов на защиту или побег. Ты будешь чувствовать, будешь рыдать. Но защититься не сможешь никак. Он оказался за её спиной. Аврора не видела его, но чувствовала — кожей, позвоночником, каждым нервным окончанием, которое вдруг стало невероятно чувствительным. Его пальцы коснулись её волос — сначала кончиками, едва-едва, будто пробуя на ощупь. Потом он взял прядь у виска, пропустил между пальцами, поднёс к лицу — Аврора услышала, как он вдохнул её запах. — Амбра, — тихо сказал он. — Ты всегда так пахнешь или только сегодня? Аврора молчала. Не потому, что не могла говорить — заклинание не лишало её голоса. А потому, что не знала, что ответить. И потому, что его пальцы уже скользнули к её лицу — провели по скуле, по щеке, по губе. Остановились на нижней губе, чуть надавили, и Аврора почувствовала, как её собственное дыхание сбилось. Он обошёл её спереди. Теперь она видела его лицо — вблизи, так близко, что могла разглядеть каждую ресницу, каждую пору на коже, каждый волосок на бровях. Его глаза скользили по ней — медленно, изучающе, раздевая взглядом. Останавливались на губах, на шее, на ключицах, на груди, которая поднималась и опускалась слишком часто, слишком заметно. — Зачем ты это делаешь? — спросила Аврора. Она попыталась пошевелить хотя бы кончиками пальцев — бесполезно. Тело было чужим, неподвластным, запертым в клетке из собственной плоти. Драко не ответил. Вместо этого его пальцы спустились к её воротнику. Он взялся за ткань рубашки — там, где высокий воротник впивался в кожу, — и начал тянуть вниз. Медленно. Наслаждаясь каждым движением. Ткань натянулась, затрещала, и Аврора услышала, как лопаются нитки — одна за другой, как маленькие выстрелы. — Откуда у тебя это? — спросил он, глядя на открывшуюся змею. — Если уберёшь заклинание, расскажу, — выдавила Аврора. Драко усмехнулся. Усмешка получилась кривой, почти злой. — Ты не можешь ставить мне условия, — сказал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались её уха. — Я в выигрышной позиции, Кравец. Аврора замолчала. Она решила просто молчать. Не отвечать на его вопросы. Игнорировать его — его присутствие, его прикосновения, его дыхание на своей шее. Пусть спрашивает. Пусть пытает. Пусть делает что хочет. Она не скажет ни слова. — Откуда у тебя метка? — спросил он снова, проведя пальцем по змее — от головы до хвоста, медленно, почти ласково. Аврора молчала. — Почему ты не взяла на себя секрет о Маттео? Молчание. — Кто ты на самом деле, Кравец? Тишина. Драко выпрямился. Его лицо стало жестче — не злым, а каким-то отстранённым, будто он решал сложное уравнение и никак не мог найти ответ. — Хорошо, — сказал он тихо. — Будем играть по-другому. Он взмахнул палочкой, и Аврора почувствовала, как оковы заклинания спадают. Тело снова стало её — тяжёлым, непослушным, но своим. Она не стала ждать. Кулак врезался ему в грудь — резко, с отдачей, от которой заныли костяшки. Драко охнул, сделал шаг назад, прижимая руку к месту удара. Аврора не смотрела на него. Она рванула к двери — пальцы скользили по гладкой поверхности, шарили по косяку в поисках ручки, щеколды, чего угодно, что можно было открыть. — Инкарцеро, — тихо сказал он. Аврора почувствовала, как что-то обвивает её руки — невидимое, но плотное, как толстые верёвки. Потом ноги. Потом талию. Она не упала — заклинание держало её на месте, не позволяя даже пошатнуться. Драко подошёл к ней сзади. Она услышала его шаги — медленные, уверенные. Почувствовала, как он остановился прямо за её спиной, как его дыхание коснулось затылка. — И кто кого теперь будет бить? — спросил он, и в голосе его не было насмешки. Было что-то другое. Тёмное. Горячее. То, от чего внутри Авроры всё сжалось в тугой, болезненный узел. Его пальцы легли ей на плечи. Сжали. Не больно — скорее изучающе, будто он пробовал её на прочность. Потом скользнули вниз — по рукам, которые были плотно прижаты к телу невидимыми верёвками. По предплечьям. По локтям. Задержались на запястьях, где под тонкой кожей бился пульс — слишком быстро, слишком громко. — Боишься? — спросил он, наклоняясь к её уху. Аврора молчала. Но тело отвечало за неё — дрожью, которая пробежала от затылка до пяток, заставив пальцы сжаться. Драко усмехнулся. Он провёл носом по её шее — от плеча до мочки уха, вдохнул, задержался. Аврора почувствовала, как его губы коснулись её кожи — сначала легко, почти невесомо, будто случайно. Потом настойчивее. Потом он открыл рот и провёл языком по изгибу шеи — там, где змея сворачивалась в кольцо, там, где билась вена, там, где её тело покрывалось мурашками от каждого его движения. Аврора закусила губу. Кровь выступила на месте укуса — солёная, тёплая, и она лизнула её, чтобы не застонать. Но Драко, кажется, и не ждал от неё звуков. Ему хватало её молчания. Её дрожи. Её дыхания, которое сбивалось каждый раз, когда его пальцы касались нового участка кожи. Он развернул её к себе — заклинание позволяло ему двигать её как марионетку. Аврора смотрела на него в упор, пытаясь сохранить остатки гордости. Но его глаза — серые, тёмные, с расширенными зрачками — не оставляли ей шанса. — Ты будешь говорить, — сказал он, и это был не приказ. Это была констатация факта, как утверждение, что за зимой приходит весна. — Ты будешь говорить, потому что я заставлю тебя. Не сегодня. Не завтра. Но ты раскроешься. И я узнаю всё. Он провёл пальцем по её нижней губе — там, где кровь выступила из укуса, — собрал каплю и поднёс к своим губам. Слизнул. Медленно. — А сейчас, — сказал он, — я хочу кое-что проверить. Его пальцы снова скользнули к воротнику. На этот раз он не тянул ткань — он расстёгивал пуговицы. Одну за другой, не спеша, будто у него была вечность. Аврора смотрела на его руки — длинные пальцы, бледная кожа, аккуратные ногти — и не верила, что это происходит с ней. Пуговица. Вторая. Третья. Рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, кружево бюстгальтера — чёрное, тонкое, почти прозрачное. Драко замер. Его взгляд скользил по ткани, по изгибам, по тому, как её дыхание заставляло кружево двигаться — подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. — Красивое, — сказал он. — Ты специально надела это сегодня? Аврора не ответила. Она смотрела в потолок, считая трещины на камне, и мечтала оказаться где угодно — только не здесь. Но её тело было здесь. И его пальцы тоже. Он провёл по краю бюстгальтера — кончиками пальцев, едва касаясь. Аврора вздрогнула. Он повторил движение — медленнее, настойчивее, поддевая кружево, оттягивая, отпуская. Резинка щёлкала по коже — не больно, скорее чувствительно, и это «чувствительно» разливалось по телу горячей волной, заставляя живот сжиматься, а бёдра — напрягаться под юбкой. — Твоё сердце колотится, — сказал Драко, прижимая ладонь к её груди — прямо там, где под кружевом бился пульс. — Ты боишься? Или… Он не договорил. Аврора почувствовала, как его пальцы сжались — не больно, а скорее утверждающе, будто он проверял, насколько она настоящая. Как его большой палец провёл по соску через ткань — один раз, коротко, как бы невзначай. Аврора замерла. Дыхание перехватило. И он это заметил. — Или тебе нравится, — закончил он, и в голосе проскользнуло удовлетворение. Аврора ненавидела его в этот момент. Ненавидела так сильно, что внутри всё кипело. Но она также ненавидела своё тело — за то, что оно откликалось на его прикосновения. За то, что между ног стало влажно, когда он сжимал её грудь. За то, что ей хотелось, чтобы он не останавливался. Драко убрал руку. Сделал шаг назад. Аврора выдохнула — и тут же пожалела об этом, потому что он снова приблизился, снова навис над ней, снова прижался всем телом так, что она чувствовала его жар даже через ткань. — Я сниму заклинание, — сказал он, — когда ты скажешь мне правду. — А если не скажу? — Тогда ты останешься здесь. На всю ночь. На всю неделю. Навсегда, если потребуется. — Его пальцы снова легли на её шею, сжали — не душа, а так, чтобы она помнила, кто здесь главный. — И я буду здесь каждый день. Каждую ночь. И каждый раз буду спрашивать. Аврора смотрела в его глаза. Серые, холодные, жестокие. И в то же время — горячие, почти безумные, такие, от которых хотелось закрыться, спрятаться, убежать. Но бежать было некуда. — Ты больной, — прошептала она. — Возможно, — согласился Драко, и его губы снова коснулись её шеи — там, где змея обвивала кожу, где пульс бился быстрее всего. — Но теперь ты — мой питомец, магглорожденная. И ты будешь делать то, что я скажу. Он поцеловал её в шею. Нежно, почти ласково. Языком провёл по чёрной линии, собирая с её кожи солёный вкус страха и возбуждения, которые смешались в один коктейль, от которого кружилась голова. Аврора закрыла глаза. Она не знала, сколько это продлится. Не знала, выйдет ли отсюда живой. Не знала, захочет ли выходить. Знала только одно: сейчас, в эту секунду, с его губами на её шее и его пальцами, сжимающими её талию, она ненавидела себя за то, что ей это нравится. Драко отстранился. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и он смотрел на неё так, будто видел насквозь — все её тайны, все её страхи, все её грязные желания. — Я подожду, — сказал он тихо. — У меня есть время. А у тебя — только я. В тот же момент Драко положил руки на её плечи. Нежно, по-божески, будто сейчас выдаст медаль и сфотографируется на память. Однако эта нежность длилась всего две секунды, а после он резко нажал на её плечи — сильно, без предупреждения, — заставляя встать на колени. Каменный пол ударил по коленям. Холодный, твёрдый, безжалостный. Аврора вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, — и подняла голову. Драко стоял над ней, возвышаясь, как статуя, как божество, которому не нужны молитвы — ему нужно подчинение. — Что ты хочешь сделать? — спросила она, и голос её дрожал — не от страха, а от того, что она уже догадывалась. Догадывалась, но не хотела признаваться даже себе. — Во-о-от, — протянул Драко с удовлетворением, — уже заговорила. Его пальцы опустились к ширинке на брюках. Мелькнула пряжка ремня — серебряная, с выгравированной змеёй, — потом пуговица, потом молния, которая разошлась с тихим, почти ласковым шипением. — А что будет через десять минут? — продолжал он, не спеша, наслаждаясь каждым словом, каждым движением. — Наверняка весь свой словарный запас израсходуешь. Он задумался — театрально, будто решал сложную математическую задачу. — Хотя нет. Рот же будет занят. Он выдохнул — смесь смеха и нетерпения — и посмотрел на неё сверху вниз. Серые глаза потемнели, зрачки расширились, и Аврора увидела в них то, что заставило её внутренности сжаться. — Проси, магглорожденная, — сказал он. — Умоляй. Аврора молчала. Смотрела на него снизу вверх, стоя на коленях, чувствуя, как холод от каменного пола проникает сквозь тонкую ткань чулок, и не произносила ни звука. Не потому, что была гордой. А потому, что если бы она открыла рот, оттуда вырвался бы не отказ — согласие. Грязное, постыдное, от которого потом будет тошнить. Драко ждал секунду. Другую. — Хорошо, — сказал он и взял её за волосы. Не грубо. Не нежно. Как берут кошку за загривок, когда несут в ветеринарную клинику — твёрдо, уверенно, без права на возражение. Он направил её лицо туда, куда нужно. Аврора закрыла глаза — и открыла их снова, потому что в темноте было страшнее. Она увидела его член — твёрдый, напряжённый, с капелькой влаги на самой вершине. Он был большим. Больше, чем она ожидала, но меньше, чем описывали двенадцатилетние девочки в своих историях, сравнивая его с молотом Тора. — Открой рот, — сказал Драко. Аврора повиновалась. Её челюсть разжалась сама — предательский рефлекс, который она не могла контролировать. Драко вошёл внутрь — медленно, давая ей привыкнуть к размеру, к теплу, к вкусу, который оказался сладким и чуть горьковатым. — Языком, — скомандовал он, когда его член упёрся в нёбо. Аврора провела языком снизу вверх — неумело, неловко, как делала всего пару раз в жизни, и то в темноте, когда никто не видел её позора. Драко выдохнул — тихо, сквозь зубы, и его пальцы в её волосах сжались сильнее. — Снова. Она повторила. Медленнее. Глубже. Чувствуя, как он пульсирует у неё во рту, как его дыхание сбивается с каждым её движением. Аврора не понимала, что она делает — её тело работало на автомате, подчиняясь его командам, его рукам, его тихим, почти неслышным стонам, которые он не мог сдержать. — Возьми глубже. Она попыталась. Член упёрся в горло, и её вырвало рефлексом — она закашлялась, отдёрнулась, но Драко не отпустил. Его пальцы держали её голову на месте, не позволяя отстраниться. — Не смей, — прошептал он. — Терпи. Аврора замерла. Слезы выступили на глазах — не от боли, от унижения. Она сглатывала, пытаясь подавить рвотный рефлекс, и чувствовала, как её горло сжимается вокруг него, как он стонет от этого — громче, чем раньше. Драко начал двигаться сам. Его бёдра толкались вперёд, заставляя её рот работать быстрее, глубже, грязнее. Аврора не могла дышать — только хватала воздух ртом, когда он на секунду отстранялся, и снова погружалась в него, в его вкус, в его запах, в его власть и плоть. — Смотри на меня, — приказал он. Аврора подняла глаза. Сквозь слёзы, сквозь спутанные волосы, сквозь унижение она смотрела на него — на его раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на глаза, которые стали почти чёрными от желания. — Умница, магглорожденная, — прошептал он, и от этих слов Аврору скрутило изнутри — стыдом, ненавистью, возбуждением. Стыд пришёл первым. Липкий, горячий, он поднялся откуда-то из живота, растёкся по груди, по шее, залил щёки краской, которую она не могла скрыть. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, превратиться в ту самую воду, которой она нахлебалась в озере — только бы не чувствовать этого. Только бы не видеть его довольное лицо. Только бы не слышать, как он называет её «умницей» за то, что она стояла на коленях и брала в рот то, что он ей приказал. Ненависть пришла следом. Острая, как нож, который она хотела бы вонзить ему в живот. Она ненавидела его за эту власть. За то, что он делал с ней. За то, что он заставил её сделать. За то, что её тело откликалось на каждое его прикосновение, за то, что между ног было мокро, за то, что она не могла это контролировать. Она ненавидела его за то, что он видел её такой — униженной, растерянной, грязной. И за то, что ему это нравилось. Но хуже всего было то, что ненависть не вытесняла стыд. Они жили вместе, переплетались, кормили друг друга. Чем сильнее она ненавидела его, тем больше стыдилась себя. Чем больше стыдилась, тем яростнее ненавидела. Он ускорился. Его пальцы вцепились в её волосы так сильно, что кожа на голове горела. Аврора чувствовала, как он напрягается — мышцы живота, бёдер, всего тела — как его дыхание становится чаще, как его хриплые стоны — громче. И в этом тоже было унижение — в том, что она слышала его стоны. В том, что она была причиной этих стонов. В том, что она хотела их слышать. — Сейчас, — выдохнул он. — Глотай. Всё. До последней капли. Аврора закрыла глаза. Она почувствовала, как он кончает — горячо, густо, прямо ей в рот. Сперма залила язык, нёбо, горло. Аврора сглотнула — не потому, что хотела, а потому, что иначе бы захлебнулась. Солёная, горькая, тёплая — она стекла по пищеводу, оставляя после себя привкус унижения и чего-то ещё, чего она не умела называть. И в этот момент стыд стал почти невыносимым. Она стояла на коленях перед ним. На холодном каменном полу. В его комнате. С его спермой в горле. Аврора ненавидела его так сильно, что внутри всё кипело. Она представляла, как встаёт, как вытирает рот, как смотрит ему в глаза с превосходством, как говорит что-то такое, от чего его маска треснет, и он превратится в обычного мальчишку — испуганного, неуверенного, жалкого. Но она не могла этого сделать. Потому что ненависть не давала сил. Она их отнимала. Она ненавидела себя за то, что не сопротивлялась. За то, что не укусила. За то, что не сбежала, когда была возможность. За то, что стояла здесь, на коленях, и чувствовала, как его сперма стекает по горлу, и не могла даже плюнуть — потому что это было бы оскорблением, а она боялась его оскорбить. Её трясло. Не от холода — от отвращения. К нему. К себе. К тому, что происходило. К тому, что это, кажется, не закончится никогда. Драко отстранился. Аврора услышала, как он застегивает брюки — щелчок пряжки ремня прозвучал как выстрел. Она не поднимала головы. Смотрела в пол — на каменные плиты, на пыль в углах, на свою собственную тень, которая казалась ей чужой. — Подними голову, — сказал он. Аврора не двинулась. — Я сказал — подними голову, магглорожденная. Она подняла. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для того, кто только что кончил ей в рот. Ни тени смущения, ни капли стыда. Только удовлетворение. Только власть. Только осознание того, что он может делать с ней всё, что захочет, и она не посмеет возразить. В её глазах стояли слёзы — непрошенные, горькие, унизительные. Аврора сжимала челюсть так сильно, что зубы скрипели, но слёзы всё равно текли — по щекам, по подбородку, смешиваясь с остатками его спермы на губах. Драко смотрел на неё. Долго. Изучающе. Потом его губы изогнулись в усмешке — не злой, почти философской, будто он делал важное открытие. — Ты красивая, когда плачешь, — сказал он. — Знаешь? Аврора ненавидела его за эти слова больше, чем за всё остальное. Потому что в них было что-то настоящее. Потому что они звучали почти нежно. Потому что она поверила ему — на долю секунды, на мгновение, на выдох — и тут же возненавидела себя за эту веру. Драко отстранился. Аврора закашлялась, сглатывая накопившуюся на языке сперму. Часть вытекла по подбородку, смешиваясь со слюной и слезами. — Что же тебе ещё предложить, чтобы ты начала говорить, магглорожденная? — спросил он, ухмыляясь, и в его голосе не было ни капли жалости. Только любопытство хищника, который перебрал все игрушки и не знает, чем ещё себя развлечь. Он схватил её за плечи — на которых всё ещё была рубашка, — и повалил на кровать. Аврора не успела сообразить, что происходит, как её спина уже коснулась прохладного покрывала, а над ней навис он — бледный, опасный, с горящими глазами. — Это будет тебе мешать, — сказал он, медленно стягивая ткань с её плеч. Пальцы его двигались не спеша, будто он раздевал не её, а распаковывал подарок, который ждал много лет. Рубашка сползла сначала с одного плеча, потом с другого, открывая ключицы, грудь, чёрное кружево бюстгальтера. — Нет, стой! — почти прокричала Аврора, пытаясь уклониться от его хватки. Она дёрнулась, отползла на кровати, прижимая ткань к груди, и смотрела на него волком. Драко не двигался. Только наблюдал — как она мечется, как её глаза бегают по сторонам в поисках выхода, как её дыхание сбивается от страха и чего-то ещё. — Почему же? — спросил он, наклонив голову. Заинтересованно. Почти ласково. — Не хочу. — Тогда говори. — Нет, — колко сказала Аврора, пытаясь резко соскочить с кровати. Она почти сделала это. Почти вскочила на ноги. В тот же момент она почувствовала, как невидимые верёвки снова сжались на её теле — жёстче, чем прежде, сильнее, почти до боли. Ткань рубашки впилась в кожу, верёвки врезались в запястья, в лодыжки, в талию. Аврора упала лицом на подушку, пытаясь вернуться в исходное положение, но верёвки держали крепко — не пошевелиться, не вздохнуть, не закричать. — Ч-ч-ч, — прошептал Малфой, кладя руку на её спину через ткань рубашки. Ладонь была тёплой, тяжёлой, и от этого прикосновения по телу Авроры пробежала дрожь. — Лежи так. Он сел на край кровати — рядом с ней, но не касаясь. Аврора чувствовала его присутствие — тяжесть его взгляда на своей спине, на своих бёдрах, на своих ногах, которые были плотно прижаты друг к другу. Его пальцы коснулись подола юбки. Приподняли ткань — сначала чуть-чуть, проверяя её реакцию. Аврора дёрнулась, попыталась отползти, но верёвки сжались сильнее, и она замерла. — Если будешь так делать, — тихо сказал Драко, — я сорву с тебя и рубашку. И всё остальное. И ты будешь лежать здесь голая, пока я не решу, что с тобой делать дальше. Аврора обречённо вздохнула. Тело расслабилось — не потому, что она перестала бояться, а потому, что поняла: сопротивляться бесполезно. Драко почувствовал это. Аврора увидела, как его губы изогнулись в довольной, почти злой усмешке. Он снова был в лидерской позиции. И наслаждался этим. Его пальцы откинули юбку вверх — к пояснице, резко, без церемоний, открывая ему вид на тонкие чёрные трусики, облитые кружевом, которое едва прикрывало ягодицы. Ткань была влажной. Аврора зажмурилась, горя от стыда. Его ладонь легла на её ягодицу — сначала просто поглаживая, изучая, пробуя на ощупь. Кружево было мягким, почти невесомым, и под ним Аврора чувствовала его пальцы — тёплые, уверенные, наглые. — Красиво, — сказал Драко, как будто комментировал произведение искусства. — У тебя отличная задница, Кравец. Жалко, что ты прячешь её под этими дурацкими тряпками. Он погладил ещё раз — медленнее, с нажимом, заставляя её тело выгибаться навстречу. Аврора закусила губу, чтобы не застонать, и почувствовала, как его ладонь поднялась вверх — и опустилась вниз с резким, звонким шлепком. Аврора брыкнулась. Ноги дёрнулись, она попыталась приподняться, но верёвки снова сжались, прижимая её к постели. Драко терпеливо ждал, пока она успокоится, и снова погладил — теперь уже пылающую кожу, на которой отпечатался его след. — Зачем тебе это? — прошептала Аврора в подушку. — Разве тебе не хватает девочек, чтобы удовлетворять потребности? Драко усмехнулся. Грубо. Жестоко. — Девочек, которые сами прыгают в мою постель? — переспросил он. — Девочек, которые готовы на всё, лишь бы я на них посмотрел? Таких много, Кравец. Десятки. Сотни. Он снова шлёпнул — сильнее, с тем же звонким звуком, от которого у Авроры загорелась кожа, а между ног стало влажно. — Но только над тобой, — продолжал он, поглаживая то место, которое только что ударил, — я имею такую власть, что хочется смеяться. Ты — не такая, как они. Ты — моя игрушка. Моя личная. Моя собственная. Мой питомец, которому я ещё не придумал кличку. Его ладонь снова поднялась. Аврора приготовилась — сжалась, втянула голову в плечи — но шлепок не последовал. Вместо этого его пальцы скользнули ниже — туда, где трусики уже не скрывали, а только намекали. Туда, где ткань была пропитана влагой насквозь. Он коснулся её случайно. Или нет. Аврора не знала. Но когда его пальцы — даже не пальцы, а просто тыльная сторона ладони — задели её промежность, она дёрнулась так, будто её ударило током. Возбуждение нахлынуло внезапно — горячей, липкой волной, от которой перехватило дыхание, закружилась голова, а бёдра сами собой раздвинулись на несколько жалких сантиметров. Драко замер. Аврора почувствовала, как его рука задержалась там — на секунду, на две, на три. Как его пальцы чуть надавили, проверяя, не показалось ли ему. Не показалось. Трусики были мокрыми. Промокшими насквозь. И он это чувствовал — через кружево, через ткань, через её собственное унижение. — О, — сказал он тихо, и в этом «о» было столько всего — удивление, насмешка, торжество, что-то ещё, тёмное и горячее, от чего Аврора захотела провалиться сквозь землю. — Неожиданно. Его пальцы надавили сильнее — уже не случайно, а целенаправленно, нащупывая то самое место, от которого у Авроры подкосились бы ноги, если бы она стояла. — Тебе нравится, — сказал он, и это был не вопрос. Утверждение. Констатация факта. — Тебе нравится, когда тебя бьют. Когда тобой командуют. Когда тебя унижают. Аврора молчала. Но её тело говорило громче любых слов — оно выгибалось, тряслось, требовало продолжения. И Драко это видел. И наслаждался. — Я знал, — прошептал он, наклоняясь к её уху. Он снова шлёпнул — на этот раз легче, почти ласково, — и Аврора не сдержала стона. Тихий, сдавленный, он вырвался из горла, и Драко услышал его. — Давай, — сказал он. — Не стесняйся. Здесь только ты и я. Его ладонь снова опустилась — ритмично, размеренно, заставляя её тело подпрыгивать на кровати, заставляя её тихо постанывать в подушку, заставляя её забыть, кто она и где находится. — Назови моё имя, магглорожденная, — тихо прохрипел он. Голос сел, стал ниже, хриплым шёпотом продирался сквозь полумрак комнаты, и в этом хрипе было что-то первобытное, от чего мурашки бежали по коже даже там, куда он не прикасался. Аврора молчала. Она слышала, как его свободная рука гладит натянувшуюся ткань брюк — шорох, от которого низ живота сжимался в тугой узел, а между ног становилось влажно даже сквозь кружево. — Только назови, — он сжал её ляжку до красных следов, пальцы впились в мягкую кожу с внутренней стороны, там, где она особенно чувствительна, не желая слушать отказ. Боль была острой, но короткой — и тут же сменилась жаром, который разлился по всему телу. — И тогда, быть может, я кое-что дам тебе. Его пальцы заиграли на её промежности — сначала легонько, едва касаясь, поглаживая через мокрую ткань, потом с нажимом, от которого Аврора выгнулась, не в силах сдержать движение. Он надавил на то самое место — и мир перед глазами померк на секунду, оставляя только ощущение: его пальцы там, внизу, где всё горит, где всё ждёт, где всё уже давно сдалось. — Малфой, — тихо простонала Кравец, кусая подушку, чтобы не закричать. Имя вырвалось из горла вместе с дыханием — и она тут же пожалела об этом, потому что имя давало ему ещё больше власти. Ещё больше права делать с ней всё, что он захочет. — Ещё раз. — Малфой, — повторила она, и в этот раз голос дрожал не от сопротивления, а от чего-то другого. Его рука плавно отлегла от её кожи. Аврора уже думала, что дождалась пощады — что он оставит её в покое, хотя бы на минуту, хотя бы на несколько секунд, чтобы прийти в себя. Однако его аромат не отдалялся — наоборот, заходил за границы дозволенного. Кедр и бергамот заполнили лёгкие, смешиваясь с запахом её собственного возбуждения, и от этой смеси кружилась голова. Его лицо нависло прямо над её спиной. Аврора чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое — на своей пояснице, там, где рубашка задралась и открыла полоску голой кожи. Драко наклонился ниже. Его губы коснулись её позвоночника — сначала просто так, случайно, будто проверяя, какая она на вкус. Потом он поцеловал. Медленно, почти нежно, губами проводя по каждому позвонку — снизу вверх, от поясницы к лопаткам. Аврора выгнулась, не понимая, хочет ли она, чтобы он остановился, или чтобы продолжал. Он прикусил кожу там, где ткань рубашки уже не скрывала ничего. Легко, почти невесомо — но зубы оставили след, который запульсировал теплом. Потом провёл языком по укусу, будто залечивая рану, будто извиняясь за боль, которую только что причинил. — Повернись, — сказал он, и Аврора повиновалась. Она рывком перевернулась на спину, глядя на него снизу вверх. Света в комнате было так мало, что она видела только силуэт — широкие плечи, острые скулы, светлые волосы, падающие на лоб. Но его глаза — серые, почти белые в полумраке — горели, как угли. Драко наклонился к её шее. Вдохнул запах её волос — вишня, озёрная вода, что-то сладкое, что осталось от шампуня, — и выдохнул так, будто пробовал её на вкус. Его губы скользнули по ключице, по груди, по животу — медленно, мучительно медленно, заставляя её тело выгибаться навстречу, заставляя её сжимать простыни в кулаках, заставляя её забыть, как дышать. Он добрался до того места, где ткань трусиков была мокрой насквозь. Остановился. Аврора замерла в ожидании — не дыша, не двигаясь, только чувствуя, как его дыхание касается её самого сокровенного места через тонкое кружево. Драко провёл языком по намокшей ткани — медленно, с нажимом, так, что кружево вдавилось в её кожу, и она почувствовала его язык там, где хотела чувствовать больше всего. Аврора выгнулась, не сдержав стона — громкого, почти крика, который она не планировала издавать. Он лизнул снова — дольше, глубже, вдавливая языком ткань в её плоть, заставляя кружево тереться о кожу при каждом движении. Аврора вцепилась в его волосы сквозь боль от веревок — не отталкивая, притягивая, заставляя его оставаться там, где он был. Где он должен был быть. — Драко, — прошептала она, и в этот раз имя не было уступкой. Это была мольба. Он не ответил. Только продолжал — языком, губами, зубами — через ткань, которая уже промокла насквозь, которая ничего не скрывала, только добавляла трения, только усиливала каждое ощущение. Аврора чувствовала, как он втягивает ткань в рот, как сосёт через кружево, как его язык находит то самое место и не отпускает. Она кончила неожиданно. Волна накрыла с головой — тёплая, солёная, острая, как лезвие. Аврора закричала — или просто открыла рот и не услышала собственного голоса, потому что все звуки утонули в её собственных ушах, заглушённые пульсирующей кровью. Драко поднял голову. В полумраке его губы блестели — от неё, от влаги, которая пропитала трусики и теперь была на его лице. Аврора закрыла глаза. За водной гладью Чёрного озера не было понятно, когда они закончили. В комнате Драко всегда было темно — и тогда, когда она вошла туда, и тогда, когда вышла. Факелы не горели, свечи не зажигались. Только тусклый зелёный свет пробивался сквозь толщу воды, падая на каменный пол бледными, призрачными пятнами. Она не помнила, как оделась. Не помнила, как вышла из его комнаты. Не помнила, как шла по коридорам — мимо портретов, которые притворялись спящими, мимо статуй, которые провожали её пустыми каменными глазами, мимо лестниц, которые скрипели под её шагами, будто жаловались на несправедливость жизни. Только свои двери она узнала. Медная табличка с её именем блеснула в темноте, и Аврора прислонилась к косяку лбом. — Да уж, день не из лёгких, — тихо прошептала она, толкая дверь. Она вошла в комнату — свою, холодную, с ржавой печкой-буржуйкой и незаправленной кроватью, — и уже хотела рухнуть туда, не раздеваясь, не снимая туфель, не заботясь ни о чём, кроме сна. Но под дверью лежал конверт. Белый. Толстый. С красной сургучной печатью, на которой не было ничего — только гладкая поверхность, будто тот, кто запечатывал это письмо, не принадлежал никому. Аврора замерла. Внутри всё оборвалось — сердце, дыхание, надежда на то, что сегодняшний день закончится без новых приключений. Она наклонилась, подняла конверт дрожащими пальцами. Ногти сломались об сургуч, но она не заметила — торчащие заусенцы царапали кожу, а она всё тянула, разрывала бумагу, вытаскивала лист пергамента. Красные чернила. Влажные, будто их только что нанесли. Аврора прочитала. «Убей чистокровного за сутки. Твоя Л.».