Аврора

Что бы вы сделали, если бы вас втянули в смертельную игру? Большинство ответят хором: «Будем держаться вместе и защищать друг друга». Красивые слова. Правильные. Такие, после которых хочется пожать руки и спеть гимн. Но это всё враньё. Чистой воды самообман, прикрытый розовой плёнкой благородства. Когда доходит до дела — когда ставкой становится твоя собственная шкура, — вся эта «команда» рассыпается быстрее, чем карточный домик под ураганом. Потому что в критической ситуации каждый думает только о себе. Это не цинизм. Это биология. И чем раньше ты это примешь, тем больше шансов не сдохнуть по глупости, доверившись тому, кто в следующую секунду переступит через тебя ради собственного спасения. Аврора привыкла быть одной. Да, в её жизни Лола занимала огромное место — так много, что иногда казалось, будто они срослись позвоночниками и теперь не могут существовать порознь. Но это превратилось в исключение. В ту самую трещину в правиле, которая подтверждает, что правило работает. Лола была другой. Лола была… Лолой. А все остальные — проходящие, временные, забываемые. Аврора не доверяла людям. Не потому, что боялась — потому что знала. Рано или поздно каждый выбирает себя. И она тоже.

***

Утро в Хогвартсе пахло сыростью, старым камнем и чем-то горелым. Аврора проснулась от странного шуршания. Звук доносился из угла — там, где у стены притулилась ржавая печка-буржуйка. Чугунная, покрытая слоем пыли и копоти, с дверцей, которая давно перестала закрываться плотно. Внутри кто-то возился. Сначала Аврора подумала — крысы. В замке их было полно, они шуршали по ночам в стенах, и к утру уже привыкаешь к этому звуку, как привыкаешь к тиканью часов, которые висят в коридоре и отсчитывают секунды до твоей собственной смерти. Огонь в печке разгорелся внезапно — языки пламени взметнулись вверх, лизнули закопчённый край дверцы, и по комнате разнесся запах палёной шерсти. Аврора поморщилась. Не следовало кидать туда тот ковёр, — подумала она. — Дурацкий, некрасивый, но мог бы ещё послужить. Теперь воняет на всю комнату. Она села на кровати, свесила ноги — босые ступни коснулись холодного каменного пола, и по телу пробежала дрожь. Хотелось забраться обратно под одеяло, зарыться лицом в подушку и сделать вид, что этого утра не существует. Но огонь в печке становился всё ярче, и шуршание не прекращалось — наоборот, становилось громче, настойчивее. Будто кто-то скрёбся изнутри, пытаясь вылезти наружу. Аврора встала. Сделала несколько шагов к печке — босиком по холодному камню, в одной длинной футболке, которая сползла с плеча. Пол был ледяным, но она не обращала внимания. Пламя вдруг вспыхнуло ослепительно-белым — так, что пришлось зажмуриться. А когда Аврора снова открыла глаза, из печки вылезла рука. Сначала пальцы — длинные, морщинистые, с аккуратным маникюром, покрытым тёмно-вишнёвым лаком, местами облупившимся. Потом запястье, унизанное серебряными браслетами — они звенели, ударяясь друг о друга, как маленькие колокольчики. Потом плечо, укутанное в дорогой мех. Кравец попятилась. Ступня наступила на край одеяла — она чуть не упала, ухватилась за спинку стула, чтобы удержать равновесие. Из печки вышла женщина. Лет семидесяти, не меньше. Седые волосы, собранные в высокий пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Глубокие морщины у глаз и вокруг губ — такие, которые появляются у тех, кто много смеялся или много плакал, а чаще всего — и то, и другое. На плечах — тяжёлая шуба из чернобурки, под ней — длинное тёмно-зелёное платье с высоким воротником. На шее — ожерелье, которое сверкало даже в тусклом утреннем свете: крупные камни в массивной оправе, явно не бижутерия. Солнцезащитные очки — круглые, в тонкой золотой оправе — сидели на переносице, хотя в комнате было не ярко. Женщина отряхнула мех от пепла, поправила воротник и уставилась на Аврору поверх тёмных стёкол. Аврора замерла. К горлу подступил ком — тот самый, липкий и горький, от которого хочется разрыдаться в голос, но не получается, потому что внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину. Она узнала эту женщину. Виола. Её бабушка. Та самая, которая водила её в зоопарк, когда Авроре было пять, и покупала мороженое, даже если мама запрещала. Та самая, которая научила её завязывать шарф «по-взрослому» и не плакать, когда больно. Та самая, которая умерла три года назад — тихо, во сне, в своей квартире. — Бабуля? — голос Авроры сорвался. Слова вылетели хриплыми, почти неузнаваемыми. Женщина сняла очки. — Ты ебнулась? — ответила она. Голос был низким, с хрипотцой — не тем старческим дребезжанием, которого можно было бы ожидать, а скорее прокуренным. В нём не было ни капли той мягкости, которой Аврора ждала от бабушкиного призрака. Аврора моргнула. Она окинула женщину трагичным взглядом — тем самым, который приберегала для особых случаев, когда нужно было вызвать жалость и получить то, что хотела. Но внутри уже зарождалось смутное, нелогичное подозрение. Да, её бабушка была человеком своенравным. Могла послать соседа, который слишком громко сверлил стену в воскресенье утром. Могла выпить лишнего на Рождество и сплясать цыганочку под караоке. Могла назвать мэра идиотом, не повышая голоса — просто констатируя факт. Именно за это Аврора её и любила. За прямоту. За отсутствие той сладкой, приторной бабушкиности, которой грешат старушки в парках, когда кормят голубей и жалуются на молодёжь. Но «ебнулась» от бабушки Виолы — это было перебором даже для неё. — Бабушка, — сказала Аврора, делая шаг вперёд и протягивая руки для объятий. — Что ты здесь делаешь? Ты волшебница? Женщина отступила на шаг. Шуба тяжело колыхнулась, браслеты снова зазвенели. — Дебилка, — сказала она, медленно, по слогам, будто разговаривала с ребёнком, который никак не может запомнить таблицу умножения. — Это я. Лола. Л-о-л-а. Аврора застыла с протянутыми руками. Всё внутри неё перевернулось. Мир качнулся — сначала влево, потом вправо, будто кто-то взял землю за края и решил встряхнуть, как грязный ковёр. — Лола? — переспросила Аврора. Голос звучал глухо, как из бочки. — Почему ты такая… дряхлая? Лола — если это действительно была она — усмехнулась. Усмешка получилась кривой, с намёком на ту самую наглость, которую Аврора знала так хорошо. Только теперь эта наглость была приправлена морщинами вокруг рта и усталостью в янтарных глазах. — А чего же ты хотела? — ответила Лола, поправляя воротник шубы. — Я тут живу пятьдесят лет. Да, постарела маленько. Она сделала паузу, будто давая Авроре время переварить информацию, и добавила: — Рано или поздно это случается с каждым. Даже с теми, кто пишет фанфики про Тома Реддла и думает, что бессмертие — это просто. Аврора сглотнула. Пятьдесят лет. Лола прожила здесь пятьдесят лет. Пока Аврора там, в Лионе, перечитывала их старые переписки и пыталась понять, куда исчезла подруга, Лола уже успела состариться. Вырастить седые волосы. Обзавестись мехами и ожерельем, которое стоило больше, чем их съёмная квартира. И, судя по всему, привыкнуть к этому миру так, как Аврора ещё не успела. Кравец присела на край кровати. Колени дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу. Она смотрела на постаревшую подругу, которая стояла посреди её комнаты в Хогвартсе, в шубе из чернобурки, и пахло от неё не сигаретами и дешёвым кофе, как раньше, а чем-то дорогим, цветочным — почти приторным. Даже говорить Лола стала как типичная бабушка — с паузами, с лёгкой одышкой после длинных фраз. — Расскажи мне всё, — выдохнула Аврора. — Это галлюцинация? Кто такой Аноним? И… Она запнулась. Взгляд упал на руку Лолы — ту, что лежала на поясе шубы. На пальце сверкнуло кольцо. Массивное, золотое, с крупным камнем — тёмно-красным, как запёкшаяся кровь. Кольцо сидело плотно, врезалось в морщинистую кожу, будто его надели много лет назад и с тех пор не снимали. — О боже, — прошептала Аврора. — Ты замужем? Лола опустила взгляд на кольцо, повертела его пальцами — движение было автоматическим, отточенным годами. Камень сверкнул в тусклом свете. — Да, — сказала она просто. — Том предложил руку и сердце ещё тогда, когда нам было по девятнадцать. Кажется, я знала его около трёх месяцев. Он не любит медлить, знаешь ли. В голосе Лолы не было хвастовства. Только спокойная констатация факта — как будто она рассказывала, что вчера купила хлеб и молоко. Но Аврора услышала другое. Том. Том Реддл. Тот самый. Который должен был стать Тёмным Лордом, убивать магглорождённых и мечтать о бессмертии. — Том Реддл? — переспросила Аврора, не веря ушам. — Он и войну отменил ради тебя? Лола посмотрела на неё поверх очков — очки она снова надела, и теперь стёкла поблёскивали в полумраке, скрывая глаза. — Что? — переспросила она. — Нет, конечно. Она улыбнулась. Шире, чем раньше. Аврора заметила, как на шее Лолы сверкнуло ожерелье — крупные камни, массивная оправа, явно не для повседневной носки. И на ладони — укус. Старый шрам, похожий на след от змеиных зубов. Кожа вокруг него была сморщенной, белой, будто рана не заживала десятилетиями. — Что это? — спросила Аврора, указывая на шрам. Лола посмотрела на свою ладонь. Провела пальцем по шраму — медленно, почти нежно. — Ах, — сказала она. — Нагайна не взлюбила меня. Пришлось её убить. Но кто же знал, что в ней была часть души Тома? Она покачала головой — движение было лёгким, почти безразличным. — Он стал лысым и уродливым. Связался с каким-то сумасшедшим профессором из Австрии, чтобы создать эликсир молодости. Представляешь? Он сказал, что и для меня зелье найдётся. Аврора открыла рот, чтобы спросить — про Нагайну, про профессора, про то, как вообще можно оставаться замужем за человеком, который ради красоты готов расчленить собственную душу, — но Лола подняла руку. Жест был резким, властным. Таким, который не терпит возражений. — У меня мало времени, Аврора, — сказала Лола, и в голосе её прорезалась та самая сталь, которую Аврора помнила по их разговорам в Лионе. Только теперь сталь покрылась ржавчиной возраста. — Я смогу всё объяснить только тогда, когда ты выполнишь мою просьбу. Аврора замерла. — Ему нужно пять жертв, — продолжала Лола, не отрывая от неё взгляда. — Три у нас уже есть. Однако наши воины уже такие же старые и плохо видят. Если захотят убить — могут промахнуться. В общем, всё это не важно. Она сделала шаг вперёд. Шуба тяжело колыхнулась, запах цветочных духов ударил в нос. — Твоя задача — убить чистокровного волшебника, — сказала Лола. — Ты здесь недавно, у тебя нет друзей, но ты сможешь найти их в наших кругах, Ави. Аврора вздрогнула от старого прозвища — «Ави». Так её называла только Лола. И только в те моменты, когда нужно было сказать что-то важное. Что-то, от чего нельзя отмахнуться. Прежде чем она успела ответить — возразить, спросить, закричать, — Лола резко вытянула из кармана шубы палочку. Движение было быстрым, отработанным. Палочка — тёмная, с вытертой рукоятью — мелькнула в воздухе, и Лола прочертила линию на руке Авроры. Аврора почувствовала жжение. Острое, как от раскалённой иглы. Кожа на предплечье вспыхнула — сначала красным, потом фиолетовым, почти чёрным. Она дёрнулась, попыталась отдёрнуть руку, но Лола держала крепко — неожиданно крепко для семидесятилетней женщины. — Тихо, — сказала Лола. — Не дёргайся. Это не больнее, чем татуировка. А ты помнишь, как сделала свою? Ты тогда сказала, что готова к любой боли, лишь бы не сидеть в очереди. Аврора закусила губу. Жжение не прекращалось — оно расползалось по коже, вырисовывая что-то сложное, узорчатое. Она не видела, что именно — рука была слишком близко к лицу, чтобы разглядеть, — но догадывалась. Метка Пожирателей смерти. То самое изображение, которое в фанфиках было символом всего тёмного и страшного. А теперь оно горело на её собственной руке, вжигалось в кожу чужой магией, и Лола смотрела на этот процесс с видом хирурга, который в сотый раз делает одну и ту же операцию. Когда жжение стихло, Лола отпустила её руку. — Готово, — сказала она. — Теперь ты одна из нас. Аврора смотрела на своё предплечье. Чёрная метка выделялась на бледной коже — череп скалился, змея извивалась, и казалось, что она живая, что она шевелится, когда Аврора дышит. — Зачем? — спросила она. Голос прозвучал чужим — тонко, почти по-детски. Лола улыбнулась. В её улыбке не было жестокости. Только усталость и странная, почти родная нежность. — Чтобы ты не смогла отказаться, — сказала она. — Я не знаю что задумал Аноним и какие у него планы на тебя. Но знай, что эта жизнь может закончится. И если умрешь ты — в свою прежнюю жизнь вряд-ли возвратишься целой и невредимой. И в этот момент пламя в печке снова вспыхнуло белым светом. Лола шагнула назад — прямо к огню. Её фигура начала растворяться, таять, как утренний туман. — Подожди! — крикнула Аврора, вскакивая с кровати. — Тот фанфик… с Уизли и Дамблдором… это была зацепка? Лола уже почти скрылась в огне. Только лицо ещё виднелось — морщинистое, усталое, с янтарными глазами, которые смотрели на Аврору сквозь пламя. — А? — голос Лолы доносился будто издалека. — Извини, слух подводит. — Ты же до этого меня хорошо слышала! — Значит, сейчас начал подводить. Огонь сомкнулся над её головой. Женщина исчезла так же внезапно, как появилась. В комнате снова стало тихо. Только потрескивали угли в печке, да капала вода где-то далеко в коридоре. Аврора стояла посреди комнаты, глядя на пустую печку. Рука горела — там, где только что появилась чёрная метка. Череп скалился, змея извивалась. В этот же момент в дверь постучались. — Аврора! Аврора, открой. Это срочно. Голос Гарри Поттера свистел и поднимался чуть ли не на октаву вверх. Таким тоном обычно орут люди, которые увидели паука в ванной или случайно удалили курсовую за день до сдачи. — Да-да, секунду! — крикнула Аврора, нашаривая руками одежду. Свитер пошёл не с того конца, пиджак чуть не порвался, когда она застёгивала пуговицы, а юбка натянулась задом наперёд. Кравец чертыхнулась, перевернула её, натянула — не глядя, на адреналине, потому что в голове всё ещё крутилась картинка: Лола, уходящая в огонь, с её дурацкими мехами и дурацкой улыбкой, и чёрная метка на руке, которая теперь пульсировала в такт её негодованию. Она открыла дверь. Поттер стоял на пороге — весь вспотевший, нервный, с растрёпанными волосами и очками, которые съехали набок и, кажется, никто не собирался их поправлять. Дышал он так, будто бежал от кого-то по всей башне. Или от чего-то. — Мой шрам горит, — выпалил он, даже не поздоровавшись. Аврора моргнула. — У тебя синдром главного героя? — спросила она тихо, всё ещё пытаясь отойти от разговора с Лолой. — Что? — Гарри не понял. Да и не должен был. Это была их с Лолой внутренняя шутка — про героев, которые вечно носятся со своими шрамами и пророчествами, будто мир без них развалится. Сейчас она прозвучала глупо. Неуместно. Пусто. — А, неважно, — отмахнулась Аврора. — Зачем пришёл? Гарри замолчал. Его взгляд скользнул вниз — туда, где Аврора, стоя на одной ноге, пыталась застегнуть пряжку на туфле. Пальцы дрожали, ремешок никак не попадал в отверстие, и это, кажется, заворожило Поттера больше, чем горящий шрам. Он смотрел секунду, другую, потом неловко отвернулся, почесывая затылок с таким видом, будто только что увидел что-то неприличное. — Эти… конверты, — сказал он. — Ты видела? — Да, видела. — Аврора наконец справилась с туфлей и выпрямилась. — Кто-то из Гриффиндора очень любит шутки. — Нет, Аврора, это не шутки. — Гарри дёрнул её за руку — резко, почти грубо, и потащил по коридору. — Ты ведь и сама знаешь. Сколько ни пытайся забыть. Гостиная Гриффиндора при тусклом свете красных факелов выглядела как место преступления. Тени плясали по стенам, портреты притворялись спящими, но Аврора кожей чувствовала, что за ними наблюдают. Внутри, у камина, их уже ждали двое. Рон Уизли сидел в кресле, развалившись так, будто это его личная гостиная, а все остальные — просто гости, которым повезло находиться рядом. Его лицо было красным — то ли от жара камина, то ли от возмущения. Гермиона Грейнджер стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на вход с таким выражением, будто готовилась к допросу. — Слушай, — начал Гарри, когда все уселись (Аврора села на самый край дивана, готовая в любой момент сорваться с места), — ты же помнишь, что это не первый раз. Вспомни пятый курс, Кравец. Тогда было то же самое. Те же письма, тот же Аноним. Рон недовольно фыркнул. Он крутил в пальцах какую-то зубочистку и прожигал друга взглядом. — И чем же всё закончилось? — спросил он с ленцой в голосе. — Кажется, я пропустил тот семестр. Был в Египте с семьёй. Пирамиды, верблюды, драконы, всё такое. — Мы помним, Рон, — отрезал Гарри. — В тот раз эта игра длилась всего три недели. Пока из Академии не ушли два слизеринца. Те самые, которые были владельцами секретов. Гермиона кивнула — резко, будто ставила галочку в мысленном списке. — Но третий до сих пор молчит, — продолжил Гарри. — А последний секрет был связан с культом Пожирателей. Я думаю, Северус как-то связан с этим. Возможно, игроками могут быть не только ученики, но и профессора. Аврора перестала слушать. Она смотрела на свои руки. На предплечье, под рукавом свитера, пульсировала метка. Аврора не видела её сейчас, но чувствовала — как чувствуют занозу под кожей, которую не можешь вытащить, потому что она слишком глубоко, а ты слишком труслив, чтобы ковыряться в ране. Лола сказала: убить чистокровного. И теперь Аврора смотрела на своих «друзей» — на Гарри, который носился со своим шрамом, на Рона, который крутил зубочистку и строил из себя беззаботного, на Гермиону, которая явно уже составила список подозреваемых и распределила их по степени вины, — и думала: А что, если это мой шанс? Не просто выбраться из этой передряги живой. А получить место у трона. Стать не жертвой, а той, кого боятся. — Какой пароль у башни Слизерина? — вдруг спросила Аврора. Рон ахнул. Зубочистка выпала из пальцев и покатилась по полу, теряясь в ворсе ковра. — Только не говори, что ты снова хочешь связаться с ними, — сказал он. В голосе не было осуждения. Только страх. Холодный, липкий, как патока. Аврора не поняла — с кем это «с ними»? Кого она так сильно хотела на пятом курсе? Но играть так играть. По-крупному. Она выпрямила спину, поджала губы и сделала вид, что её задели за живое. — Да, хочу, — сказала она твёрдо. — Кажется, из-за сотрясения забыла детали. Уже и не вспомню, как… — Как Пэнси задирала тебя? — перебил Гарри. Его голос стал тише, но от этого только злее. — Ты была и будешь для них мишенью, Кравец. Мало того что магглорожденная, так ещё и из Гриффиндора. В общем, лохушка, — вырвалось у Авроры. Гермиона недовольно фыркнула, отворачиваясь от нее к Уизли. Кравец встала с дивана. Резко, так, что пружины жалобно скрипнули. Поправила юбку — жест автоматический, ничего не значащий. Пароля от башни Слизерина эти трое ей не дадут. Они слишком боятся. Слишком правильные. Слишком заняты тем, чтобы спасать мир, не замечая, что у неё под рукавом горит метка, а в голове — приказ убивать. Значит, нужно действовать иначе. Не спрашивать. Смотреть. Подглядывать. Ждать. Рано или поздно кто-то из слизеринцев проколется — назовёт пароль вслух, когда будет думать, что его никто не слышит. И Аврора будет рядом. Через десять минут начался завтрак. Большой зал гудел, как улей. Студенты переговаривались, профессора делали вид, что не замечают, как по столам летают куски хлеба и стаканы с тыквенным соком. Гарри, Рон, Гермиона и Аврора сидели за гриффиндорским столом. Золотая троица продолжала спорить о том, кто может быть Анонимом — перебивая друг друга, выдвигая теории одна безумнее другой, ссылаясь на какие-то факты, которых Аврора не знала и знать не хотела. Она разглядывала блюда. Тарелки с фруктами. Подносы с выпечкой — золотистой, рассыпчатой, от которой шёл пар. Круассаны, которые лежали аккуратными рядами, будто солдаты на построении. Вазы с соком, кувшины с водой, маслёнки с маслом, которое уже начало подтаивать от тепла соседних тарелок. И прямо перед её лицом — из ниоткуда, без хлопка, без вспышки, без предупреждения — появилась тарелка. Золотая. Натертая до блеска так, что в ней можно было разглядеть каждую пору на собственной коже. На тарелке лежали яблоки — зелёные, гладкие, с тонкими хвостиками, которые торчали вверх, как антенны. Аврора смотрела на яблоки. На их глянцевые бока. На то, как свет падающего сверху волшебного потолка отражается от золота и дробится на тысячи маленьких зайчиков. А потом она решила увидеть своё отражение. Она наклонилась чуть ниже, вглядываясь в начищенную поверхность тарелки. Сначала — ничего. Только расплывчатое пятно. Потом — черты лица: бледная кожа, зелёные глаза, светлые волосы, которые упали на плечо. А за её спиной, в отражении, — силуэт. Человек стоял так близко, что мог бы дышать ей в затылок. Аврора не услышала шагов. Не почувствовала запаха. Не ощутила движения воздуха. Он просто появился — как тарелка с яблоками. Из ниоткуда. Без спроса. Она хотела обернуться. Резко, по-кошачьи, чтобы увидеть лицо того, кто осмелился подкрасться к ней во время завтрака, когда вокруг были профессора, студенты и целая армия притворяющихся спящими портретов. Но рука легла на её плечо. Легко. Почти невесомо. Пальцы лишь коснулись ткани свитера — через неё, через пиджак, через кожу — и Аврора замерла. Не потому, что испугалась. А потому, что прикосновение было уверенным. Требовательным. Такое не оспаривают. — Жди меня после завтрака, — тихо сказал юноша. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он только проснулся или только что говорил шёпотом то, чего не стоило произносить вслух. — Как и договаривались, магглорожденная. Он убрал руку и прошёл дальше. Не оглядываясь. Так, будто ничего не случилось. Будто не заметил, как Аврора превратилась в статую с открытым ртом и расширенными зрачками. Она наконец обернулась. Светлые пепельные волосы, зачёсанные назад с такой тщательностью, что ни одна прядь не смела выбиться из строя. Серые глаза — холодные, тяжёлые, налитые той самой строгостью, которую дети наследуют от отцов, привыкших командовать. Тонкие губы, сжатые в линию, которая не сулила ничего хорошего. Идеально сидящая мантия. Значок старосты на груди. Каждое движение — выверенное, экономное, как у человека, который считает каждую секунду и не тратит их на тех, кто не стоит внимания. Драко Малфой. Аврора смотрела ему вслед, пока он не скрылся за слизеринским столом. Внутри неё всё кипело — страх, любопытство, злость, какое-то липкое, почти болезненное возбуждение. «Как и договаривались», — сказал он. Но они ни о чём не договаривались. Или та Аврора — та, что жила в этом теле до неё, — договорилась. А ей теперь разгребать.