Обратный отсчёт

Ещё один день, когда нам не нужно в школу. Ещё один день, когда можно поваляться в постели подольше… Как славно. Конечно, это не продлится долго, но всё же пока можно, как минимум, не торопиться утром на кухню. Это чудесно! Но ещё чудесней, конечно, то, что я вновь могу себе позволить провести с Артемисом ночь. Не только в смысле секса, хотя, конечно, без этого у нас сейчас не обходятся ни одни сутки. Не менее важно то, что я могу заснуть рядом с ним после этого, заснуть, чувствуя на себе его руки, ощущая шеей его дыхание, грея спину в тепле его шёрстки. Я могу заснуть там же, где только что занималась сексом, не вылезая из постели, не пробираясь по прохладному полу обратно в мою комнату, словно воришка после удачного ночного рейда. Я могу заснуть, не опасаясь ничего, зная, что сон мой продлится так долго, как только я сама того пожелаю. Важнее же всего – то, что, когда я проснусь, то проснусь так же, как засыпала: в объятиях того, кого люблю больше всего в мире. Без этого осознания, когда кто-то ещё, помимо нас с Артемисом, дома, и нам нужно соблюдать осторожность… мне даже сложно вообще засыпать. Как быстро привыкаешь к хорошему! В такие моменты думаешь, что времени было бы здорово остановиться. Вот прямо сейчас. Как у Гёте: «Остановись, мгновенье – ты прекрасно». Жаль, ни я, ни брат не владеем такой силой. А было бы здорово! Просто внезапно взять – и сделать так, чтобы вот этот самый миг не кончался. Миг, когда я окружена теплом со всех сторон: сзади, спереди, сверху, снизу, с боков… Его шёрстка, его руки, его лапы, матрас, лёгкая простыня, наконец, сам воздух в комнате. Это чудесно. Всюду мягкость, всюду тепло. Это жизнь. Интересно, не так ли мы чувствовали себя, когда ещё были в мамином животе? Ещё не способные думать и понимать, но уже способные ощущать… Вот только тогда нам не нужно было тревожиться об удалении отходов – за нас всё это делал материнский организм. А сейчас ощущение позывов в туалет – это первое, что заставляет время снова идти. Какая ирония судьбы! Впрочем, меня подняло бы отсюда если не желание облегчиться, то желание поесть – тоже не образец возвышенности. Маслоу был совершенно прав, без удовлетворения базы прочее не получится. Сидя на унитазе, я подмечаю, что пол здесь уже довольно грязный. Конечно, сложно вообще ожидать чистоты от такого места иначе, чем в отеле, но всё-таки давать ему слишком загрязняться не следует. Потом так или иначе придётся оттирать, и лучше сделать это раньше, чем дожидаться, когда всё основательно присохнет. Так что, закончив с самыми неотложными утренними делами, я берусь за ведро с тряпкой. Раньше сделаю, раньше из головы выброшу… а то, того и гляди, рядом с Артемисом само оттуда вылетит. А вот и он, лёгок на помине. - Уборка, – говорю я, еле сдерживая смех, глядя на брата снизу. Он в ответ ухмыляется во весь рот, прислоняясь плечом к дверному косяку. Конечно, он ни за что не мог забыть тот день, когда с теми же словами постучался сюда, а потом снова, и снова… пока я его не впустила. Впустила, отлично понимая, зачем ему сюда на самом деле нужно. Тогда был конец осени, так что заниматься сексом, как это было раньше, в лесу мы уже не могли… а отец с нашим третьим братом были дома, что, казалось, делало ситуацию неразрешимой… пока Артемис не додумался, что ванная – единственная комната в нашем доме, которая запирается изнутри. Причём сам факт такого запирания смотрится абсолютно естественно. Конечно, я его потом ругнула… даже посопротивлялась… но недолго. Сдалась я, говоря откровенно, с большой охотой. Но это был самый рискованный секс в моей жизни! Готова поспорить, в его тоже… как минимум, один из таковых. - Желаешь повторить? – в орехово-зелёных глазах играют милые смешинки. – На этот раз мы можем не запираться. Что-то в его предложении, определённо, имеется. Опять же, он прав – даже если отец решит нас проведать, то шум машины мы услышим задолго до того, как он даже выйдет из неё, не говоря уже о том, чтобы открыть входную дверь. Но, всё-таки… - Не сейчас, – со вздохом качаю я головой. – Нужно вымыть пол. - Сестрён, ты серьёзно? Тебе больше нечем заняться утром в каникулы? Особенно сейчас? - Сейчас – это как? - Нуууу… – тянет он, с лукавым видом складывая руки на груди. – Например, сейчас, когда на десять миль во все стороны никого нет. Только мы. Я с лёгким вздохом откидываюсь назад, опуская тряпку на пол. - Наверно, никогда не устану поражаться твоему либидо… братец. - Я молодой, здоровый восемнадцатилетний кобель. Чего же ты ещё от меня ожидаешь? – смеётся он, лаская меня уже одним взглядом. – Вообще, если бы я мог, то прерывался бы с тобой только на еду, сон и туалет. - Это уже какой-то рай получается, – усмехаюсь я в ответ. - Оу-оу-оу, – он игриво поводит плечами. – Значит, я способен обеспечить тебе рай? - Да, если не считать того, что наши милые игры друг с другом скорее обеспечат нам ровно противоположную дорожку, – вздыхаю я и вдруг обнаруживаю его руку на моём плече, а его самого – присевшим на пол рядом. - Эй, сестрён… Полно тебе, – говорит он с неожиданно глубокой интонацией, в которой звучат ободрение, утешение и забота. – Неужели ты веришь в эти глупости? Они же родом из той самой эпохи, когда преступлением считалось есть креветок в месяцы без буквы «р» в названии. - Технически говоря, это летние месяцы, когда креветки могут накапливать в себе ядовитые водоросли, так что запрет был не таким уж тупым. - Окей, соглашусь, но тупыми были масса остальных. Я только молча вздыхаю в ответ, не зная, что ответить. Он прав, конечно, безусловно прав, но, всё же… - Во все времена считалось, что то, что мы делаем – преступление. Нас даже сейчас могут за это посадить. - Отцов-основателей, угоди они в лапы британцам, повесили бы без проволочек. Причём тоже совершенно по закону. - Это другое, и ты это отлично знаешь! Они… - Были офицерами английской армии, изменившими присяге и перешедшими на сторону повстанцев? Между прочим, это тоже то, что во все времена, мягко говоря, не приветствовалось. Однако сейчас это не мешает им оставаться нашими национальными героями, а четвёртому июня – отмечаться как День Независимости. Видишь, сестрёнка, иногда даже измена присяге оказывается тем, что признают как благо. А что дурного делаем мы с тобой? Разве мы причиняем кому-то вред? Разве мы воруем, грабим, убиваем? Мы же просто… любим друг друга. Даже не рассказывая никому об этом. Неужели ты считаешь, что за это мы заслуживаем вечных мук? Вот только скажи честно, положа руку на сердце – ты правда так считаешь? В ответ я вздыхаю снова – глубоко, глядя в его глаза, видя там отражение себя. - Конечно, нет. - Тогда чего ты боишься? Точнее – почему? - Нипочему. Не слушай меня, Арти. Это так, привычка. Привычка… следовать правилам. И, наверно, страх оказаться заслуживающей наказания за нарушение. - Правила – дело хорошее. Но не тогда, когда они несправедливы, – решительно отвечает брат. – Правила делают, чтобы разным фурри удобнее было жить вместе, не грызясь друг с другом. А если правила оказываются косо сделанными… или устаревшими… Такие правила рано или поздно отменяют. Если бы этого не делали, мы всё ещё жили бы в обществе, где рабовладение считается в порядке вещей. - Я знаю, что ты говоришь всё правильно, но мне всё кажется… что ты притягиваешь очевидные моменты для того, чтобы нас оправдать. - А для кого они очевидные, сестрёнка? – Артемис серьёзно смотрит мне в глаза. – Для нас? А почему они очевидные? Потому что все так говорят, потому что это написано в учебнике? А двести лет назад было написано иначе. И, когда аболиционисты поднимали первые голоса в отмену рабства, общество тоже считало, что они идиоты. Потому что идут против того, что очевидно. Что написано в учебнике и что все так считают… - Я сдаюсь, – со смешком поднимаю я руки перед собой, прежде чем уткнуться носом ему в плечо. – Ты точно уверен, что тебе имеет смысл идти в оружейники, а не в законники? - Ай, да там один кодекс выучить сложнее, чем все системы работы автоматики, вместе взятые, – отмахивается он, а потом тоже смеётся. – К тому же не думай, что я так обожаю языком молоть. Просто ты спросила о том, о чём я сам долго думал. Устроившись поудобнее, я слушаю один из самых любимых звуков в мире – ровный стук его сердца под моим ухом. - Я согласна. - Вот видишь, – его пальцы ласково перебирают мою гриву, распластавшуюся по его груди. – Я же говорил, что тебе нечего бояться. На самом деле, я даже вообразить себе не могу божество, которое будет способно сказать, что ты не заслуживаешь рая. Впрочем, нет, вру: вообразить-то я могу, не могу вообразить вменяемого фурри, который будет такому поклоняться! - Спасибо, конечно, но сейчас я не о том, – смеюсь я, шлёпая брата по бедру. – Точнее, не только о том. - А о чём же ещё? Я приподнимаюсь, чтобы снова посмотреть в любимые глаза и увидеть там моё отражение. - Как насчёт сделки? - А именно? - Ты мне сейчас помогаешь вымыть здесь пол. А заодно зеркало. После чего можно совершенно спокойно разыграть здесь сцену из германского фильма… ну, такого, в котором водопроводчик оказывается дома у хозяйки совсем не для того, чтобы починить водопровод. М-м? - Мммм… – соглашается он, обняв меня посильнее. – А может, пол отложим в сторону? Мытьё, в смысле. - Тогда нам придётся потом отмываться самим. - Вот и-и-и-именно! – Арти задорно играет бровями. Сообразив, о чём он, я снова заливаюсь смехом, а потом назидательно дёргаю брата за хвост. - Нет уж, два раза подряд – многовато будет. Имей терпение! Отмываться будем завтра. Ну или хотя бы вечером. - А вдруг ты не успеешь испачкаться? – с деланно-встревоженным видом спрашивает он. - Успею, – легонько «бупаю» Артемиса в нос. – А на худой конец, лови аттракцион невиданно щедрый – проследишь, чтобы за день я хорошенько испачкалась!