Обратный отсчёт

Уже после того, как наша страсть под струями воды в душе завершилась, я лежу на диване, раскинувшись, как морская звезда – конечности во все стороны. Дело тут не только в сладкой истоме, объявшей всё тело, и не только в желании получше охладиться после жаркого секса. Нет, тут ещё кое-что… желание немного пошалить, ощутив себя в безопасности. Никто, помимо Артемиса, сейчас меня не увидит, а значит, можно побаловать тело подсознательными знаками. Я сейчас ощущаю, что так защищена от… всего, что можно раскинуться прямо в центре нашего дома вот так. Правая лапа закинута на спинку дивана, приминая мебельные подушки. Левая откинута на ковёр – так, что всякий, вошедший в гостиную, может сейчас невозбранно упереться взглядом прямо мне в гениталии, причём поданные этому взгляду так развёрнуто, как это только может сделать живая фурри. Правая рука заведена за голову, открывая беззащитную подмышку. Левая рассеянно перебирает цитрусовую кожуру на журнальном столике – содержимое той уже благополучно съедено нами. Сам столик не в упор к дивану, так что рука слегка провисает между ними, опираясь предплечьем на один предмет мебели, а плечом – о другой. Локоть же покачивается в воздухе в такт движениям мышц запястья. Что же до хвоста, то он безмятежно пролёг по дивану, слегка свесившись с него у подлокотника. Как же сейчас мне хорошо… Никогда бы я не посмела принять такую позу здесь обычно, когда в доме кто-то ещё из нашей семьи, помимо Артемиса. И дело даже не в том, что она донельзя неприличная, будто я позирую художнику, решившему нарисовать какую-нибудь пресыщенную жизнью древнеримскую элитную куртизанку. А в том, что она ещё и… уязвимая. Признаться, это заводит. Не в сексуальном плане, точнее, не только в сексуальном. Я снова ощущаю, что мне можно то, чего обычно – нельзя. Когда ты растёшь с четырьмя братьями, три из которых тебя ещё и старше, так вот разваливаться на диване просто опасно. Нет, даже не точно так, конечно! Точно так вообще даже подумать невозможно. Но даже в более приличном варианте… Рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, кто-то непременно запнётся о твою руку, протянутую на столик с дивана. Кто-то потребует подвинуть хвост, а заодно и лапы, потому что он желает посмотреть телевизор, сидя здесь же. А если у кого-то окажется игривое настроение, то он ещё не преминет прижать тебе щиколотки к подлокотнику и начать щекотать подушечки лап – или, если подойдёт с другой стороны, то прижатыми окажутся запястья, а защекоченными подмышки. Разумеется, при этом вдобавок можно словить джекпот – если рядом окажется ещё один брат, который тоже пожелает присоединиться к забаве, зайдя с той стороны, которая оказалась незанятой! Не то чтобы я сама не баловалась этим, конечно… Летом здесь так жарко, что по дому мы разгуливаем почти в одном нижнем белье, что оставляет кучу мест для того, чтобы подловить зазевавшегося брата на «щики-щики». По мере взросления мы постепенно оставляли эти детские игры, но привычка не оставлять напоказ подмышки, лапы, бока и живот никуда не делась. Так что теперь я испытываю особое внутреннее возбуждение, развалившись на диване именно так, что меня легко можно поймать на щекотку, именно так, что есть за что… и при всём том отлично понимая, что не поймают. Потому что некому сейчас. Ну, за исключением Артемиса, но это совсем другой случай. Даже любопытно, откуда у меня это вдруг. Может, потому, что хорошая девочка втайне желает, чтобы её наказали? Наказали… но нежно. Безвредно. Возможно, даже ласково. Забавно, если так. Получается, я скрытая БДСМщица. Или дело не в этом? Ведь особенный кайф я ловлю сейчас вовсе не от предчувствия наказания, пускай даже деликатного, а именно от осознания того, что я могу сейчас принять такую позу, могу в ней остаться, на сколько пожелаю – и меня не накажут. Значит, хорошая девочка ещё и любит нарушать границы? Делать то, за чем обычно всегда заставали её брата-близнеца, которому потом её ставили в пример? Да… Границы. Нарушить границы. Сделать то, что запрещено, что всегда тебя сдерживало. Ощутить, что ты больше не скована этими запретами. Притом очень возможно, что запреты разумные, полезные, направлены на твоё же благо. Но никуда не девается от этого сладость нарушения. Сладость сказать, пускай даже мысленно: «Я больше вам не подчиняюсь! Я сама выбираю, куда идти и что делать! Я вам неподконтрольна!». Откуда во мне это? Возможно ли, что это не какой-то сбой в воспитании, что это естественный этап взросления? Привыкания к тому, что бывшая ранее неоспоримой родительская власть тает. Что пора учиться самой решать за себя. Принимать волю, но вместе с этой волей ещё и ответственность за последствия решений. Причём не только на уровне верного или неверного ответа на математический пример, нет. Гораздо… всеобъемлющей. Получается, что то, что я ощущаю сейчас, вся эта безмятежность, эта сладость безопасности, эта дерзость, с которой я сейчас лежу на диване – всего лишь отголосок поздно проснувшегося подросткового бунта? Даже как-то стыдно думать о таком. Лууна, тебе восемнадцать лет, ты готовишься к поступлению в колледж – не поздновато ли пробовать границы на прочность, тайком от родителей пробуя алкоголь или что-то ещё в этом роде? Но, с другой стороны – когда же ещё, если не сейчас? А что запоздало – так неудивительно для той, кто всю жизнь была именно той, кого называют хорошей девочкой. Внезапная новая мысль, пришедшая в голову, заставляет меня громко рассмеяться. А что, если в этом одна из причин того, почему я вообще пошла на всё это? Почему разрешила себе сначала получить с братом физическое удовольствие, а потом и полюбить его? «Лууна, ты же хорошая девочка. А хорошие девочки не трахаются со своими братьями! Особенно – с братьями-близнецами! Это называется инцест, и это очень-очень плохо, об этом во всех книгах написано!» «ПОШЛИ НАХУЙ!» - Пошли нахуй! – повторяю я вслух и снова смеюсь, сообразив, что эти слова можно истолковать ещё и в смысле совета самой себе – пошли нахуй вечно сковывавшие тебя запреты, хорошая девочка Лууна! - Дискутируешь с незримыми оппонентами? – Артемис появляется в дверном проёме, неся поднос с пирожными и лимонадом. - Вроде того, – всё ещё продолжая смеяться, признаюсь я. – Ты не поверишь, что мне только что пришло в голову. - Судя по всему, какая-то несусветная глупость, которая внезапно перестала казаться таковой? - Бля. Как же ты меня понимаешь… Слушай, ничего, что я так матерюсь? На лице брата появляется такая широкая ухмылка, что он поскорее ставит поднос на столик, прежде чем от души расхохотаться самому. - Ну, давай-ка подумаем. Ты лежишь, в чём мать родила, прямо посередине самой… самой объединяющей комнаты нашего дома. Причём лежишь в такой позе, словно предлагаешь взять тебя немедленно. Лежишь перед твоим братом-близнецом, с которым только что перетрахнулась до полного упоения. И вот после всего этого ты спрашиваешь, ничего ли, что ты материшься? Сестрён, это ж прямо как в том анекдоте – поджог, убийство и переход на красный свет! Как следует осознав всё, что услышала, я ощущаю, как на меня неудержимо накатывает новая волна смеха, которую я с радостью разделяю с моим братом. Мы хохочем так, словно только что просмотрели лучшее юмористическое шоу года. - Артемис? - Да? Я с любовью смотрю на моего близнеца, как-то внезапно чувствуя, что на меня буквально накатывает волна счастья и любви. Непонятно даже, откуда она вдруг взялась, но она идеально дополняет все мои прежние ощущения, окуная в безмятежность даже глубже, чем раньше. Стоп! Я сообразила. Я продолжаю лежать в самой уязвимой позе перед тем, кто ею может воспользоваться. Но он не воспользуется. Если только я сама не скажу ему это сделать. Потому что он любит меня. Потому что я люблю его. Потому что ничто, ничто в целом мире не сравнится с ощущением того, что твоя любовь взаимна, и ты можешь доверить любимому всё, что угодно… и что сейчас, вот прямо сейчас, никто и ничто не помешает тебе выразить твои чувства словом и делом. - Пойду ещё фруктов принесу, – отсмеявшись, Артемис поворачивается в сторону кухни. Ну уж нет! - Арти, возьми меня. - С собой? - Сейчас!