Клан трезвенников.

Утреннее солнце било прямо в глаза, словно насмехаясь над его состоянием. Александр щурился, глядя на серую панельную девятиэтажку через дорогу. Ветер был промозглым, сентябрьским — тем самым ветром, который безжалостно срывает последние листья и напоминает о неотвратимо приближающейся зиме. А зима означала счета за отопление, которые ему нечем будет платить. Зима означала конец. Он стоял на остановке, сжимая в кармане лёгкой куртки мятый конверт. Внутри лежала последняя зарплата — смешная сумма, которой не хватило бы даже на то, чтобы покрыть разницу в новой арендной плате. Хозяйка квартиры позвонила вчера вечером, её голос в трубке звучал сухо и по-деловому: — Саша, ты хороший парень, но... сам понимаешь — инфляция. Цены растут. Со следующего месяца аренда плюс пять тысяч. Пять тысяч. Для него это была пропасть. Грань между «как-то выживу» и «полное банкротство». Вчера же его уволили. У него же была классная работа — менеджер по продажам в автосалоне. Звучит гордо, пока ты продаёшь машины. Но когда продажи падают, а план выполняется лишь на бумаге, первым под сокращение попадает тот, кто приносит меньше всего денег. То есть он. Формулировка была обтекаемой: «Оптимизация штата». На деле это означало, что его просто вышвырнули на улицу, выплатив копеечное выходное пособие, которое он сейчас и пересчитывал дрожащими пальцами. А ещё была она. Катя. Девушка, ради которой он полгода назад взял кредит на новый телефон. Телефон разбился неделю назад, а сегодня утром от неё пришло сообщение: «Мы расстаёмся. Я соберу вещи завтра». Коротко. Без эмодзи. Как приговор. Он знал этот тон. Это был финал их полуторалетней истории, которая теперь казалась ему дешёвым сериалом, где главный герой — полный неудачник. И вишенкой на этом торте из дерьма был институт. Факультет менеджмента. Третий курс. Курсовая работа по макроэкономике, которую он должен был сдать ещё месяц назад. Деканат прислал грозное письмо о недопуске к сессии. Завтра последний день, когда можно будет принести работу. Если он не принесёт курсовую, его отчислят. А это означало потерю отсрочки от армии. Армия? Сейчас? Когда у него нет ни работы, ни жилья, ни девушки? Может это был единственный выход. Александр тяжело вздохнул, выпуская изо рта облачко пара. Мысли путались, превращаясь в вязкую, чёрную жижу отчаяния. Зачем всё это? Ради чего барахтаться? Чтобы сменить одну съёмную конуру на другую, похуже? Чтобы устроиться курьером или грузчиком, пытаясь выплатить долг за образование, которое никому не нужно? Вся эта жизнь напоминала ему игру в «крысиные бега», где финишная черта постоянно отодвигается, а приз за первое место — право продолжать бежать. Идея перестала быть страшной. Она стала... логичной. Спокойной. Выходом. Не каким-то там пафосным прыжком с моста, нет. Просто уйти. Тихо. Раствориться. Может, уехать куда-нибудь далеко, где его никто не знает, и просто... остановиться. Навсегда. Звук подъезжающего автобуса вырвал его из мрачных раздумий. Двери открылись с шипением. Александр поднялся по ступенькам, приложил карту к валидатору. Писк. Красный огонёк. Недостаточно средств. — Попрошу оплатить проезд, — равнодушно сказала кондукторша, женщина средних лет с усталым лицом человека, видевшего слишком много таких, как он. — У меня только наличные, мелочи нет, — пробормотал Александр, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Он полез в карман, достал ту самую купюру из конверта. Последнюю. — До конечной, пожалуйста, — сказал он, протягивая деньги. Автобус тронулся. Александр прошёл в самый конец салона и плюхнулся на холодное сиденье у окна. Ему ехать сорок минут. Сорок минут тишины, в которой можно окончательно себя похоронить.

***

Пара по истории экономических учений проходила в поточной аудитории на третьем этаже главного корпуса. Место было проклятым. Сюда сгоняли всех прогульщиков и должников со смежных факультетов. Александр сидел на самом верху амфитеатра, один в целом ряду. Отсюда сцена внизу казалась крошечной, а фигуры людей — плоскими картонными вырезками. За кафедрой стоял новый преподаватель. Его представили в начале семестра: Виктор Павлович. Историк. По слухам, он защитил докторскую диссертацию в тридцать лет, что казалось абсолютной фантастикой. Александру было плевать. Он смотрел на Виктора Павловича и видел лишь очередного взрослого, который будет нудеть про Адама Смита и Карла Маркса, понятия не имея, каково это — жить в реальном мире, где твоя единственная ценность измеряется цифрой на банковском счёте. Виктор Павлович говорил хорошо поставленным, глубоким голосом. Он не читал по бумажке. Он рассказывал. О том, как меркантилизм сменялся физиократией, как идеи Просвещения ломали вековые устои. Он жестикулировал одной рукой, держа во второй лазерную указку, которой иногда подсвечивал даты на слайде. Но Александр его не слушал. Он смотрел на своё отражение в тёмном экране выключенного ноутбука. На бледное лицо с синяками под глазами от бессонных ночей. На растрёпанные волосы. Он думал о бытии. Что такое его существование? Набор случайных событий? Цепочка неверных решений? Или просто злая шутка судьбы? Житие его было простым и убогим: учёба-работа-сон. И вот теперь этот цикл сломался. Колесо соскочило с оси и катилось под откос. Конец его никчёмной жизни был близок. Он чувствовал это физически, как глухую боль в затылке. Мысль о том, чтобы просто встать и выйти отсюда навсегда, казалась невероятно привлекательной. Никто не заметит. Через неделю группа получит нового старосту, деканат спишет его дело в архив, а хозяйка квартиры сдаст комнату кому-то другому. Мир продолжит вращаться. Только без него. Звонок прозвенел резко, болезненно, разрывая тишину. Студенты загремели стульями, зашумели, собираясь. Лекция закончилась. Александр медленно закрыл крышку ноутбука. Идти никуда не хотелось. Возвращаться в пустую квартиру, где каждый угол напоминал о Кате, было невыносимо. — Александр! Задержитесь, пожалуйста, — голос преподавателя прозвучал чётко и властно, перекрывая гул уходящей толпы. Александр замер. Чёрт. Он совсем забыл про курсовую. Ну конечно. Теперь начнутся нотации. Угрозы отчисления. Хотя какая разница? Всё равно отчислят. Он дождался, пока аудитория опустеет, и нехотя спустился вниз. Подошёл к кафедре, стараясь не смотреть преподавателю в глаза. — Да, Виктор Павлович? Вы что-то хотели? — голос предательски дрогнул. Преподаватель собрал свои записи в кожаный портфель, поднял взгляд. Глаза у него были странного, очень светлого оттенка, почти прозрачные. Взгляд был тяжёлый, изучающий. Он смотрел не просто на студента-должника, а будто пытался заглянуть внутрь черепной коробки. — Хотел обсудить Вашу курсовую работу, Александр. Точнее её отсутствие. Срок сдачи истёк месяц назад и я вижу вашу фамилию в списке на отчисление. Александр дёрнул плечом, отводя взгляд. — Принесу завтра. Обещаю. Первым делом. Это была ложь. Никакой курсовой не существовало даже в виде набросков. Но говорить правду было бы ещё унизительнее. Виктор Павлович чуть склонил голову набок. На его губах появилась едва заметная, загадочная улыбка. Не снисходительная, не презрительная. Скорее... заинтересованная. — Первый раз вижу студента, которого угроза отчисления совершенно не пугает, — спокойно произнёс он, застёгивая портфель. — Обычно это весомый аргумент. А вам, я смотрю, всё равно. Александр вспыхнул. Захотелось нагрубить, сказать какую-нибудь колкость, но сил на это не было. Была только апатия. — Потому что смысла нет бояться, — тихо ответил он. — Всё и так рушится. Виктор Павлович помолчал пару секунд, внимательно его разглядывая. Затем поставил портфель на стол. — Вот что, Александр. Мне кажется, ваша проблема не в просроченной курсовой. Ваша проблема в том, что вы смотрите на свою жизнь как на законченную книгу, в которой написана последняя глава. И она вам не нравится. Александр опешил. Так его ещё никто не препарировал. Особенно какой-то препод-историк. — И что вы предлагаете? Написать фанфик с хэппи-эндом? — с горькой усмешкой спросил он. Виктор Павлович проигнорировал сарказм. — Я предлагаю вам сделку. Вместо того чтобы писать скучную курсовую по экономике, напишите эссе. Рефлексию. Размышление на тему. Назовём это... «История моих провалов и точка невозврата». Опишите всё, что чувствуете. Почему вам кажется, что выхода нет. Анализ ваших ошибок. И главное — представьте, что бы вы сделали, если бы у вас появился шанс начать всё сначала, зная то, что вы знаете сейчас. Александр недоверчиво уставился на преподавателя. Это что, психологическая уловка? Какой-то новомодный коучинг? — Зачем вам это? — с подозрением спросил он. Виктор Павлович пожал плечами. — Во-первых, мне интересно. Я ведь историк. Я изучаю человеческие мотивы и переломные моменты. Ваш текущий момент выглядит весьма... монументально. Во-вторых, это поможет вам самому структурировать хаос в голове. Иногда, чтобы найти решение, нужно сначала честно описать проблему. Считайте это альтернативным заданием. Если оно меня удовлетворит, я засчитаю его вместо курсовой. Предложение было абсурдным. Писать о своих неудачах? Выставлять напоказ самое сокровенное и постыдное? Но вместе с тем... это было легче, чем пытаться воскресить несуществующую курсовую. Это давало время. Передышку. — Хорошо, — после долгой паузы выдохнул Александр. — Я попробую. — Отлично, — кивнул Виктор Павлович. — Тогда жду вас завтра с результатом. И постарайтесь не проспать. Распрощавшись, они разошлись. Александр вышел из корпуса на осенний воздух, который уже не казался таким холодным. Странное задание немного отвлекло его от мыслей о смерти. Оно дало ему цель на ближайшие несколько часов. Маленькую, ничтожную, но цель. Придти домой. Включить ноутбук. И написать о том, как сильно он ненавидит свою жизнь.

***

Вечером того же дня в большом загородном доме, стоящем на окраине леса вдали от городской суеты, царила уютная суета. Дом был старым, построенным ещё в конце девятнадцатого века, но идеально отреставрированным. Высокие потолки, массивные деревянные балки, камин в гостиной — всё дышало историей и достатком. Виктор снял строгий костюм-тройку, сменил туфли на мягкие домашние мокасины и наконец-то расслабился. День выдался насыщенным. Новая работа требовала полной отдачи. Школьники и студенты были любопытны, но утомительны. Однако одно событие выбивалось из общей череды. Его жена, Элеонора, вышла встречать его в холл. Высокая, статная женщина с волосами цвета воронова крыла, уложенными в сложную прическу. Её движения были плавными и грациозными, лишёнными всякой спешки. Вечность наложила на них свой отпечаток спокойствия. — Добрый вечер, mon amour, — промурлыкала она, целуя мужа в щёку. — Как твой первый день? Дети тебя не съели? Виктор усмехнулся, вешая пальто в шкаф. — Нет, дорогая. Они пытались, но я оказался им не по зубам. Хотя... был один экземпляр. Весьма занятный молодой человек. Они прошли в столовую, где уже начинался семейный ужин. За огромным дубовым столом собралась вся семья. Семеро приёмных детей. Их «птенцы», как иногда в шутку называл их Виктор. Все они выглядели примерно на один возраст — от двадцати до тридцати лет, хотя истинный возраст каждого исчислялся десятилетиями, а то и столетиями. По левую руку от Виктора сидел Михаил, среди всех присутствующих он казался самым старшим, однако это было не совсем так. Он был бывшим военным, ветераном Великой Отечественной войны, теперь он начальник службы безопасности в крупной IT-компании. Справа от Элеоноры расположилась Марина, бывший хирург, а ныне владелица частной клиники эстетической медицины. Рядом с ней — близнецы Игорь и Алёна. Игорь был гениальным программистом-фрилансером, Алёна — искусствоведом, куратором выставок. Дальше сидели остальные: Павел, финансовый аналитик; Дмитрий, архитектор; и самая младшая, Анна, студентка консерватории. Все они были разными, но объединяло их одно: они принадлежали клану, который давно отказался от своей хищнической природы. Кровь животных и людей была заменена вином. Сложным, ферментированным напитком, который поддерживал в них жизнь и силы, не отнимая чужую. Ужин проходил оживлённо. Близнецы спорили о современном искусстве, Михаил обсуждал с Дмитрием проект нового бизнес-центра, Павел жаловался на волатильность рынка. Обычная семейная идиллия бессмертных. Элеонара разливала по бокалам рубиновое вино урожая прошлого года. Виктор принял бокал, покрутил его в руке, любуясь игрой света в густой жидкости. Он сделал маленький глоток, прикрывая глаза от удовольствия. Этот вкус был для него всем. Историей. Жизнью. Искуплением. Когда первая волна шума улеглась, Виктор решил поделиться своими наблюдениями. — Сегодня на лекции произошёл любопытный инцидент, — начал он, отставляя бокал. — Один студент. Александр. Разговоры за столом стихли. Семья повернулась к нему. Им всегда было интересно слушать о «свежей крови» внешнего мира. — Он должен был принести курсовую работу. Месяц назад. Сегодня я объявил, что вижу его фамилию в списках на отчисление. Знаете, какая была его реакция? Равнодушие. Полное, всепоглощающее спокойствие перед лицом катастрофы. Марина нахмурилась: — Неужели этот бедный парень страдает депрессией? Психолог нужен такому юноше. — Возможно, — согласился Виктор. — Но это было нечто большее. Я посмотрел на него... иным взглядом. И я почувствовал запах отчаяния. Такой густой, концентрированный, что он перебивал аромат вина в моём бокале. Он пах поражением. Концом пути. Анна, самая чуткая из всех, поёжилась: — Он хотел умереть? Прямо там, на лекции? — Не совсем так, ma chérie, — подтвердил Виктор. — Когда он сидел на лекции, то мысленно писал эпитафию собственной жизни. Потеря работы, проблемы с жильём, расставание с девушкой, долги в институте. Всё посыпалось одновременно. Он дошёл до той точки, которую мы с вами называем «точкой невозврата». Для смертных это часто означает шаг с крыши или горсть таблеток. Михаил, прищурившись, спросил: — И что ты сделал? Дал ему повод жить? Сказал, что мир прекрасен? Виктор позволил себе лёгкую улыбку. — Нет. Я дал ему повод подумать. Я предложил ему альтернативное задание. Написать эссе о своём падении. Проанализировать свои ошибки. Представить, что бы он делал иначе. За столом раздались смешки. — Ты заставил его копаться в собственном дерьме? — фыркнул Игорь. — Суровый метод, отец. — Иногда, чтобы выжить, нужно встретиться со своим страхом лицом к лицу, — серьёзно ответила Элеонора. — Огонь закаляет сталь. Боль делает нас сильнее. Если он действительно на краю, это может стать либо спасательным кругом, либо последней соломинкой, сломавшей спину верблюду. — Меня больше интересует другое, — задумчиво произнесла Марина, постукивая длинными ногтями по скатерти. — Ты говоришь, от него пахло отчаянием. Сильнее обычного. Разве это не... вкусно? Наступила тишина. Вопрос повис в воздухе. Это была та самая запретная тема, о которой в семье старались не говорить вслух. Древний инстинкт никуда не делся. Запах сильных эмоций — страха, боли, отчаяния — всё ещё вызывал первобытный отклик. Желание. Голод. Виктор посмотрел на жену, потом на детей. Его взгляд стал жёстким. — Да, — признал он. — Это было... соблазнительно. Очень. Тем более, он молод. Здоров. Эмоционален. Идеальный сосуд. Одна мысль о том, чтобы впиться в эту пульсирующую жилу на шее, полную жизни и боли... Он замолчал, борясь с собой. Элеонора накрыла его руку своей ладонью. — Но ты сдержался, — мягко сказала она. — Как и всегда. Ты выбрал путь разума, а не инстинкта. — Верно, — кивнул Виктор, возвращая самообладание. — Я дал ему задание. Но я также дал задание и самому себе. Я хочу увидеть этого юношу снова. Посмотреть ему в глаза. Понять, сломается ли он окончательно или найдёт в себе силы бороться. Павел скептически изогнул бровь: — Ты играешь с огнём, отец. Привлекать внимание к нашему миру опасно. А приводить в дом потенциального самоубийцу, чей запах сводит тебя с ума — безумие. — Возможно, — Виктор встал из-за стола. — Но разве наше существование — не одно сплошное безумие? Мы отказались от охоты, заперли зверя внутри, живём среди людей, пьём вино вместо крови. Каждый день — это вызов нашей природе. Этот мальчик... он стоит на перепутье. И я чувствую, что наши пути могут скоро пересечься. Виктор подошёл к огромному окну столовой, выходящему в ночной сад. Луна освещала силуэты старых яблонь. — Возможно ли, что Александр сам того не подозревая, скоро станет новым членом вампирской семьи? — прошептала Анна, озвучивая общую мысль. Никто ей не ответил. Все смотрели на своего патриарха, который глядел в темноту, думая о странном студенте с запахом конца света. Ответ на этот вопрос знала лишь судьба. И, возможно, древний голод, который никогда не спит полностью.