Молитва

Дин очнулся на бетонном полу склада. Спина болела так, будто его несколько часов перекатывали по наждачной бумаге. Глаза не хотели открываться — веки были тяжёлыми, липкими от слёз, которые всё ещё текли по лицу, но он уже не понимал, плачет ли он до сих пор или это просто рефлекс. — …Дин? Дин, ты меня слышишь? Голос Сэма. Далекий, приглушённый, как из-под воды. Дин попытался ответить, но рот не слушался. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, руки прижаты к груди, колени подтянуты к животу. Поза эмбриона. Поза защиты. Он ненавидел себя за то, что принял её, но не мог распрямиться. — Дин, чёрт возьми, открой глаза! — Сэм тряс его за плечо. Сильно, почти больно. — Пожалуйста, брат, очнись! Дин заставил себя открыть глаза. Склад был таким же, как и до того, как Кас прикоснулся к его лбу — бетонный, железный, с полосами унылого солнечного света. Но теперь всё выглядело иначе. Цвета были слишком яркими, слишком резкими, звуки — слишком громкими, даже шорох собственной одежды казался оглушительным. Напротив него, скрестив ноги, сидел Сэм. Его лицо было бледным, под глазом наливался синяк — он ударился головой о бетон, когда падал. Но глаза брата были встревоженными. — Ты в порядке? — спросил Сэм, и в его голосе было столько надежды на положительный ответ, что Дин не смог солгать. Он покачал головой. — Где Кас? — спросил он, и собственный голос показался чужим — хриплым, тонким, как у старика. — Ушёл, — сказал Сэм. — Сразу после того, как… я не знаю, что он с тобой сделал. Я очнулся, а вы оба… Ты — вот так, в позе… и Кас стоял над тобой. Он смотрел на тебя минуту. Может, две. А потом исчез. — Что он сделал? — спросил Сэм осторожно. — Дин, что он с тобой сделал? Дин закрыл глаза. — Он был в моей голове, — сказал Дин . — Он видел всё. Мои воспоминания. Мои страхи. Мои… Он замолчал. Слова «мои фантазии» застряли в горле, потому что их было слишком стыдно произносить вслух перед братом. А говорить о воплощении одной из фантазий в действие, вообще никуда не шло. — Мои мысли, — закончил он. — Он залез в мои мысли и вытащил всё, что я там прятал. Сэм молчал. Его рука лежала на плече. — Он навредил тебе? — спросил Сэм наконец. — Физически? Дин посмотрел на свои руки. Они были целы. Джинсы — не порваны. Тело не болело там, где не должно было болеть. Кас не прикасался к нему. Не насиловал. Он сделал что-то гораздо, гораздо хуже. — Он показал мне, что чувствует, — сказал Дин. — Его боль. Его одиночество. Войну, которую он ведёт на небесах. И он показал мне… он заставил меня увидеть, что я — причина этой войны. Что они ненавидят его из-за меня. — Это не правда, — сказал Сэм, но в его голосе не было уверенности. Потому что в мире, где правили ангелы и демоны, правда была очень гибкой. — Он сломал меня, — прошептал Дин. — Не так, как Аластар. По-другому. Аластар ломал тело. А Кас… Кас вошёл внутрь и переставил всё так, что я больше не знаю, где мои мысли, а где — его. Дин снова заплакал. Беззвучно, тихо, только слёзы текли по щекам, собираясь в складках у губ. Он не вытирал их. Сэм сидел рядом, не обнимал, не утешал — просто был здесь, и этого было почти достаточно. — Он ушёл, — сказал Дин. — Он ушёл, и я не знаю, вернётся ли. И я не знаю, хочу ли я, чтобы он возвращался. Потому что тот Кас, которого я знал… того Каса больше нет. Сэм посмотрел в потолок. Потом перевёл взгляд на линию святого масла — прерванную, потухшую, бесполезную. — Мы найдём его, — сказал он. — Мы найдём способ ему помочь. — А если он не захочет? — спросил Дин. — А если он выбрал это? Сэм не ответил. Потому что не знал. А Дин лежал на бетонном полу склада где-то в Оклахоме, смотрел в серое небо сквозь ржавую крышу и чувствовал, как внутри, глубоко-глубоко, под слоями шока и боли, прорастает что-то новое. Страх. Страх перед тем, что он потерял единственное существо, которое знало его настоящего. И в этом знании не было спасения. Была только пустота, которую Кас оставил после себя, когда ушёл — такая же бесконечная, как та чёрная пустота внутри его головы. Дин закрыл глаза и прошептал в тишину: — Кас… Ответа не было. И не будет.