Heiresses of Ash and Roses

Пыль, поднятая крыльями Минтаркс, медленно оседала, оседая серым налетом на золоченых перилах и ярких шелках встречающих. Аксария стояла, вцепившись в локоть Поллианы, и чувствовала, как подрагивают её колени. Тишина была такой звонкой, что слышно было, как волны Узкого моря бьются о скалы внизу. Первым из тени ворот вышел он. Принц Оберин Мартелл. Красный Змей. В свои тридцать он выглядел как воплощение всего, чего боялись и чем тайно восхищались в Хайгардене. Смуглая, выжженная солнцем кожа, иссиня-черные волосы и хищный взгляд темных глаз, в которых вечно плясала искра издевки. На нем была легкая туника цвета жженого апельсина, расшитая медными змеями, и кожаная куртка с заклепками. Рядом с ним, чуть подавшись вперед, стояла Арианна. Наследница Солнечного Копья в свои двадцать три была в самом соку — невысокая, с соблазнительными формами, которые едва скрывал прозрачный дорнийский шелк. Её черные кудри были заколоты золотыми змеями, а взгляд огромных темных глаз сканировал Поллиану с той смесью паранойи и восхищения, на которую способны только истинные принцессы Дорна. Чуть поодаль, окруженный двойным кольцом гвардейцев, стоял младший из Мартеллов — Тристан. На фоне своих ядовитых родственников он казался почти невинным. Стройный, в пастельно-персиковом шелке, с печальной полуулыбкой и мягким взглядом. Он единственный смотрел на Аксарию не с вызовом, а с чем-то похожим на искреннее сочувствие, понимая, через какой ад им пришлось пролететь. Оберин сделал шаг вперед. Каждое его движение было текучим, как у кобры. Он остановился в пяти шагах от драконьей морды, проигнорировав тихий предупреждающий свист Минтаркс. — Признаться, я ждал, что Король пришлет своего брата Деймона, чтобы тот порычал на нас и сжег пару овец, — голос Оберина был глубоким, с мягким дорнийским акцентом, который обволакивал, как яд. — Но вместо Порочного Принца судьба — или чувство юмора Визериса — подкинула мне двух прекрасных дам, измазанных сажей. Поллиана сделала шаг вперед, и под её сапогом хрустнула запекшаяся корка дорнийской земли. Она не стала дожидаться поклона — в Дорне их не дождешься, пока не заставишь, — но её взгляд, холодный и острый, как валирийская сталь, пригвоздил Мартелла к месту. — Дядя Деймон сейчас слишком занят, пересчитывая черепа своих врагов на Ступенях, принц Оберин, — голос Поллианы прозвучал чисто и властно, несмотря на сорванное ветром горло. — Король решил, что для переговоров с Дорном хватит и моего присутствия. В конце концов, драконье пламя одинаково горячо, вне зависимости от того, кто шепчет команды. Оберин лишь едва заметно приподнял бровь. Его взгляд скользнул по её перепачканному лицу, задержавшись на рукояти кинжала, и он коротко, почтительно кивнул. Этот жест не был признанием власти Трона — это было признание хищника хищником. Затем он перевел взгляд на Аксарию. Его глаза сузились, и на мгновение в них мелькнуло воспоминание о хрусте кости на турнирном поле. Тот самый момент, когда его копье лишило Уилласа Тирелла возможности ходить. — Леди Аксария... роза Хайгардена, — он склонил голову, и в этом жесте было столько же почтения, сколько в ударе кинжалом. — Ваша бабушка Оленна, должно быть, очень сильно на меня злится, раз позволила вам сесть на эту ящерицу. Я искренне надеюсь, что ваши... конечности... перенесли полет лучше, чем нервы моих конюхов. Аксария почувствовала, как внутри неё закипает холодная, колючая ярость. Она сжала кулаки, игнорируя то, как песок хрустит под ногтями. Перед глазами на миг всплыло бледное лицо Уилласа, его трость и то, как он теперь смотрит в окно, провожая взглядом уходящую на охоту молодежь. — Мои конечности в порядке. Если вы, принц Оберин, еще раз назовете Минтаркс «ящерицей», боюсь, за нами останется право показать вам, как быстро этот город превращается в стеклянную лужу. Оберин замер. Улыбка на секунду исчезла с его лица, сменившись выражением чистого, неподдельного интереса. Он медленно перевел взгляд с Аксарии на дракона, а затем на Арианну, которая стояла позади, прикусив губу. — Острые шипы, — пробормотал он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на уважение. — Эту розу в вазу не поставишь. Он обернулся к Тристану, который всё это время не сводил глаз с Аксарии, и щелкнул пальцами слугам. — Воды! Живее! Принцесса и леди хотят пить, а не слушать мои воспоминания о турнирах. Солнце стояло в зените, превращая камни площади в раскаленные угли. Аксария чувствовала, как подкладка её плаща прилипает к вспотевшей спине, а во рту стало так сухо, будто она наглоталась песка из Дорнийских марок. Слуга в бирюзовых шароварах замер перед ней, склонив голову. На серебряном подносе, украшенном чеканкой в виде лучей, стояла чаша. От неё веяло невозможным, дразнящим холодом. Аксария видела капельки росы на металле, видела плавающий в прозрачной воде лимон и измятый листик мяты. Запах свежести ударил в ноздри, сводя с ума. Оберин Мартелл наблюдал за ней, не мигая. Его рука всё еще лежала на поясе, а на губах застыла та самая полуулыбка — он знал, какую пытку устроил. — Пейте, леди Аксария, — мягко произнесла Арианна, делая шаг вперед. Золотые цепочки на её талии мелодично звякнули. — Дорнийское солнце не знает жалости к тем, кто привык к тени хайгарденских дубов. Вода принца Дорана — это дар, который не стоит заставлять ждать. Оберин прищурился. В этом взгляде не было раскаяния за Уилласа, в нем был вызов. Рука Аксарии, покрытая тонким слоем серой драконьей копоти, дрогнула, когда она потянулась к чаше. Пальцы коснулись ледяного серебра, и по телу пробежала судорога облегчения. Аксария медленно подняла сосуд, чувствуя на себе взгляды всей дорнийской гвардии. Она посмотрела Оберину прямо в глаза — темные, бездонные, как колодцы, — и вместо того, чтобы поднести чашу к губам, медленно наклонила её. Тонкая струйка ледяной воды ударила в раскаленные плиты у сапог Оберина, мгновенно зашипев и превратившись в пар. По толпе пронесся вздох, похожий на шелест змеиной чешуи. Тристан, стоявший поодаль, непроизвольно схватился за эфес меча, а гвардейцы подались вперед. Поллиана напряглась, её ладонь на шее Минтаркс сжалась, и драконица, почувствовав ярость хозяйки, предупреждающе рыкнула, выпустив струю дыма прямо в лицо ближайшему стражнику. Аксария не отвела взгляда. Она вылила ровно половину, омывая пыльные камни, а затем, не разрывая зрительного контакта с Красным Змеем, поднесла чашу к своим пересохшим губам и сделала долгий, жадный глоток. Вода обожгла горло холодом. Лимонная кислинка и горечь мяты показались ей вкуснее любого арборского золотого. — Первую половину я отдала этой земле в память о том, что она забрала у моего кузена, — произнесла Аксария, отрываясь от чаши. Её голос больше не дрожал. — Вторую я выпила за мир, ради которого прилетела. Я приняла вашу защиту, принц Оберин. Но не ждите, что я приму вашу дружбу так же легко. Оберин на мгновение замер, а затем его смех — громкий, раскатистый — разлетелся по площади, перекрывая шум прибоя. Он шагнул к Аксарии, и на этот раз в его движении не было угрозы. Он жестом подозвал рабынь, которые несли тазы с розовой водой и мягкие полотенца. — Омойте руки, леди. Снимите с себя пыль дорог. Дорн принимает ваш вызов, — он склонился чуть ниже, так что Аксария почувствовала запах сандала и мускуса. — Посмотрим, сколько вашей гордости останется к ужину. Рабыни опустились на колени перед Аксарией и Поллианой. Теплая вода, пахнущая розами, коснулась их пальцев, смывая грязь, копоть и запекшуюся кровь. Аксария чувствовала, как с каждой каплей к ней возвращается самообладание, хотя ноги всё еще гудели от усталости. Следом поднесли поднос с лепешками, еще горячими, пахнущими дымом кузни. К ним подали густое масло, смешанное с пряностями, и крупную серую соль. — Хлеб и соль, — Арианна подошла к Поллиане, изучая её кожаный костюм. — Мой отец, принц Доран, примет вас в Водных Садах, когда вы... придете в надлежащий вид. А пока — я сама провожу вас в ваши покои. Арианна скользнула взглядом по Минтаркс, которая всё еще вызывала нервную дрожь у гвардейцев. — Вашему... питомцу... отведут место на нижних террасах у моря. Там прохладно, и никто не посмеет его побеспокоить. Если, конечно, он не решит пообедать нашими конями. Поллиана усмехнулась, вытирая руки полотенцем. — Она предпочитает говядину, принцесса. Они двинулись вслед за Арианной вглубь Солнечного Копья, оставляя Оберина на площади. Аксария чувствовала спиной его взгляд — изучающий, острый, как жало скорпиона. Первый выигрыш был за ней, но она понимала: в Дорне игры только начинаются. Путь к покоям превратился в изощренную пытку. Арианна вела их через анфилады открытых террас, где пол был выложен прохладной лазурной плиткой, но стены дышали жаром, накопленным за день. Воздух здесь не стоял на месте — он вибрировал, пропитанный запахом соленого прибоя, жареного мяса и тяжелого, приторного аромата ночного жасмина, который начинал раскрываться в тени. Аксария едва переставляла ноги. Каждый шаг по мрамору отдавался тупой болью в пояснице, а тяжелое платье, пропитанное дорожной солью, казалось весило как рыцарский доспех. — По старой традиции Солнечного Копья, — Арианна обернулась через плечо, и её золотые серьги-кольца качнулись, — высокие гости из Королевской Гавани занимают Башню Солнца. Там самый чистый воздух и... прекрасная акустика. Если решите запеть — вас услышит весь город. Она лукаво улыбнулась Поллиане. — А для леди из Хайгардена приготовлены покои в Песчаном Корабле. Там толстые стены, Аксария. Они хранят прохладу даже в полдень. И тишину. Вам ведь сейчас нужна тишина, верно? Поллиана резко остановилась у развилки коридора, где стояли два гвардейца с позолоченными щитами. Её пальцы, всё еще серые от драконьей копоти, сжались на ремне сумки. — В разных башнях? — голос принцессы прозвучал низко, с явной угрозой. — В Хайгардене мы жили в соседних комнатах. — Хайгарден — это сад, принцесса, — Арианна подошла к ней почти вплотную, и Поллиана почувствовала запах её духов: горький апельсин и мускус. — А Солнечное Копье — это крепость. У нас свои законы гостеприимства. К тому же, из Башни Солнца вам будет удобнее наблюдать за вашим драконом на террасах. А леди Аксарии нужно выспаться без хлопанья огромных крыльев под окном. Они проходили мимо «Тройных Ворот», где стража стояла неподвижно, как изваяния из терракоты. Аксария видела, как в тени арок мелькают фигуры — слуги, шпионы, придворные дамы с закрытыми прозрачными вуалями лицами. Все они провожали их жадными взглядами. Здесь каждый коридор был ловушкой: слишком узкие повороты, где двое не разойдутся, внезапные винтовые лестницы и окна-бойницы, через которые солнце било прицельно, как луч арбалета. Дорн не скрывал своей сути. Это было место, где роскошь соседствовала с жестокостью. На стенах висели гобелены с изображением войн ройнаров, а в нишах стояли сосуды с ядовитыми цветами, к которым Арианна запретила прикасаться «даже краем плаща». — Мы увидимся на ужине, Поллиана, — Аксария коснулась руки подруги. Она видела, как та закипает, но у них не было сил спорить с архитектурой Мартеллов. Сейчас ей хотелось только одного — смыть с себя этот мир. — Увидимся, — бросила Поллиана, бросив на Арианну взгляд, обещающий крупные неприятности, если хоть один волос упадет с головы Тирелл. Гвардейцы развели их в разные стороны. Аксарию повели вниз, в прохладные, пахнущие влажным камнем недра Песчаного Корабля. Стены здесь были украшены мозаикой, изображающей морские сражения, а под ногами шуршали циновки из речного камыша. Когда тяжелая дубовая дверь её покоев наконец распахнулась, Аксария замерла. Огромная кровать под пологом из тончайшего желтого шелка, ванна, уже наполненная водой с плавающими лепестками апельсина, и распахнутое окно, в которое врывался шум прибоя. Но на столике у кровати, рядом с вазой фруктов, лежал маленький предмет, который заставил её сердце пропустить удар. Золотая брошь в виде розы. Точно такая же, как те, что носили рыцари её дома. Но роза была увядшей. Аксария медленно подошла к столу, чувствуя, как прохлада комнаты внезапно сменяется ледяным ознобом. Это был привет от Оберина. Золото тускло поблескивало в тени комнаты. Это была искусная работа: тонкие лепестки розы, когда-то гордо раскрытые навстречу солнцу, теперь были безжизненно опущены вниз. Стебель изогнут, будто от невыносимой жажды, а острые шипы казались обломанными. Аксария протянула дрожащую руку и коснулась холодного металла. Золото было ледяным, в отличие от раскаленного воздуха за окном. В голове мгновенно всплыл образ Уилласа — его бледное лицо, тяжелая трость и то, как он болезненно морщится, пытаясь просто встать со стула. — Тварь... — прошептала она, и её голос сорвался, утонув в шуме прибоя. Она обернулась, ожидая увидеть в тени комнаты насмешливую фигуру Красного Змея, но там были только тяжелые драпировки и безмолвные кувшины с вином. Оберина здесь не было, но его присутствие ощущалось физически — как запах яда в кубке. В дверь коротко, по-хозяйски постучали. В комнату вошли две дорнийские служанки — смуглые, с татуировками в виде змей на запястьях. Они несли подносы с тонкими шелковыми одеждами, прозрачными, как крылья стрекозы, и благовониями. — Принцесса Арианна просит леди Аксарию поторопиться, — произнесла одна из них, не поднимая глаз, но в её голосе Аксария уловила ту же скрытую насмешку, что и у их господ. — Вода в ванне остывает, а принц Оберин не любит ждать к ужину. Аксария сжала брошь в кулаке так сильно, что острые края золотых лепестков больно впились в ладонь. Боль привела её в чувство. Она выпрямила спину, чувствуя, как ярость выжигает остатки усталости. — Передайте принцу Оберину, — её голос разрезал тишину комнаты, как отточенное лезвие. — Что его вкус в подарках столь же... специфичен, как и его манера вести честный бой. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как одна из служанок непроизвольно втянула голову в плечи. — Если он надеялся увидеть меня в трауре по собственной гордости, то он ошибся дверью. Пусть ждет к ужину — я приду посмотреть, не завял ли его собственный... хвост... от избытка самомнения. Служанки переглянулись, в их глазах промелькнул искренний испуг. Они низко поклонились, едва не задевая лбами мозаичный пол, и поспешили выскользнуть из комнаты, оставив после себя лишь тяжелый шлейф масла с ароматом горького померанца. Аксария осталась одна. Она подошла к окну, глядя на Башню Солнца, где застряла Поллиана. Ветер с моря трепал её спутанные, грязные волосы, но она этого не замечала. Она смотрела на золотую розу на столе и чувствовала, как внутри, на месте усталости, разрастается холодная, расчетливая ярость. Она скинула с плеч пропитанную солью ткань и шагнула в ванну. Вода была теплой, обволакивающей, но Аксария не расслабилась ни на секунду. Она смывала с себя Вестерос, смывала пыль дорог и страх полета, готовясь облачиться в дорнийский шелк. Воздух в Башне Солнца был сухим и горячим, несмотря на близость моря. Поллиана стояла у открытого арочного окна, кутаясь в тонкое полотенце из неокрашенного льна. Капли воды стекали по её спине, оставляя влажные дорожки на мраморе, но она не чувствовала прохлады. Все её внимание было приковано к нижним террасам. Там, на широком выступе скалы над самым прибоем, расположилась Минтаркс. Под беспощадным зенитным солнцем Дорна её чешуя преобразилась. Глубокий обсидиановый цвет теперь отливал не просто фиолетовым, а каким-то мистическим, густым пурпуром, будто под кожей дракона пульсировало жидкое вино. Отражения солнечных зайчиков от её боков плясали на золотых стенах замка, заставляя стражников щуриться и испуганно креститься. — Сияешь, девочка, — прошептала Поллиана, и на её губах заиграла гордая, почти хищная улыбка. — Пусть смотрят. Тихий шелест шагов заставил её обернуться. В покои вошли слуги — рослые дорнийцы с невозмутимыми лицами, несущие на вытянутых руках подносы. Поллиана сузила глаза, осматривая то, что ей приготовили. На верхнем подносе лежало платье — крой был почти вестеросским, с закрытыми плечами и высокой талией, но ткань... Это был тяжелый шелк цвета переспелого апельсина, расшитый золотыми нитями так густо, что наряд казался отлитым из меди. Рядом лежали шаровары из тончайшего песочного шифона и пояс, украшенный крупными янтарями. — Что это? — Поллиана вскинула подбородок, даже не коснувшись ткани. — Подарок принцессы Арианны, ваша милость, — старший слуга поклонился, но в его жесте не было и тени того трепета, к которому она привыкла в Королевской Гавани. — Она сочла, что ваши дорожные одежды... излишне сковывают движения в нашем климате. Эти цвета подчеркнут ваше величие под нашим небом. Поллиана медленно подошла к подносу, подцепила край оранжевого шелка двумя пальцами и брезгливо отбросила его назад. — Цвета Дорна на принцессе Таргариен? — она ядовито усмехнулась, глядя слуге прямо в глаза. — Скажите, а когда здесь был мой дядя Деймон, вы тоже пытались нарядить его в оранжевое? Или побоялись, что Караксес сочтет это за личное оскорбление и превратит ваши Сады в пепельницу? Слуга на мгновение замялся, его кадык дернулся. — Принц Деймон предпочитал... свои собственные доспехи, ваша милость. — Вот именно, — отрезала Поллиана, отворачиваясь к окну. — Мой дядя не носил ваши «подарки», и я не собираюсь мимикрировать под ваши дюны. Передайте Арианне, что я надену это только в том случае, если она хочет увидеть, как быстро горит дорнийский шелк на валирийской коже. Она обернулась, и в её взгляде блеснула сталь. — Найдите мне что-нибудь черное или красное. Или я выйду к ужину в одном полотенце, и поверьте, это будет последним, что обсудит ваш двор перед тем, как ослепнуть. А теперь — вон. Слуги, побледнев под загаром, поспешно ретировались, едва не столкнувшись в дверях. Поллиана осталась одна, тяжело дыша. Её трясло от этой вкрадчивой дорнийской наглости. Они пытались пометить её как свою, приручить через одежду и гостеприимство. Она снова посмотрела на Минтаркс. Драконица широко раскрыла пасть, демонстрируя ряды бритвенно-острых зубов, и издала тихий рокот, который отозвался вибрацией в самом полу башни. ——— Солнце медленно тонуло в Узком море, окрашивая небо в цвета спелого граната и меди. В Водных Садах воцарилась та обманчивая прохлада, которая бывает в Дорне только после заката. Воздух был тяжелым от аромата цветущих лимонов и соленого бриза, а бесконечные фонтаны и мраморные пруды тихо шептали, отражая свет сотен масляных ламп, плавающих в чашах. Ужин был накрыт не в душном зале, а на открытой террасе, выложенной розовым и белым мрамором. Вместо тяжелых стульев — низкие диваны с расшитыми подушками, вместо пафосных кубков — тонкое стекло и чеканное серебро. Столы ломились от дорнийских деликатесов: перцы, начиненные огненным сыром, оливки в масле с травами, лепешки с медом и запеченная в виноградных листьях ягнятина, чей аромат заставлял забыть о приличиях. Принц Доран Мартелл сидел в своем кресле во главе стола. Его ноги, укрытые тяжелым шелковым покрывалом, выдавали его недуг, но взгляд оставался ясным и печальным. Он выглядел как человек, который несет на плечах слишком тяжелую ношу. Справа от него развалился Оберин, потягивая густое красное вино. Его рука по-хозяйски лежала на бедре Элларии Сэнд. Она сидела рядом — вызывающе красивая, в наряде, который едва прикрывал грудь, с хищной улыбкой и взглядом, в котором читалось полное пренебрежение к условностям. Доран то и дело отводил глаза, и по его поджатым губам было видно, как сильно его коробит присутствие бастарда за столом такого уровня, но спорить с братом было бесполезно. Тристан сидел чуть поодаль, нервно поправляя рукава своего нежно-золотого кафтана, а Арианна, облаченная в прозрачный индиговый шелк, внимательно следила за входом. Тишину прервал стук каблуков по мрамору. Слуги расступились. Поллиана вошла на террасу так, будто она лично владела каждым камнем в этом замке. Дорнийцы всё же сдались: на ней было платье из ярко-красного, почти кровавого шелка. Крой был южным — глубокий вырез, открытые плечи и разрезы на юбке, открывающие стройные ноги в золотых сандалиях, — но цвет... это был цвет Таргариенов. Цвет огня и крови. Её волосы были собраны в сложную косу, переплетенную рубиновыми нитями, и на фоне бледной кожи они сияли, как расплавленное золото. Доран тяжело вздохнул и сделал попытку приподняться, приветствуя принцессу. — Ваша милость, — его голос был тихим, но глубоким. — Мы польщены вашим присутствием. Прошу, забудьте об официальных церемониях Королевской Гавани. В Водных Садах мы ценим покой и вкус вина превыше протокола. Поллиана остановилась перед столом, окинув присутствующих холодным взглядом. Её взгляд на секунду задержался на руке Оберина, лежащей на колене Элларии, и уголок её губ дрогнул в едва заметной, язвительной усмешке. — Благодарю за гостеприимство, принц Доран, — она склонила голову ровно на столько, на сколько позволял этикет. — Ваши слуги долго убеждали меня, что оранжевый — это новый черный, но я предпочла остаться верной своему дому. Надеюсь, мой выбор не слишком... ослепляет ваших подданных? Она грациозно опустилась на предложенное место, расправив алые складки платья. — А где же леди Аксария? — подала голос Арианна, прищурившись. — Неужели розы Хайгардена засыпают раньше, чем солнце коснется горизонта? Или она всё еще пытается распутать свои локоны после вашего... эффектного прибытия? Поллиана взяла с подноса дольку лимона и медленно, с изяществом хищника, отправила её в рот. Она прожевала её, даже не поморщившись от кислоты, и лишь затем удостоила Арианну взглядом. — Понятия не имею, принцесса, — Поллиана приподняла бровь, и на её лице отразилось ледяное недоумение. — Боюсь, из моей Башни Солнца не разглядеть, что происходит в недрах Песчаного Корабля. Если только вы не ожидали, что я буду кричать ей новости из окна, перекрикивая шум прибоя и хохот ваших гвардейцев. Оберин не выдержал и усмехнулся уже в голос, откидываясь на подушки. Его забавляла эта неприкрытая шпилька в адрес их «гостеприимной» архитектуры. — Справедливо, — пробормотал он, пригубив вино. — Архитектура Солнечного Копья порой излишне... разобщает. Эллария Сэнд, сидевшая рядом с ним, подалась вперед. Её тонкие ноздри затрепетали, а на губах заиграла дерзкая, почти вульгарная улыбка. Она окинула Поллиану взглядом с ног до головы, задержавшись на глубоком вырезе алого платья. — Возможно, леди из Простора просто не привыкла к нашему жару, — протянула Эллария, и в её голосе послышался привкус песка и специй. — Здесь, ваша милость, кожа сохнет быстро, а воля — еще быстрее. Может, она просто... увяла по дороге к столу? Поллиана уже открыла рот, чтобы выдать нечто сокрушительное, но Принц Доран тяжело и властно поднял руку. Его пальцы, деформированные подагрой, замерли в воздухе, призывая к тишине. — Довольно, — произнес он тихо, но в этой тишине была сила столетнего утеса. Он бросил на Элларию быстрый, полный тяжелого упрека взгляд, от которого та мгновенно осеклась и откинулась назад, недовольно поджав губы. — Леди Аксария прибудет, когда сочтет нужным. Дорн умеет ждать тех, кто приносит мир. Оберин лишь насмешливо салютовал брату кубком, но замолчал. Тристан же всё это время смотрел на пустой вход на террасу с таким нетерпением, будто от появления Аксарии зависела его жизнь. Из тени жасминовой арки, словно видение из другого мира, вышла она. Дорнийские служанки превзошли себя: на ней было платье из тончайшего, почти невесомого шелка цвета утреннего тумана над Мандером. Ткань была лишена ярких красок Дорна, но при каждом движении она переливалась жемчугом и серебром, мягко обволакивая фигуру. Волосы, которые еще пару часов назад были спутанным гнездом, теперь были собраны в высокую, строгую прическу, и в самую гущу золотистых прядей была вплетена живая белая роза — свежая, капризная, пахнущая дождем среди этого иссушающего зноя. Она шла медленно, и шорох её подола по мрамору был единственным звуком на террасе. Аксария остановилась перед Дораном Мартеллом и склонилась в глубоком, безупречном реверансе, который изучала годами под присмотром Оленны. — Принц Доран, — её голос был мягким, но отчетливым. — Прошу простить мою задержку. Путь к вашим Садам оказался... длиннее и жарче, чем я предполагала. Доран чуть склонил голову, его взгляд потеплел. — Леди Аксария. Ваше присутствие — лучшая награда за долгое ожидание. Прошу, присаживайтесь. Оберин, сидевший следующим по правую руку, уже приготовил какую-то ядовитую любезность, его губы начали кривиться в усмешке, а бровь поползла вверх. Но Аксария, даже не взглянув в его сторону, плавно повернулась к Арианне. — Принцесса Арианна, — Аксария коротко кивнула, оценивая её индиговый шелк холодным взглядом знатока. — Благодарю за ваши покои. Тишина в Песчаном Корабле действительно... располагает к раздумьям. Улыбка Оберина застыла. Его брови поднялись еще выше, а пальцы, барабанившие по столу, замерли. Он заинтригованно подался вперед, ожидая, что сейчас-то она обратится к нему, но Аксария сделала еще один шаг — к Тристану. Младший принц вскочил и поклонился, искренне радуясь, что все наконец собрались. — Леди Аксария... вы выглядите прекрасно, — пробормотал он, глядя на неё во все глаза. — Благодарю, принц Тристан, — она одарила его мимолетной, но искренней улыбкой. В воздухе повисла пауза. Оберин уже не просто улыбался — он скалился, и в его темных глазах горел сумасшедший азарт. Он буквально физически ощущал, как она вычеркивает его из списка живых людей на этой террасе. Его забавляло это наглое, неприкрытое игнорирование. Наконец, Аксария медленно опустилась на подушки рядом с Поллианой, поправила серебристую складку платья и только тогда, лениво и нехотя, перевела взгляд на Красного Змея. На её губах расцвела язвительная, почти торжествующая улыбка. — Простите, — мягко произнесла Аксария, и в этом «простите» было больше холода, чем в подвалах Стены. — Мы с вами, кажется, еще не знакомы? Оберин замер с полуоткрытым ртом. Его лицо на мгновение превратилось в маску искреннего, почти детского недоумения. Он нахмурился, не понимая, как она может говорить «мы не знакомы» человеку, который только что издевался над ней на площади. Но через секунду до него дошло. Она смотрела не на него. Она смотрела сквозь него, прямо на Элларию Сэнд. Эллария, которая до этого момента чувствовала себя хозяйкой положения, опешила. Её рука, поглаживавшая запястье Оберина, замерла. Она растерянно моргнула, переводя взгляд с ледяной красавицы-Тирелл на своего принца. — Леди Эллария Сэнд, если я не ошибаюсь? — продолжила Аксария, и на её губах расцвела язвительная, торжествующая улыбка. — Я слышала о вас в Хайгардене. Говорили, что в Дорне красота бывает... дикой. Приятно видеть, что слухи не врут. Добрый вечер. Оберин издал странный звук — не то стон, не то короткий смешок. Он медленно закрыл рот, и его глаза вспыхнули таким бешеным, неистовым азартом, какого Дорн не видел со времен войн Нимерии. Он физически ощущал, как его только что стерли из реальности, предпочтя ему внебрачную дочь лорда Уллера. Доран Мартелл прикрыл глаза рукой, массируя висок. Он понимал: этот ужин уже не спасти. — Добрый вечер, леди Аксария, — выдавила из себя Эллария, её голос прозвучал подозрительно тонко. Она не знала, радоваться ли ей такому вниманию или начинать точить кинжал, потому что этот комплимент про «дикую красоту» пах издевкой за версту. Аксария наконец перевела взгляд на Оберина. Всего на долю секунды. Оберин не просто улыбнулся — он оскалился, обнажая зубы, и его смех, низкий и вибрирующий, прорезал сумерки Садов. — Клянусь Семерыми, вы были великолепны, — выдохнул он, и его голос теперь вибрировал от опасной, лихорадочной смеси восхищения и уязвленного самолюбия. — Добрый вечер, леди Аксария. Кажется, я только что пережил самое изысканное покушение в своей жизни. Поллиана рядом едва сдерживала смех, прикрыв рот кубком, а Тристан смотрел на Аксарию с таким непониманием, будто перед ним сидела сама Матерь, спустившаяся с небес, чтобы навести здесь порядок. Оберин оперся на руку, скрывая за пальцами короткую, почти судорожную усмешку. — Считайте, что я ваш раб на этот вечер — за те эмоции, которые вы мне подарили, стерев меня из списка присутствующих. С чего прикажете начать наше... перемирие? Эллария рядом с ним гневно сверкнула глазами, чувствуя, как всё внимание Оберина — эта концентрированная, обжигающая энергия — теперь направлено исключительно на жемчужную девчонку из Простора. Аксария неспешно отпила из своего кубка, глядя на Оберина поверх края серебряной чаши. В её глазах не было страха — только ледяное превосходство женщины, которая знает, как укрощать зверей. — Мой раб? — она едва заметно приподняла бровь, и на её губах заиграла ленивая, почти нежная улыбка. — Что ж, принц. Раз уж вы так жаждете службы, я буду милосердной госпожой. У меня будет всего одно поручение. Избавьте меня от своего внимания вне этого стола. Не стоит больше заходить в мои покои и оставлять там свои... трогательные подарки. Видите ли, я предпочитаю, чтобы в моей спальне пахло цветами, а не вашим уязвленным самолюбием. Оберин замер. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Улыбка на мгновение превратилась в оскал, но он тут же взял себя в руки, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный азарт, от которого в Вестеросе холодело у всех, кто стоял против него на поле. — Будьте осторожны, леди... — он понизил голос до вкрадчивого шепота, и его взгляд стал острым и холодным, как наконечник его знаменитого отравленного копья. — Рабы в Дорне — существа коварные и крайне злопамятные. Мы любим изучать своих господ, пока те спят. Он медленно облизал губы, не сводя с неё глаз, и его голос стал похож на шуршание песка. — Даже самых добрых. Доран Мартелл тяжело вздохнул, его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику кресла. — Оберин, прекрати пугать леди Аксарию своими сомнительными метафорами, — произнес Доран, хотя в его глазах всё еще читалось некое мрачное веселье от того, как прижали его брата. — И если ты действительно оставил в её комнате что-то, что её расстроило... я бы посоветовал тебе молиться, чтобы Леди Оленна не узнала об этом раньше, чем ты успеешь извиниться. Оберин лишь дерзко вскинул подбородок, глядя на Аксарию с нескрываемым вызовом. Он взял с блюда острый стручок красного перца и, вызывающе глядя ей прямо в зрачки, с хрустом откусил половину. Аксария лениво повертела в пальцах тонкий ломтик засахаренного лимона, рассматривая его так, будто это была самая важная вещь в мире, а не признание принца в «рабстве». — О, принц Оберин на самом деле невероятно символичен, — протянула она, и её голос был сладким, как дорнийский мед, но с отчетливым привкусом мышьяка. — Он был столь любезен, что оставил в моих покоях золотую побрякушку в форме розы. Видимо, хотел, чтобы я не забывала о доме... или о его манерах. Оберин ухмыльнулся, откидываясь на подушки. Он уже приготовил какую-то остроту о том, что золото — единственный металл, достойный её кожи, но Аксария не дала ему вставить и слова. Поллиана медленно повернула голову к Дорану Мартеллу. В её взгляде, тяжелом и властном, читался немой вопрос: «Ваш брат всегда ведет себя как влюбленный паж из плохих баллад, или это его особенный стиль дипломатии?». — Только вот роза была... — Аксария сделала паузу, и её улыбка стала еще более язвительной, — странно выглядевшей. Увядшей. С поникшими лепестками. Она перевела взгляд на Оберина, и её глаза сузились. — Я всё гадаю, принц: это был намек на состояние вашего воображения или на то, что в Дорне даже золото не выносит вашего присутствия? Принц Доран, до этого сохранявший стоическое спокойствие, не выдержал и просто закатил глаза к небу, будто ища поддержки у богов. Он прикрыл лицо ладонью, и его плечи едва заметно дрогнули — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от глубочайшего стыда за брата. — Оберин... — пробормотал Доран в ладонь. — Клянусь, если бы ты тратил столько же энергии на наши торговые пути, сколько на свои дешевые театральные жесты, Дорн бы уже владел всем Узким морем. Оберин даже не шелохнулся. Его ухмылка стала шире, обнажая зубы. Он смотрел на Аксарию так, будто она только что преподнесла ему самый дорогой подарок. — Увядшая роза — это роза, у которой нет времени на глупое цветение, леди Тирелл, — его голос стал низким, почти интимным, несмотря на присутствие семьи. — Она лишена иллюзий. Но если вам больше по душе свежие бутоны — я могу завалить ими вашу кровать так, что вы в них захлебнетесь. — Только если вы сами будете их собирать, принц, — парировала Аксария, отправляя лимон в рот. — Желательно, в самом дальнем углу пустыни. Босиком. Тристан, который до этого момента выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок от напряжения, вдруг не выдержал и тихо усмехнулся, тут же спрятав лицо за кубком. Принцесса Арианна громко поставила серебряный кубок на мрамор стола, прерывая затянувшийся поединок взглядов между дядей и гостьей. На её лице читалась смесь усталости и плохо скрываемого любопытства. — Довольно, Оберин. — Арианна перевела взгляд на Поллиану, и её голос стал более деловым. — Ваша милость, оставьте моего дядю наедине с его метафорами. Расскажите лучше о том, что волнует нас всех гораздо больше. Как вы добрались? Весь Вестерос обсуждает ваш вылет из Хайгардена, но никто не знает, каково это — пересечь Красные горы на спине дракона. Поллиана выпрямилась, и в её глазах на миг отразилось пламя свечей, сделав их похожими на два тлеющих уголька. — Это было... интересно, принцесса, — Поллиана откинула прядь волос за плечо. — Мы шли вдоль русла Мандера, пока зелень Простора не начала сменяться рыжей пылью Дорнийских Марок. Но настоящий ад начался в Красных горах. — Горы? В это время года там коварные ветра, — подал голос Доран, подавшись вперед. — Даже горные козлы порой срываются в ущелья. — Ветра — это мягко сказано, принц, — Поллиана криво усмехнулась. — Там ледяные сквозняки сталкиваются с жаром, поднимающимся от пустыни. Воздух буквально выл. Минтаркс мотало так, будто она — бумажный змей в руках безумца. В какой-то момент облака стали такими густыми, что я перестала видеть собственные руки. — И как вы выжили в этом холоде? — Тристан смотрел на них с нескрываемым ужасом, его финики были забыты. — Там лед на вершинах даже летом. — Валирийская кровь греет, принц, — отрезала Поллиана, но затем бросила короткий взгляд на Аксарию. — Но леди Аксарии пришлось тяжелее всего. Она не вела зверя, ей оставалось только держаться за меня и надеяться на богов. Аксария, которая до этого момента лишь лениво ковыряла вилкой в тарелке, подняла глаза. Её губы, всё еще обветренные и стянутые от соли, едва заметно дрогнули. — Я не чувствовала ног уже к середине перелета, — тихо произнесла Аксария. — Когда мы приземлились на ночевку в руинах Летнего Замка, я была уверена, что останусь там навсегда, превратившись в одну из обгоревших статуй. — Летний Замок... — Оберин прищурился, его ироничный тон сменился на мгновение чем-то более серьезным. — Мрачное место для ночлега. Аксария ничего не ответила. Она лишь коротко, почти незаметно кивнула, глядя в свою тарелку. Внутри неё всё клокотало: каждое слово этого человека, каждый его вдох в этом теплом ночном воздухе казались ей личным оскорблением. То, с какой легкостью он рассуждал о призраках прошлого, пока сам был живым призраком боли её семьи, заставляло её пальцы сильнее сжимать край стола. Принц Доран, заметив, как побледнела леди Тирелл, тяжело вздохнул. — Возможно, мы поторопились с ужином, — произнес он с искренним сочувствием в голосе. — После такого перехода вам стоило отдохнуть в тишине. Дорнийское гостеприимство порой бывает излишне... шумным. — Вы очень добры, принц, — Поллиана принужденно улыбнулась, хотя в её глазах всё еще плескался валирийский огонь. — Мы благодарим за заботу. Но поверьте, мы летели сюда не для того, чтобы отсыпаться в шелках. На террасе воцарилась тишина, прерываемая лишь плеском фонтана. Это была та самая пауза, когда за столом повисает невысказанный вопрос, который все боятся задать. В воздухе витало имя «Деймон». Весь Дорн ждал Порочного Принца, ждал угрожающего рыка Караксеса и жестких условий Короны. Прилет двух девчонок, пускай и на драконе, выглядел как издевка Визериса над дорнийской гордостью. Эллария Сэнд, почуяв этот момент, лениво потянулась, заставляя золото своих украшений звякнуть. Она обвела Поллиану взглядом, в котором читалось неприкрытое сомнение. — Признаться, это так... очаровательно, — протянула Эллария, пробуя на вкус вино. — Король Визерис, должно быть, очень высокого мнения о нашем миролюбии, раз решил, что для переговоров с Солнечным Копьем достаточно прислать двух юных леди. Мы-то готовились к встрече с его братом... К суровым речам и запаху серы… Доран мгновенно нахмурился, его ладонь тяжело опустилась на стол. — Довольно, Сэнд! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты забываешься. Перед тобой принцесса крови. Но Эллария, раззадоренная вином и молчаливым одобрением Оберина, даже не вздрогнула. Она подалась вперед, и её темные глаза хищно блеснули в свете масляных ламп. — А что я сказала не так, мой Принц? — она вызывающе приподняла подбородок, глядя прямо на Поллиану. — Мы ждали Порочного Принца. Мы ждали сталь и запах серы. А получили — свежие розы и рассказы о замерзших пальчиках. Она коротко, по-змеиному улыбнулась, обнажая зубы. — Неужели Король считает Дорн детской песочницей, где можно играть в дипломатию, пока взрослые мужи заняты настоящей войной на Ступенях? Доран Мартелл ударил ладонью по столу так сильно, что серебряные приборы подпрыгнули. — ЗАКРОЙ РОТ, ЭЛЛАРИЯ! — его голос сорвался на рык, от которого Тристан вздрогнул. — Ты здесь по милости моего брата, а не по праву рождения. Убирайся с глаз моих, если не умеешь держать язык за зубами, когда говорят лорды! Стража! Оберин, не сводя глаз с Поллианы, что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, криво усмехнувшись. Это звучало как «Король играет в прятки, прикрываясь юбками», но он не стал произносить это вслух, давая Элларии закончить её ядовитую мысль. Он просто наслаждался тем, как хаос за столом начинает напоминать его любимую игру в «цивасс». Поллиана медленно отставила кубок. Она выпрямилась, и в этот момент её сходство с Деймоном стало пугающим. Та же холодная уверенность, тот же хищный наклон головы. — Юбки — это удобная ширма для тех, кто привык видеть в женщинах только украшение стола, — Поллиана посмотрела прямо на Элларию, а затем перевела ледяной взгляд на Оберина, будто прочитав его мысли. — Если мой дядя Визерис прислал меня, это не значит, что он считает Дорн «песочницей». Это значит, что он считает вас достаточно мудрыми, чтобы понять: когда дракон говорит мягко — это милость. Когда прилетает мой дядя Деймон — это уже приговор. Она облокотилась на стол, сокращая дистанцию, и её голос стал низким, вибрирующим от скрытой угрозы. — Вы ждали Порочного Принца, чтобы он порычал на вас? Что ж, если Дорну так не терпится увидеть пепел на своих виноградниках, я могу отправить весточку сегодня же. Доран Мартелл не шевелился, но его пальцы, изуродованные подагрой, судорожно вцепились в резные подлокотники кресла. Из густых теней, пахнущих ночным жасмином, бесшумно выступили двое стражей. Их чешуйчатые доспехи тускло поблескивали, а медные наконечники копий смотрели в небо. Эллария дернулась, её лицо исказилось в яростной гримасе, и она метнула быстрый, ищущий взгляд на Оберина. Но принц Оберин даже не шелохнулся. Он сидел, расслабленно откинувшись на расшитые подушки, и медленно, с каким-то ленивым наслаждением допивал остатки густого красного вина. Он не сделал ни единого жеста, чтобы остановить гвардейцев, когда те жестко взяли Элларию под локти. Аксария нахмурилась, глядя на это холодное безразличие. Поллиана же, не сводя глаз с Дорана, продолжила, и каждое её слово падало в тишину, как раскаленный уголь: — Но я здесь, чтобы предложить вам союз, в котором вас уважают как партнеров. Или для Дорна «уважение» — это только когда их жгут заживо, как при Мериксисе? Когда гвардейцы увели разгневанную Элларию, и её приглушенное шипение затихло в лабиринте арок, Доран Мартелл тяжело и долго выдохнул. Он казался старше на десять лет. — Прошу прощения за этот... неуместный спектакль, ваша милость, — произнес Доран, и в его тоне больше не было места придворной деликатности. Он раздраженно потер висок. — Это женщина с острым языком и слишком большими амбициями, которые не подкреплены ни титулом, ни, как мы увидели, здравым смыслом. Она не говорит от имени Дорна. Оберин в этот момент лишь издал тихий, уставший вздох, прикрыв глаза. Он выглядел как человек, которому надоело слушать одну и ту же скучную нотацию. Он слушал характеристику своей спутницы с тем же безучастным видом, с каким слушают шум прибоя — привычно и утомительно. — Забудьте о ней, — Доран отрезал это, как гнилую ветку, и посмотрел на Поллиану. — Вы упомянули союз. Дорн всегда готов слушать, принцесса. Но союз — это не только отсутствие огня. Это выгода. Поллиана медленно и веско кивнула, принимая извинения Дорана. На её губах заиграла едва заметная, сытая улыбка хищника. Ей чертовски льстило то, с какой легкостью и быстротой эту выскочку Сэнд выставили из-за стола при первом же скверном слове в её адрес. Это было признание силы, которое грело кровь лучше любого дорнийского вина. Она не стала развивать тему, лишь грациозно потянулась к блюду с запеченной ягнятиной. Поллиана отломила кусочек лепешки, пропитанной мясным соком и ароматом шафрана, и принялась есть с невозмутимым спокойствием, будто и не было этого ядовитого взрыва минуту назад. Тишину, ставшую густой и тяжелой, как ночной туман над песками, прервала Арианна. Она громко отставила свой кубок и облокотилась на стол, глядя на отца с мягкой, но настойчивой укоризной. — Политика завтра, отец, — её голос прозвучал чисто и звонко, разрезая остатки напряжения. — Наши гостьи едва смыли с себя пыль Красных гор и копоть драконьего пламени. У них губы обветрены сильнее, чем у твоих кочевников в пустыне. Неужели ты хочешь, чтобы принцесса Поллиана видела в своих снах торговые пошлины? Она перевела взгляд на девушек, и в её глазах промелькнула искра женской солидарности, скрытая за маской гостеприимства. — Дорн — это не только коварные змеи и споры о границах. Это еще и музыка, и прохлада фонтанов, и... — она бросила быстрый взгляд на Аксарию, — покой, которого вы лишены в своей Гавани. Давайте оставим дела для утреннего зноя. Доран Мартелл на мгновение замер, глядя на дочь, а затем его лицо смягчилось. Он медленно опустил плечи, признавая её правоту. — Ты права, Арианна. — он слегка склонил голову в сторону Поллианы. — Прошу простить мою настойчивость, ваша милость. Моя дочь мудрее меня: в Водных Садах время должно течь медленно, как мед. Оберин лишь насмешливо прищурился, глядя на племянницу, а затем перевел взгляд на Аксарию. Он подпер голову рукой, продолжая изучать её с тем самым невыносимым, хищным интересом, будто политические споры его брата волновали его меньше всего на свете. — В одном ты всё же неправа, сестра, — подал голос Тристан. Он выпрямился, и в его мягком голосе вдруг прорезалась неожиданная для него уверенность. — Политика может подождать, но признать красоту наших гостей стоит уже сейчас. Он обвел взглядом Поллиану и Аксарию, и на его щеках под дорнийским загаром проступил легкий румянец. — Вы обе выглядите... великолепно. Дорнийский шелк будто создан для валирийского пламени вашей милости, — он кивнул Поллиане, чье алое платье в свете факелов казалось текучей кровью. — И для жемчужного сияния леди Аксарии. Кажется, наши мастера превзошли себя, пытаясь угодить. Поллиана лениво проглотила кусок мяса, чувствуя, как острота специй обжигает язык. Она окинула Тристана оценивающим взглядом, в котором читалось снисходительное любопытство хищницы к красивому, но безобидному зверьку. — Благодарю, принц Тристан, — голос Поллианы прозвучал низко и чуть хрипло от вина. — Ваши портные знают толк в цвете крови. Аксария же лишь слегка коснулась пальцами переливающегося подола. Ткань под рукой была прохладной и скользкой, как чешуя змеи. — Вы очень любезны, — отозвалась Аксария, стараясь не смотреть в сторону Оберина, чей взгляд она кожей чувствовала на своей шее. — Хотя я всё еще предпочитаю тяжелый бархат Простора. В нем чувствуешь себя... защищенной. А этот шелк слишком доверчив к ветру. Оберин издал короткий, лающий смешок, отставляя кубок. Он оперся на руку, беспардонно рассматривая Аксарию, задерживаясь на вырезе её платья чуть дольше, чем позволяли любые приличия. — Бархат? — он скривил губы в издевательской ухмылке, обнажая зубы. — Оставьте его для ваших туманов. В Дорне бархат — это саван. Но я согласен с племянником: вы выглядите... занятно. Почти как настоящая дорнийка, если не смотреть на этот лед в глазах. Он прищурился, и его взгляд стал колючим, почти физически ощутимым. — Хотя я всё думаю, что вам бы куда больше подошли наши цвета. Ваш «лунный жемчуг» делает вас почти прозрачной, Аксария. А вам нужно что-то, что подчеркнуло бы... — он сделал паузу, облизнув губы, — ту ярость, которую вы так старательно прячете за манерами. Аксария почувствовала, как щеки обдало жаром — и это был не зной ночи. Она вежливо и холодно отмахнулась, поправляя розу в волосах, чьи лепестки уже начали слегка подсыхать от жары. — Цвета Дорна слишком кричащие для тех, кому не нужно ничего доказывать миру, принц, — отрезала она. — Золото солнца ослепляет, но не греет так, как верность своему дому. — О, дело не в доме, — Оберин подался вперед, и его голос стал вкрадчивым, почти интимным шепотом, от которого у Арианны, сидевшей рядом, дернулась бровь. — Просто оранжевый подчеркнул бы, как сильно вы на самом деле хотите меня ударить прямо сейчас. Это было бы честнее. А вы ведь цените честность, не так ли? Раз уж предпочли правду о подарке вежливой лжи. Доран Мартелл тяжело и устало закатил глаза, прикрывая лицо ладонью. Он чувствовал, как остатки его авторитета за этим столом тают вместе с воском свечей. — Оберин, — голос старшего брата прозвучал негромко, но в нем лязгнул металл, — твоя страсть к метафорам начинает утомлять даже меня. Оставь леди Аксарию в покое. Твои попытки «изучать» наших гостей переходят границы того, что дозволено за моим столом. Доран повернулся к Тристану, его взгляд смягчился. — Сын, проводи принцессу Поллиану и леди Аксарию в их покои. Ночь в Дорне коварна, а они перенесли тяжелый путь. Им нужен сон, а не сомнительные уроки дорнийской «честности» от твоего дяди. Тристан поспешно поднялся, отодвигая тяжелое кресло, и замер в ожидании, готовый предложить руку принцессе. Ночная прохлада Садов начала медленно вытеснять дневной зной, принося с собой запах мокрого камня и цветущего лимона. Аксария медленно встала, чувствуя, как затекшие от долгого сидения ноги отзываются колючей болью. Серебристая ткань её платья скользнула по бедрам, переливаясь в свете догорающих свечей, словно живое существо. Она поправила розу в волосах — лепестки цветка уже безнадежно поникли от дорнийского жара, превратившись в печальное напоминание о прохладных садах Хайгардена. — Доброй ночи, принц Доран, — Поллиана склонила голову, её голос был ровным, но в глазах всё еще горели искры недавнего спора. — Благодарю за... поучительный ужин. Оберин, так и не сменивший позы, лишь чуть приподнял веки. Он смотрел на них сквозь ресницы, лениво поигрывая пустым кубком, и на его лице проступила та самая дерзкая, хищная ухмылка, от которой у придворных дам в Королевской Гавани обычно перехватывало дыхание. — Спите крепко, ваша милость, — бросил он Поллиане с тягучей ленцой, почти небрежно. — И не сердитесь на Элларию. В Дорне кошки шипят на тех, в ком чуют льва. Затем его взгляд, медленный и тяжелый, перетек на Аксарию. Он окинул её фигуру с ног до головы, задержавшись на бледном лице, и его голос стал вкрадчивым, похожим на шуршание песка под сапогом. — А вы, леди Аксария... — Оберин сделал паузу, и в его глазах блеснул нескрываемый азарт. — Уверен, вы еще наденете наше золото. Спите крепко… Он коротко салютовал ей кубком, не сводя глаз с её лица, и откинулся назад, давая понять, что аудиенция окончена. Аксария лишь крепче сжала пальцы, чувствуя, как внутри всё напряглось от его слов. Она не удостоила его ответом — только едва заметный наклон головы принцу Дорану и принцессе Арианне. Арианна кивнула, провожая Аксарию долгим, изучающим взглядом. Она видела, как Красный Змей вцепился в эту «розу», и ей было чертовски интересно, чем закончится эта охота. ——— Аксария проснулась от оглушительной тишины. В Хайгардене утро всегда наполнено звуками: хлопаньем крыльев в голубятнях, окликами садовников, звоном ведер у колодца. Здесь же за окном Песчаного Корабля не было ничего, кроме монотонного, сводящего с ума шелеста волн о камни. Она приподнялась на локтях, чувствуя, как льняная сорочка неприятно прилипла к лопаткам. Воздух в покоях застыл, став густым и горячим, как патока. Аксария босиком подошла к стрельчатому окну и выглянула наружу. Теневой город под стенами замка выглядел заброшенным: узкие улочки были пусты, лавки закрыты тяжелыми ставнями, даже нищие исчезли в тени арок. Солнце стояло в зените, выжигая цвета до белизны. Казалось, если бросить на мостовую кусок пергамента, он вспыхнет сам собой. — Неужели они все вымерли... — прошептала она, и собственный голос показался ей слишком громким в этой ватной пустоте. Сползши с кровати, Аксария поняла, что дерево пола обжигает ступни. Она инстинктивно шагнула на широкую полосу белого мрамора у входа в купальню. Камень был божественно, спасительно холодным. Сдавшись жаре, она просто опустилась на него, чувствуя, как прохлада медленно проникает сквозь тонкую ткань сорочки к телу. ——— В Башне Солнца Поллиана испытывала то же странное оцепенение. Её покои были выше, и вид из окна открывался на внутренние дворы замка. Гвардейцы в медных доспехах исчезли с постов, сменившись неподвижными тенями в нишах. Сады казались нарисованными: ни один лист на апельсиновых деревьях не шевелился. Поллиана смахнула со лба прядь серебристых волос, которые уже успели стать влажными. Она нашла на столике глубокую чашу из темного стекла, доверху набитую колотым льдом, который привезли с вершин Красных гор в опилках и соли. Лёд таял, и в талой воде плавали кислые дольки лимона. Схватив чашу, Поллиана почти бегом пересекла комнату к переходу, соединявшему их башни. Ей нужно было поговорить с кем-то живым, иначе этот знойный сон грозил поглотить её целиком. Она нашла Аксарию в её покоях — та лежала на мраморе, раскинув руки, словно распятая роза на белом камне. Поллиана, не говоря ни слова, опустилась рядом, поставив чашу между ними. Холод камня мгновенно прошил её бедра, заставив выдохнуть с облегчением. — Это не замок, это склеп, — Поллиана сунула в рот кусок льда, и он затрещал на зубах. — Тристан говорил, что Дорн замирает в полдень, но я не думала, что он замирает буквально. Ни звука. Аксария медленно повернула голову, глядя на подругу затуманенным, сонным взглядом. Её кожа в густой тени покоев казалась почти прозрачной, а рассыпанные по мрамору волосы — темным шелком, который не давал прохлады. — В Хайгардене сейчас бы пили эль в беседках, — тихо произнесла Аксария, принимая из рук Поллианы холодный, сочащийся ломтик лимона. Кислый сок мгновенно обжег обветренные, стянутые солью губы, возвращая ясность мыслям. — А здесь они все превратились в ящериц, — Поллиана прижалась разгоряченным лбом к ледяному камню, блаженно зажмурившись. — Я выглянула из окна своей башни, пока шла к тебе. Знаешь, что я увидела? Аксария вопросительно приподняла бровь, лениво слизывая каплю сока с пальца. — Внутренний дворик у фонтана с дельфинами, — Поллиана усмехнулась, катая во рту осколок льда. — Там лежат женщины. Просто лежат на парапетах, раскинув руки, в одних тонких накидках, которые едва прикрывают наготу. Никакого стыда, Аксария. Они спят прямо у воды, подставив лица жаре, и даже стража в нишах стоит с закрытыми глазами. Аксария вздохнула, чувствуя, как холод мрамора наконец-то утихомирил зуд в разгоряченном теле. — Это пугает, — призналась она, глядя в потолок, где на расписных балках замерли крошечные гекконы. — Если бы у нас в Просторе лорд застал слуг спящими в полдень, их бы выпороли. А тут... Принц Доран, кажется, сам первый подает пример. — Доран мудр, — Поллиана протянула подруге чашу со льдом, её пальцы на мгновение коснулись пальцев Аксарии — кожа была обжигающей. — Он знает, что с этим солнцем не стоит сражаться. Его нужно переждать. Аксария не ответила. Она лишь прижала холодный ломтик лимона к пульсирующей жилке на шее. Тишина Дорна была липкой, густой и пахла старой пылью, но в ней была своя, пугающая прелесть. Тишина лопнула. Сначала это был далекий, едва различимый гул с рыночной площади под стенами Корабля, а через минуту в коридорах замка зашлепали босые ноги слуг. Дорн оживал рывком, словно змея, почуявшая добычу. Воздух всё еще был раскаленным, но в нем появилось движение — потянуло гарью из кухонь и едким запахом конского пота из конюшен. Аксария поднялась с мрамора, чувствуя, как кожа на спине остыла до приятного онемения. В её покои без стука вошли две дорнийки — смуглые, с тонкими запястьями, унизанными дешевыми браслетами. Они несли медные кувшины и охапку шелка. — Пора, миледи, — произнесла одна, и её голос был сухим, как песок. Аксария стояла в медной лохани, позволяя служанкам поливать свои плечи водой, которая пахла терпко и свежо. Горький померанец выбивал из головы остатки сонной одури. Когда пришло время одеваться, дорнийки развернули перед ней отрез ткани, в котором глубокий синий цвет сумерек перетекал в серебро, точь-в-точь как вчерашнее «жемчужное» платье, но теперь с тяжелым подтоном моря. Это был традиционный дорнийский наряд, но более сдержанный: нижнее платье из тончайшего льна плотно прилегало к телу, а сверху накидывался широкий хитон из полупрозрачного шелка. Широкие рукава перехватывались у запястий золотыми кольцами, а пояс, затянутый высоко под грудью, заставлял Аксарию держать спину прямой, как струна лютни. В волосы ей вплели тонкую золотую нить, закрепив её на висках маленькими заколками в виде скорпионов. — Выглядит... достойно, — выдохнула Аксария, рассматривая себя в зеркале. Синий цвет подчеркивал прозрачность её кожи, делая её похожей на прохладный оазис среди этого выжженного камня. ——— В Башне Солнца Поллиана уже заканчивала свои сборы. Её новый наряд был выдержан в фамильных цветах, но с дорнийским размахом. Глубокий алый шелк был расшит черным бисером по подолу, который при каждом шаге издавал едва слышный, сухой шелест — словно чешуя змеи по песку. Служанки ловко закололи её серебристые волосы на затылке, оставив несколько прядей обрамлять лицо. Поллиана отказалась от тяжелых ожерелий, выбрав лишь широкие золотые обручи на предплечья. Наряд был закрытым под горло, но на спине зиял глубокий вырез, открывающий лопатки, что позволяло коже хоть немного дышать. Она чувствовала себя собранной и опасной. Когда они встретились в переходе, Аксария невольно залюбовалась подругой. Красный и черный на фоне желтого камня Дорна выглядели как предупреждение о пожаре. — О-о, леди Аксария, — Поллиана притормозила, и её каблуки звонко щелкнули по мозаичному полу. Она окинула подругу долгим, прищуренным взглядом, в котором читалось искреннее одобрение. — Вас не узнать. Синий вам к лицу больше, чем те бледные тряпки. Аксария неловко поправила широкий шелковый пояс под грудью, чувствуя, как непривычно легко ткань ложится на бедра. В этом платье она чувствовала себя беззащитной перед любым порывом ветра, но в то же время — странно живой. — Да, Поллиана, — Аксария выпрямила спину, и золотые нити в её волосах тускло блеснули. — Я очень надеюсь, что принц Оберин меня тоже не узнает. Поллиана притормозила, коварно прищурившись. Она наклонилась к самому уху Аксарии, и её голос упал до вкрадчивого, до боли знакомого шепота, в котором сквозила ленивая дорнийская издевка: — «Вы выглядите... занятно, миледи. Почти как настоящая женщина, если не смотреть на этот лед в глазах», — Поллиана почти идеально скопировала его тягучую манеру растягивать гласные. — Поллиана, нет! — Аксария вспыхнула, чувствуя, как вчерашнее раздражение комом подступает к горлу. — Не смей его изображать. Это... это отвратительно. Но Поллиану уже было не остановить. Она вошла в кураж, поправляя воображаемый кубок в руке и глядя на Аксарию с таким хищным прищуром, что та невольно отступила на шаг. — «А вам бы подошел оранжевый... он бы подчеркнул ярость, которую вы так старательно прячете под своим бархатом», — продолжала Поллиана. — Вы еще наденете наше золото, просто чтобы почувствовать, что вы всё еще живы... или чтобы я наконец перестал видеть в вас скучную статую из Хайгардена». Аксария резко остановилась, едва не запутавшись в длинном подоле нового синего хитона. Она округлила глаза и уставилась на Поллиану в полном ужасе. — Что?! Он так сказал? Про статую?! Поллиана коротко хихикнула, поудобнее перехватывая тяжелые кожаные тубусы со свитками. В её глазах плясали торжествующие чертики. — Нет, не сказал. Но вполне может, если ты и дальше будешь стоять с таким лицом. Аксария с силой выдохнула, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Она снова двинулась вперед, стараясь не смотреть на подругу. — С примирением у вас пока явно не задалось, — она обдала Аксарию лукавым взглядом, в котором плясали чертики. — Но расценивай это как долг, Аксария. Он сломал ногу твоему кузену. А значит, сегодня ему придется принести извинения. Хоть какие-то. Аксария лишь коротко хмыкнула, отворачиваясь к окну, где марево над горизонтом заставляло береговую линию дрожать. Она представила себе Оберина — его хищную полуулыбку, ленивую позу и то, с каким пренебрежением он вчера цедил вино. — Извинения? — она покачала головой, и маленькие скорпионы на висках холодно звякнули. — Я скорее поверю в то, что в Дорне выпадет снег, Поллиана. Он считает себя выше любых правил, даже тех, что диктует его собственный брат. — Значит, придется его заставить, — отрезала Поллиана, и в её голосе звякнула сталь, подобающая дочери Бейлона. — Идем. Гвардейцы уже косятся на наши перешептывания. Они двинулись по коридору, и шорох их новых платьев — мягкий у Аксарии и сухой, чешуйчатый у Поллианы — заполнял пустоту между колоннами. Впереди уже маячили тяжелые медные двери Тронного зала, у которых замерли двое исполинов в чешуйчатых панцирях, скрестив свои длинные копья.