Росомахи

Пряди были извилистыми как змеи. Солнечные лучи грозились кажется опалить ей кожу и оставить волдыри — но этого не произошло, и не произойдет — не так уж и жарко на самом деле. Кэтрин потеет не от жары, а от легкого ужаса в груди. Все будет хорошо, — говорит она сама себе, и не верит своим словам, она продолжает идти. В такие моменты ты делаешь то, что должен, а не то, что хочешь. Потому-что хочешь убежать, хочешь прыгнуть в кровать и спрятаться под одеялом. Хочешь провалиться сквозь землю, но к сожалению не можешь. Впервые в жизни именно этот коридор, прежде заполненный детским смехом, показался невыносимо длинным и до ужаса непроходимым. Каждый шаг давался с трудом, хотелось только не упасть в обморок. Или не заплакать, или просто не передумать и не убежать. Все ведь в порядке, она ведь и без того уже тысячу раз ходила по этому коридору и каждый раз все было хорошо. Так будет и впредь, определено. Мэттью в воспоминаниях был прекрасен — она все еще не давала себе отчет в том, что он мог изменится. Или ее сознание просто нарисовало этот прекрасный образ красавца, и может быть он уже седой. Нет, Мэттью должен сразить ее на повал. И она хотела сделать тоже самое с ним, но была не до конца уверена. Без проблем она бы заставила пасть к своим ногам любого мальчишку, но Мэттью — мужчина. Взрослый, умный и такой… особенный. Даже из этой комнаты девушка слышит, — смутно, невнятно и громко, — как там — в кухне, огромная куча родственников и друзей семьи в данный момент устраивали пиршество. Джон Харт праздновал свой день рождения — такой праздник никто не собирался пропускать. Здесь были все. От тех, кто даже не является его прямыми родственниками (например, жены его братьев и мужья его сестер), вплоть до тех, кто едва был с ним знаком лично. Но все они не имели абсолютно никакого значения, и уж тем более не заслуживали внимания Кэтрин Харт. Она аккуратно, еле дыша — из-за тугого корсета, перебирала своими ножками в туфлях принцессы. Именно это платье Джону обошлось в круглую сумму — багровое, кровавое, из настоящего бархата — с черными корсетом на животе и ярко белым лифом, рукавами, которые были похожи на медузу — многоярусную. Из каждого углубления, вылезали три очень длинные бархатные красные полоски, которые почти трогали пол. Ключицы и большая часть груди были открыты — в случае Кэтрин это не было моветоном. Спина была почти полностью открыта, только огромный бант с двумя длинными ленточками, который являлся на самом узлом, что держал корсет, прикрывал ее. Юбка платья не была пышной — это привлекало внимание, потому-что для праздничных платьев было редкостью, но оно было пошито в Париже и приплыло сюда без осведомления о здешней моде. Длинная, бордовая. Кто угодно мог наступить на край платья, и вышло бы очень неловко. И ее туфель принцессы не было видно, — она могла прямо сейчас разуться и никто бы не заметил. Зря она мучалась с ними. В помещении было душно. Неумолимо скоро ее глаза нашли его. Волосы были черными, как смоль. Всегда были немного растрепанными и никогда не падали, не теряли форму — черная борода была густой, и отлично постриженной — не была длинной и смешной, но и не было ощущения, что оставалась только щетина. Усы, бакенбарды, борода. Часть бороды росла уже на шее. Мэттью Ласкель выглядел лучше, чем она его помнила. Мужественный, высокий, сильный как бык и пушистый как кот, — он держал в руке бокал с виски и тихонько попивал. Его лицо было неизменно серьезным, когда бокал бы на столе, он складывал руки на груди и Кэтрин была готова дать клятву, что видела — как под его белоснежной рубашкой двигались его бицепсы и дергались мышцы груди. Неаккуратный нос, острые, твердые глаза. Она порхнула в его сторону как бабочка, летящая на встречу росе на листке рано утром. Именно так это ощущалось. Он был неким осколком прошлого — может, частью ее детства. Он был идеален. Мужчины смеялись, громко, раскатисто, как они и умели. Даже пожалуй слишком громко. Кто-то уже был достаточно пьян, но вот Джон — повернутый спиной к Кэтрин, все еще был трезв — для него это чудо. — Здравствуйте. — Кэтрин совсем немного наклонилась вперед, как бы кланяясь перед ним как перед старшим. Он посмотрел вниз, и это ощущалось прекрасно. Как будто она была мышкой у него под ногами, он был настолько высок. — А, эм, Здравствуй, douce dame [франц. Douce dame — милая леди]. — Он улыбнулся и не отрывая от нее своего взгляда, немного пригнулся и взял ее руку в свою. Ее рука была покрыта ребристой перчаткой, перчатки почти доходили до локтей. Черные. В пару с чулками, покрывающие бедра до середины — но их платье не показывало. Он приподнял ее и она с замиранием сердца почувствовала, как его губы и усы на секунду прижались к ткани. Черт, это было слишком приятно. Хотелось чтобы этот момент никогда не закончился. Но его губы оставили слегка влажный след и перестали ласкать руку. Он вернул ее на место и после опять расположил руки на груди. На своей груди. Все прочие звуки были заглушены. Она их слышала, но только как сквозь воду — не было никаких звуков, это все ей кажется. Есть только он, и всякие картинки на фоне. Ей становилось нехорошо, слишком нехорошо. Голова кружилась и немного тошнило. Ноги от радости стали ватными. Он перенервничала. Где там ее нюхательные соли? — Parles-tu français, beauté? [фран. Ты говоришь по французски, красотка?] — Его французский акцент был прекрасен и изыскан. Ничего лучше она в жизни не слышала. Он рычал на нее а она немного бурчала в ответ. Когда Кэтрин говорит, каждая «р» превращается в забавное представление. — Что? — Кэтрин улыбалась. — Извините, Сэр, я… Он ее не узнал. — Кэтрин? — Он промолвил вслух в ту же секунду, когда она поняла, что сначала он не понял, с кем говорил. — Mon Dieu! quelle rencontre! [франц. Боже мой! Какая встреча!] Не видел тебя… давно! Харт посмеялась. Аккуратно, и очень искренне. Сама не поняла почему, но посмеялась. Нужно было быть классной, нужно было ему понравится. Она никогда не переставала улыбаться — знает, что так выглядит лучше. Он обнял ее. Сердце замерло, и тут же отмерло. Кровь в жилах стала носится как угорелая, воздуха в легких не осталось, и мозгу кажется не хватало кислорода чтобы все это обработать. Голова стала неприятно ныть изнутри, но это все была ерунда. Его руки сжали ее шею, она почувствовала его прекрасный запах и лицом уперлась ему в плечо. Это был лучший момент ее жизни, пусть она и не могла до конца осознать что происходит прямо сейчас. Она забыла про отца, стоявшего в шаге от них. — Какая ты красивая! — Ласкель улыбался. Он всегда был серьезным, но когда нужно было смеяться он смеялся. И проявлял эмоции. Улыбка на его лице делала его еще более похожим на кота — больше ни с кем она ассоциировать такое лицо не могла. Глаза становились меньше, щечки больше. — Сколько тебе уже, demoiselle? [франц. Юная леди, девица, девчонка/ см. контекст] — Его рука почти тронула ее длинные волосы но она резко отшатнулась и он покивал несколько раз. — Je comprends que tu as fait quelque chose à tes cheveux. Pas de mains! [франц. Я так понимаю, ты что-то сделала со своими волосами. Никаких рук!] Джон все еще не оборачивался и это было счастьем для девушки. Мэттью перестал прижимать даму к себе, теперь она стояла перед ним и смотрела вверх, а он вниз. Только так они могли встретится глазами. Она открыла рот чтобы ответить но по началу только глазела на него. Он кивнул головой с поднятыми бровями, как бы, прося ответить. — Мне… мне шестнадцать. — Харт до последнего верила что мужчина не имел достаточных арифметических знаний, чтобы вычислить ее возраст, но теперь он знал наверняка. Ласкель расплылся в еще более довольной кошачьей улыбке. Он кивнул, и посмотрел на ее шикарное платье. Она не была уверена, если его интересовали ее мягкие места или ткань платья и роскошный пошив. Или все и сразу. — Elle est devenue une véritable adulte. Peut-être avez-vous déjà un fiancé? Ou peut-être plusieurs? [франц. Такая стала взрослая. Может быть, у тебя уже есть жених? Или, может быть, несколько?] — Сказал Мэттью. [прим. Новая Франция, 1736 год, пригород Квебека — девочки выходили замуж в возрасте от 12 до 16 лет. В основном возраст, в котором девушка была «взрослой» зависит от мнения мужчины, берущего ее замуж. Поэтому Кэтрин и переживала, что слишком юна]. Естественно Кэтрин не ответила. И не могла. Потому-что просто не знала, что он ей сказал. Интонация обещала вопрос. Еще в начале диалога она забыла сказать, что не говорит по французки. Мужчина по дружески ударил ее в плечо и улыбнулся. — Ne soyez pas timide. Je ne le dirai pas à ton père, ma chérie. [франц. Не будь застенчивой. Я не скажу твоему папаше, моя дорогая] — Продолжал Ласкель. — Я не понимаю французский. — С красными щеками и долей стыда утвердила она. — Non? Прости, — смех стал постепенно стихать и Ласкель кажется был спокоен, только ухмылялся. — не знал. Любой другой бы прочитал ей огромную лекцию о том, что она не уважает свой родной язык и этим позорит свою семью, и никто бы такую женщину не хотел замуж. Но Мэттью это не волновало. — Все хорошо, а… что вы мне говорили? — На ты, mon chèr. [франц. Моя дорогая/ здесь и далее примечаний не будет] — Сказал мужчина, и поднес к губам стакан. — Да так, спрашивал про женихов… — А у меня нет никаких женихов! — Суматошно и даже боязливо тут же заявила девушка, торопясь перебить его. Внезапно, Кэтрин и сама не заметила, как на плече мужчина появилась рука. И рядом с ним другой мужчина. Джон — именинник и по совместительству отец Кэтрин, он пытался улыбаться и только Кэтрин видела, как он был недоволен. Ну, или только Кэтрин и Мэттью — будучи дочерью и лучшим другом вышеупомянутого. Они стали обмениваться фразами на французском. Кэтрин не могла присоединятся к диалогу, даже если и хотела вставить фразу на Английском — просто не знала что говорить, да и они говорили так быстро, что некуда вставлять свои пару слов. Она слышала знакомые слова, но ничего не понимала. Даже постановка их не была похожа на Английский, и это сбивало ее с толку. Кажется, Мэттью хвалил Кэтрин. А Джон говорил что-то… что-то. Первое Харт решила потому как часто слышала комплименты именно на французском — здесь все делают их на французском. И эти слова помнила. И именно их подряд называл Ласкель. В сердце стало неприятно колоть, тошнота подошла к горлу снова. Мужчины заговорились и когда она стала потихоньку отходить — Мэттью даже не хватился ее, и не заметил. *** В груди было так приятно, сердце могло в любую секунду выпрыгнуть из груди — или остановиться. Умереть здесь и сейчас очень не хотелось — нельзя было умирать, когда Мэттью был там снизу. Лежа на кровати в спальне она и не думала о том, чтобы спать. Она легла, волосы примялись и ей пришлось провести по ним несколько раз гребнем — от этого они стали снова прямыми и совсем бесформенными. Кэтрин Ласкель — егозила и кружила в голове мысль о новой фамилии, хотелось поскорее стать его женой. Мэттью будет развлекать ее, Мэттью будет ласкать ее, Мэттью будет хвастаться ею перед своими друзьями — о больше она не могла и мечтать, Мэттью будет приходить домой с работы и приобнимать ее за талию. Ее тонкая талия в его грубых, и огромных руках ощущалась бы приятно для двоих — когда он будет трогать ее, она будет чувствовать себя именно маленькой. Не взрослой девушкой, а маленькой девочкой. Он будет о ней заботится. Перехватывает дыхание. Эйфория выбивает некоторое количество воздуха из дыхательных путей — она уверена в себе на все сто, и думает про это каждый раз, когда у нее появляется свободная минутка. Она молода, красива — полна жизни. Умна, миниатюрна и до нельзя привлекательна. Папа говорил не зря — она точно особенная. Она исключительная, она лучшая, она самая прекрасная и никто не имеет права это оспорить. У Мэттью не было вариантов моложе — разве что маленькие дети. Но Мэттью не такой, и ее возраст был самым самым лучшим. Ах да — маменька узнала. Ария Харт не глупа, никогда не была глупой — была красивой, не настолько, насколько дочь, но достаточно красива в молодости — и всегда была очень умной, особенно для женщины [прим. 1736-ой год, сексизм обусловленный контекстом]. Она проследила за поведением Кэтрин, и приглядывала за ней весь вечер. К слову, для Кэтрин, все происходило просто прекрасно — Мэттью прижимал ее к себе, прикладывал к ее губкам стакан со своим виски, и даже — естественно после большого количества горячей воды попавшей ему в организм, — прижал несколько платонических поцелуйчиков ей ко лбу. Ария была возмущена — спросила знал ли Джон, как давно он ей нравится, и собиралась ли она с самого начала повести себя так, — ни на что из этого Кэтрин не ответила честно. Маменьку она считала немного ниже себя рангом — немного то она и понимала, на самом деле. Она давно потеряла свое самое главное преимущество — молодость. Совсем девочкой ее какое-то время расстраивало, что Джон проводил больше времени с мамой или сестрами. Но эта проблема ненадолго оставалась ее главной заботой — она привлекала внимание очень искусно и аж до одиннадцати лет спала с отцом, под предлогом кошмаров и страха темноты — а после ей конечно пришлось мириться с тем, что она стала округляться, становится женственной и милой — и отцу пришлось в связи с этим наконец-то покинуть ее кровать навсегда, потому-что ощущалось это совсем не правильно. Так вот — маменька была не столь же красива, не столь же умна, не столь же молода и не столь же важна. Да, не так важна — по ее скромному мнению, Ария давно выполнила свою роль в жизни Кэтрин — она родила и вскормила ее младенцем. Большего от нее не требуется. Именно таких отношений как у Джона и Арии она совсем не хотела, и уже в шестнадцать очень сильно боялась родить девочку — но нет, не потому-что девочка хуже мальчика. А потому, что намного лучше. И умнее. И в конце концов лоно Кэтрин, — лоно такой девушки, какой Кэтрин Харт являлась! — могло родить только красивого, безусловно гениального и достойного человека. И к тому времени, когда ее дочка бы распахнула свои крылья — она бы уже стала старой, и совсем как маменька — она уверена, что ее гениальность связана с юношеским максимализмом — и она знает, она уверена, что вырастет — и перестанет быть настолько же великолепной и изящной девушкой, которой она является. Соперница Кэтрин не нужна — а из позиции молодой девушки, для которой открыта каждая дверь в этом мире — она знает, что состарившись — проиграет молодой сопернице. Сейчас никто ей не ровня, некому с ней соперничать — никто и не брался, всем было известно, что это безумно бесполезно — ей проиграет любая. Что Кэтрин на самом деле любила? Обожала, холила и лелеяла в глубине своей детской души? Она любила смотреть на тех, кто был абсолютно очевидно ниже чем она. Любила сесть в карету — отправиться в гости со всей семьей, и посетить каких-то родственников — посмотреть на взрослых женщин — завидующих ее юности и привлекательности, посмотреть на мужчин, которым такая прелесть как Кэтрин Харт никогда не светит. О ней должны были говорить, говорить вслух — обсуждать ее часами, ей хотелось чтобы разговоры о ней никогда не кончались. Чтобы все обсуждали только ее, только хвалили и осуждали — но осуждали из зависти, осуждали только потому, что не могли быть ею. Кэтрин упивается своей юностью — захлебывается в этом чувстве самой нежной в мире любви — самой искренней, к самой себе. Она была дороже всего золота в мире, у нее в ногах валялись всех мужчины, десятикилограммовый бриллиант не стоил и ее мизинца. Она — обожала себя. У нее так много времени в запасе, что она не могла наесться, не могла насытиться — для нее этот ресурс был кажется, неиссякаем — изумительная, необыкновенная, ангельская — чарующая, и просто прелестная девочка прекрасно знает, что она способна сделать, располагая всего лишь собственным телом, личиком и локонами. Дивная, несравненная — она могла стать вдохновением, она была настоящей музой — поэтичная, сказочная, невероятная, феерически неповторимая. Только время могло погубить ее. Но об этом думать было рано — и Кэтрин считала, что она выкрутится из любой ситуации. Ничего не имело над ней власти — если она чего-то не хотела, этого с ней просто не происходило и не произойдет. Если она хочет — вещь уже ей принадлежит. Человек, вещь, или что угодно, на что девчонка способна была положить свой глаз. Тогда, она собирается быть вечно молодой. *** Мэттью был самым лучшим мужчиной на этом свете. Отважный, храбрый, решительный и величавый — он был самым главным, самым высшим благом из всех земных. Он смотрел на нее с высоты своих лет, и своих двух метров. Великодушный и сильный, он был великолепен в ее глазах и даже не реалистичен, таких мужчин в мире больше не существует. Лед уйдет из под ног, мир схлопнется, и жизнь ее тут же прервется, если только она позволит ему ускользнуть прямо из ее рук. У нее из под носа. Кэтрин Харт так не делает. Она знает, чего хочет. Она знает, что ей нужно. Она прекрасно понимает, кто она такая и на что способна — и прямо сейчас она готова схватить возможность за хвост и ковать железо пока горячо. Блаженство. Мэттью ввалился в комнату девочки. Она не была готова — ее смелая, молодая и не совсем давно сформированная головешка тут же перепугалась, она подскочила с кровати. Шелковая ночнушка была перевязана таким же шелковым пояском вокруг талии, ниже груди. Ласкель улыбался, немного по хищнически — но не слишком. Не казалось, что он вот-вот наброситься на нее. Вообще на его лице нельзя было изобразить такой эмоции — он не может сделать вид, что собирается напасть или причинить вред. У него добрая душа — уж точно. Мэттью издал несколько сдавленных звуков, рыков, может быть стонов. Ни одного слова Харт не разобрала. Закричать еще не решилась, если закричит — все рабы и родственники встанут на уши. Хоть сейчас и ночь, трапеза внизу могла продолжаться до самого утра. Она скрестила руки на груди и тихонько улыбнулась. — Où est ma princesse?! Calme-toi, j'ai juste besoin de dormir... juste... [франц. «Где моя принцесса?! Спокойно, мне просто нужно поспать… просто…] — Его вот-вот вырвет, и Кэтрин немного возмутилась такой наглости. — Tout va bien! Je vais me coucher, ma chérie… [франц. Все хорошо! Я ложусь спать, дорогая…] Она прокляла себя за то, что не знала родного языка. Мэттью упал на ее кровать и стал ползти к изголовью. Тут как тут, она присоединилась. Быстро приняв лежачую позу, она позволила ему самому выбрать свою — и он положил свою голову ей на талию. Ноги его свисали с кровати, лежал он поперек. Руки были сложены на животе, и он не на секунду не замолкал, от слова совсем. Он смешивал языки — Английский, сломанный Английский с очень тяжелым акцентом — и французский. Он извинялся, пытался извинится опять и опять, просил «не пугаться», просил, вроде бы — не убегать, не «поднимать писк». А Кэтрин не собиралась. Низа что, не думала об этом. — Все хорошо… — Tout est super! [франц. Все отлично!] Мужская туша была пьяна и не поворотлива, его руки пытались приподнять ее или обхватить, но не могли. Просто не находили подходу. Он прижался лицом к пупку, шершавыми пальцами едва не развязал узел на животе — она отдернула его. Он продолжал бормотать. Раньше он так себя с нею не вел, но то не было мудрено — раньше она была слишком юной для этого. Ласкель был соблазняюще малоподвижным. Медлительный, неуклюжий, тяжеловесный — он мог ее прижать, или принудить, или задушить собственной массой, совсем не намеренно. Все произошло так быстро — значит папа помог ей. Даже такой человек как Мэттью, — а скорее, тем более такой, как Мэттью, — никогда не делал ничего спешно и необдуманно. Его эмоции были давно обузданы — они были под его контролем, ничто больше не могли на него влиять. Он с холодной головой был готов думать о философии, о вопросах жизни и смерти, о будущем и о каждом своем поступке. Прямо сейчас он всего этого не сделал. Действие стало самым безрассудным и необдуманным действием, совершенным им в ее присутствии — она всегда считала его отражением всего самого умного и хорошего на этой земле. Прочие мужчины любили злиться, драться, вести себя абсолютно беспечно и по-мальчишески. А вот он нет. И Кэтрин привыкла представлять себе их счастливое будущее — где она станет пылкой, горячей страстью, которая будет делать все сдуру, сгоряча, наотмашь. А он бы смог утихомирить ее пыл, только бы они вместе не сгорели от пыла ее налитых грудей, его горячих чресел, и ее настырной натуры. В голове молодой лисицы созрел очень хитрый план.