Росомахи

— Я больше не хочу слышать вас, отец! — Девушка быстрым шагом стремилась пробежать коридор быстрее, чем родной отец бы догнал ее. В районе двух часов дня — все в поместье уже отобедали и дети пошли на дневной сон. Солнце струилось и обмывало своими волнами пол и стены большого дома. Шатенка не успела дойти до двух роскошных дверей, что были очень удобно распахнуты перед ней. Дыхание сбилось — ноги немного ниже икр уже устали и не могли нести ее, колени этих же ног показались внезапно ватными. Душа бежала марафон вокруг Земли. Сердце стучало так громко, что кажется, папеньку она и не слышала. И ничего не слышала. Только топала своими ногами в такт пульсу. — Кэтрин, остановись! — В его тоне было что-то, что заставляло ее хотеть остановится. Никто не командует Кэтрин Харт. Конечно. Но его слово имело вес не потому-что она его боялась, а потому-что ей действительно хотелось остановится. Хотелось поговорить — может, где-то в глубине души, она и сама понимала его правоту но дело было не в этом. Ей не было важно выйти из того спора правой — ей просто нужно было одержать победу. Мужчина хмурил брови — так он всегда делает. Между них появилась морщинка — таких у него было много. Возраст. Она замерла. Широко расставила ноги и руки. Вытерла рот со лба, приподняла передние пряди и протерла пот и там, после заправила их за уши. Руки стали быть скрещенными на ее бюсте. Она не развернулась, но Джон догнал ее. Отец вздохнул с облегчением, и словно позабыл, из-за чего все и начиналось — не знал что сказать, будто не ожидал, что она остановится. Кэтрин улыбнулась. — Я знаю, что ты улыбаешься. — Джон заметил и ни сделал ни шага вперед. Харт резко повернула лицо в его сторону — двигая только голову. С недоумением она стянула ухмылку с лица. На лице застыл намек на немой вопрос: «Откуда?» — У тебя уши поднимаются когда ты улыбаешься. — Джон прыснул и просунул большой палец в карман своих джинс, и улыбнулся. Его умы вместе с верхней губой расплылись по лицу. — У меня тоже. Кэтрин не могла злится на него. У него было слишком смешная гримаса и уши совсем немного — приподнялись. Потому-что он улыбнулся. Черт. Прямо как у нее, точнее, наверняка наоборот. У нее как у него. Да, неважно. — Кэт, — он наконец отдышался и вслед за ней провел по лбу ладошкой, сметая оттуда лишние и налипшие волосы, вместе с потом. — послушай, я просто хочу для тебя лучшего. Он просто никогда не должен был знать. Если бы он не знал все было бы лучше. Все было бы проще. Та служанка должна была молчать. Она должна была. — Нет, — перебила его девушка и вставила свои пару слов. — Папа. Мэттью мне подходит как никто другой, я знаю… что… Она не могла связать и пары слов. Это все просто напросто сбивало с толку. Она была готова упасть в обморок — да никогда не падала, а нарочно не получалось. Как же жаль. Она бы сейчас была очень рада просто потерять сознание и проснутся в кроватке — а папенька бы гладил ее по головке, да причитал бы что-то заумное пол нос. Но он знал — он теперь знал обо всем. И о ее планах на Мэттью, и о ее страстной и жаркой любви к нему. О всех пылких чувствах, таящихся в ее сердце с давних времен. Кэтрин всего шестнадцать. Нет не всего, уже! Уже шестнадцать а она до сих пор не нашла себе мужчину. Эмили уже давно родила второго ребенка, а ведь ей только двадцать четыре. Кэтрин наверняка не поспеет за ней. А после тридцати уже никому не будет нужна — стареть было страшно, безусловно. И ей хотелось — ей до жути хотелось себе мужчину. Мужчины падали к ее ногам штабелями — но кто же из них мог быть ей ровней? Конечно Мэттью Ласкель. Он не был очень «в возрасте», по крайней мере для мужчины, был не юн, но не стар. И все в нем для Кэтрин было абсолютно прекрасно. Прямо сейчас, у нее земля уходила из под ног. Она знала наперед, знала наверняка — да, отец думает что знает лучше но на самом деле она знает лучше, а он думает что она не знает. Большинство папиных друзей имели пивной живот, или седые волосы, или не ухоженные бороды, или пытались приставать к Кэтрин, как только их жены отворачивались. Но они все ей не нравились. И Джону не нравилась идея, что кто-то из его друзей протянет свои когтистые лапы прямо к его любимой дочери. К самой любимой. Кэтрин была глубоко убеждена, что была самой любимой из всех дочерей. Ее он не торопился прогнать из дому к мужчине, и даже посвещал ее во всякие «не женские» дела, если таковые ей было интересны. И он гордился ей. Она была украшением, самой важной диковинкой в его коллекции. Все завидовали Джону Харту — у него молодая красавица жена, красотка дочка, огромные поля, на которых работают самые лучшие рабы, и огромный дом, с огромной кучей денег. Только одного у Джона не было. Сына. Наследника — мужчины, на чьи широкие плечи он бы с удовольствием переложил все свои несметные богатства и нажитый опыт. Да и дочки уже «кончились». Все уехали — кроме Кэтрин. Она была самой избалованной, самой нежной и ее руки, очевидно, никогда не видели работы. Она очень смышленая девочка. Ее папа даже как-то, между делом — упомянул, что вообще-то если когда ее муж ей не понравится она может в любой момент вернутся в родительский дом и жить под их кровом. Ведь Кэтрин любила деньги. И терпела бы, ради роскошной жизни. Но такую ей может дать и он. Он вообще может всю жизнь за нее платить — он сказал, он не против. Он хотел для нее любовного брака, а не брака ради денег. А Мэттью… а Мэттью было тридцать восемь лет. И это беспокоило Джона. Почему бы она вообще стала смотреть на него? Джону было сорок шесть. Мэттью всего на восемь лет старше него. И Мэттью годится ей в отцы. Он ведь старый! — Кэтрин, он стар для тебя. И ты еще молодая, ты ведь… — Он вздохнул, просто, кротко и прервал свою речь прежде, чем его голос задрожал. Нет, такого такой мужчина как Джон никогда не допустит. Не в разговоре с собственной дочерью о ее кавалерах. Он видел Кэтрин. Не разглядывал, конечно. По свой собственный аленький цветочек он знал хорошо. Она ведь молода — у нее не пустая голова, прекрасные формы, длинные шелковые волосы и бездонные кукольные глаза с будто приклеенными ресницами. И красные щечки, с фарфорово белой кожей. Куча молодых парней любили ее. Он хотел были сосватать ее с одним, он думал, тот ей понравится. — Сэм… — Мужчину перебили. — Нет! — Она закричала и топнула ногой. Ее юбка подпрыгнула, в корсете стало невыносимо тесно и до жути трудно дышать. — Я даже не хочу слышать о нем! Я его не люблю! Никакой он не мужчина! Он еще мальчик! — Кэтрин...! — Он поднял голос. Тембр стал немного глубже, он расправил свои плечи и посмотрел на нее. — Взрослая ты моя, женщина! Он на секундочку вспомнил кто он сам такой — Джон Харт. Не великий, но в любом случае очень гордый мужчина, на которого никогда не будет кричать собственная дочь. Он замолк. Его голос был проглочен им самим же, слова словно соскользнули и со слюной попали прямо в пищевод, и сейчас варились в кислоте, в желудке. Он не знал где были все те слова ярости, что он припас для это девушки. Она зарыдала. Театрально, абсолютно громко, да так, что уши резало. Каждый стон и вскрик, каждый всхлип — и сердце у Джона сжималось в груди так, будто бы он сам этого проклятого Мэттью любит, а ему папенька любить не разрешает. Все затихли. Мертвая тишина. Дети спали — об этом оба естественно вспомнили только что, до этого их это не заботило от слова совсем. К слову, дети — это многочисленные внуки Джона, которые часто приезжали сюда погостить. А рабы за ними присматривали. *** Он отвел ее в библиотеку. О да. Конечно. Она здесь часто читала книги. Да — умела, и очень любила. Ей поистине нравилось, доставляло удовольствие заниматься этим. Ей просто было приятно иногда почитать роман и представить, что это на самом деле про нее и Мэттью. Это Мэттью подставляет ей плечо, чтобы поплакаться. Это Мэттью целует ее перед сном в губы и обнимает за талию. В какой-то книжке она вычитала как мужчина обнимал девушку за талию а лицом глубоко зарывался ей в грудь. И она была уверена что научит своего мужчину этому. Своего Мэттью. Для нее это были дело принципа, ведь, так может делать не всякая женщина — а та, что была награждена природой бюстом. И была награждена второй раз, судьбой. И получила своего Мэттью. Джон пил вино из бутылки. Кэтрин уже успокоилась но во рту стоял горький вкус слез и соли. Глаза были растертыми и красными. Они говорили. О Мэттью, по большей части. Кэтрин еще раз поняла, насколько сильно она любит своего папеньку. Как она хочет чтобы у него все было хорошо. Как она желает ему лучшего. Какой он прекрасный. Мать бы точно сразу сказала нет и отменила все возможные встречи. А Джон всего-то сказал, что он хочет, чтобы Кэтрин дала ему обещание, что она не уподобится падшей женщине и не пойдет с мужчиной в койку хотя бы несколько месяцев. Пока не будет осени. А сейчас был май. Она конечно согласилась. — Он ведь и пьет здорово. — Джон пытался найти аргументы против него. Он подбородком кивнул в сторону своего вина и сделал глоток, хмылясь. — Знала? В библиотеке было два этажа. Один целиком и второй был только по краям, и его было видно с первого. Солнечный свет целовал кожу Кэт. Она одела другое платье — на иной раз зеленое, что от пупка линиями шло вверх и вниз, и конечно не закрывало и ключиц. Разве что две лямки лежали на ее плечах. Села на стул, сложила ногу на ногу и руки скрестила на груди. — Конечно знала. — А еще, — отец замычал, будто что-то придумывал, хотя ей хотелось верить, что он не соврет, ведь он человек чести. — Ты ведь понимаешь, у него наверняка не все в порядке с головой. Мясник, трезвым не бывает. Один день… придет домой со своим тесаком… — Папа. — Кэтрин сделала ему очень аккуратное замечание. — Зато он охотится. И мяса всегда много, и денег. — У него вообще не много денег. — Джон идеально расставил акценты на «вообще не много», и посмеялся, сглатывая вино. Харт вертела краем ноги в воздухе нарезая выдуманные круги. — А мне бы хватило… Он выпрямился и вздохнул. — Дочь. — Он так к ней не обращался никогда. — Ты для него не женщина. Ты ребенок. Понимаешь? Он не тот, кто тебе нужен. Ты ведь полна жизни, ты такая веселая, задорная, смешная. А он… — А он прекрасен. — Не перебивай меня, Кэт. Она покивала, и очень тщательно прислушивалась. Неужели отец намеревался сказать что-то важное? Тогда, ему бы побыстрее с этим делом. — У него даже жены никогда не было. И детей нет. — Сказал он. — О многом говорит. Для Кэтрин это ни о чем не говорит. Значит, только что он свободен для нее. Претендовать на то, чтобы стать его первой женщиной она и не намерена. Это невозможно, уж точно, в его возрасте и с такими то руками. И глазами. И усами. И бородой… — Ну вот и хорошо. — Заявила она. — Если бы у него были дети и жена, думаешь мы бы смогли быть вместе? — Вы и так не можете. — Нет, можем! Сидеть на этих стульчиках было не очень удобно. Маленький столик между ними там был только чтобы Джону было куда поставить бутылку с вином. Книги нагло подслушивали этот разговор. Кэтрин знает — она всегда добивается своего. А уж тем более, если папенька не стал бесконечно зол на нее за то, что Мэттью был в ее сердце. Это был хороший знак, в самом деле — лучше не бывает. Всего неделя оставалась до дня рождения Джона, а значит, всего неделя до ее встречи с Мэттью, до той встречи, когда она собиралась признаться ему. От шумной дискуссии отвлекал только немного завывающий ветерок — окно было открыто, на распашку. — Кэтрин, я… больше не намерен говорить с тобой на эту тему. *** Девушку лежала на кровати в своей спальне. Кровать была рассчитана очевидно на двух персон. Она представила себе ненароком как Мэттью лежал бы здесь, прямо рядом с ней. Но Мэттью здесь нет. И в кровати она каждый день спит одна. Через выход на балкон внутрь ее комнаты струилось солнце — зной уже давно ее утомил, но такая погода ей по душе куда больше, чем снег и зимний мороз. Хотя папа говорит, настоящий мороз она еще не видела. Невесомые тюли раздувало ветром, они стремились дотронутся до потолка но падали, медленно и расторопно. А потом снова подлетали на ветру. Мэттью продолжал мелькать перед глазами, хотя она не видела его настолько давно, что была до жути напугана — что он уже не тот. Но что с ним могло случится? Он всегда одинаковый. Когда-то он шутливо нажимал ей пальцем на кончик носика. И она хохотала. И он немного ухмылялся — но не на долго. И никто этого не видел кроме самой Кэтрин. Кэтрин Ласкель. Звучит красиво, изыскано и ей нравится. Очень по французски. На французском она к сожалению так и не научилась говорить. Никто ее с детства не учил, а теперь все охают, когда узнают, что она не знает родного языка, даже не смотря на то, что она переехала из Парижа в Новую Францию [прим. Автора — сейчас там Америка/Канада. Тогда не было Америки, и на этом месте были «Новая Франция», «Новая Британия», «Новая Швеция», Испания и Голландия, эти места по факту было колониями, и еще не было независимыми] еще в пять лет. Мэттью, конечно говорил по французски. И это сводило ее с ума не меньше, чем его манеры. Чем его голос, не меньше, чем все в нем. Он называл ее «petit»[франц. Petit — маленький/ая] и «magnifique» [франц. Magnifique — красавица], и прочими забавными словами, значение которых приходилось узнавать у отца. Точно не у матери, ведь Ария бы тут же стала расспрашивать кто ее так называл. Если Мэттью не изменился — то она уже точно поменялась. Стала девушкой, немного подросла, округлилась там, где нужно, и отрастила прекрасную косу. Хотя, косы она не очень то и любила. и заплетала очень редко. Ей нравилось носить волосы распущенными — или собранными в высокий хвост, если на улице было очень жарко. Последний раз когда она заплетала косу, она сделала это только ради того, чтобы похвастаться перед сестрой — свою тугую косу она и пальцами обхватить не может. А еще, если завязать косу на ночь и утром развязать, то волосы непременно станут волнистыми — и если их не расчесать, то можно весь день делать вид, что ты кудрявая. В голове уже начался переполох. Как ей стоит встретить Мэттью? Может, воспользоваться папильотками [прим. Автора — папильотка — бумажная или тканевая продолговатая штука для завивки волос. Такие есть и сейчас, но теперь не бумажные. Короче, лучше загуглите как выглядит если не поняли.], чтобы стать кудрявой на один день? Ей все к лицу, конечно. Или воспользоваться утюжком, по совету матери? Нет, точно нет. Что же будет с волосами, если нагреть железную палку на огне а потом завивать ею волосы. Так недолго и лишится блеска своих шелковый прядей. А она к этому неготова. Может, было бы даже лучше ничего не делать со своими волосами, просто показать ему какие они ухоженные и идеальные. Распустить их, и заправить за уши. Такие длинные его внимание бы точно привлекли. — Адеола! — Кэтрин крикнула громко. — Адеола, иди сюда! Чернокожая женщина тут же прибежала на зов и застыла в проходе в комнату. Кэтрин приподняла себя руками от кровати и повернула к ней голову. — Мне нужны папильотки. Много, очень много. Шелковых хочу, и пускай не Аиша несет их. Пусть вообще мне больше на глаза не попадает, от греха подальше. Не хватало еще чтобы служанка, которая рассказала Джону о планах Кэтрин, продолжала ей прислуживать. Но и отправить ее вон из дому она не могла, к сожалению. — Хорошо! — Женщина удалилась. Что Кэтрин будет делать с этими папильотками так заранее — она и сама не знала, но через неделю ее волосы должны будут выглядеть идеально. Значит, ей надо натренировать руку. Будет всю неделю наверное ходить кудрявая. И пускай. Ей так даже нравится в каком-то смысле, не смотря на то, что такие волосы не следует даже расчесывать, и нельзя играть пальцем с такими прядями.