Росомахи

Молодой Джеймс и сам не знал чего он на этом свете хотел: мир, такой большой, и безобразный. Такой жестокий, такой страшный. Повсюду все было таким жестоким. Все ему напоминало — кто он, какого его нутро. Он и сам никогда не позволял себе забыть — животное нутро, оно намного сильнее человеческого. Всегда сильнее. Кровь кипела в его жилах — он знал наверняка, судьба готовила что-то для него. В конце концов, жизнь у него должна быть очень длинной. Порой жизнь может быть хуже смерти, — так иногда говорил Виктор, но Джеймс не доверял этим словам до конца. Как плохо все бы не было, рано или поздно это кончится. А умерев — уже не воскреснешь. Юноша ушёл, оставив своего брата. Там — далеко, за спиной. Поезд привел его к Квебеку, и он стоял, нынче на огромной бетонной платформе, стоял, и считал ворон в небе. На улице было тепло, намного теплее чем там, откуда он прибыл. Там было холодно почти круглый год, а летом разве что погода выходила в небольшой плюс по Цельсию. Здесь сейчас было самое тёплое лето! Хотя, конечно, это ещё не лето. Сейчас весна, и лето наступит только через месяц. Но, кажется, что оно уже в самом разгаре. Всюду зелень, высокие и раскидистые деревья. Хоулетт был поражён: в Квебеке было гораздо красивее, чем он ожидал. Гораздо красивее, чем там. В Канаде. Зелень и вправду завораживает. Странно — он прожил добрую часть жизни в лесу, но тот был влажным, грязным, полным слякоти и еще бóльшую часть времени толстым слоем снега. Но не здесь. Здесь природа пела и жила, здесь — каждый листик, кажется, дышал. Ветер был не таким как там. Там ветер не любили — вообще-то даже ненавидели. В холодный день хочется солнца, а не жгуче-студеного ветра. Волосы парнишки тут же растрепались, так стало легче. Проще. Теплый воздух, жаркое, жгучее солнце. Кожа его выдавала — бледноватая такая, и нежная. Зелень пахнет приятно, и куда резче чем на его родине. Хоть он и жил долгое время в лесу, такого приятного запаха не знал. Кажется недавно прошел дождь, или в воздухе и без того высокая влажность. Судя по запаху, все деревья тут цветут, прекрасные розовые бутоны с пыльцой только распускаются, а уже в августе здесь будут яблоки, вишни, груши и еще куча сдобного и сладкого. Ветер раздувает пыльцу по окрестностям, и не замечает никто, кроме Джеймса. Ему она бьет прямо в нос. Джеймса даже постригли и немного обрили — женщина в парикмахерской так и норовила грудями чуть не упереться в лицо юноше, приговаривая и охая себе что-то под нос. Джимми то не был против, никогда не был против — женщин он любил, всех видов и сортов. Не то, что братец — он был немного более придирчив к дамам своим. Худые ему не нравились, толстые тоже — эталоном и сам Виктор не был, но множество женщин находили его очень даже привлекательным, а Джимми был попросту слишком маленьким, чтобы на него обращало внимание. Первое внимание было у него лет в четырнадцать — женщина, очередная, между делом, вместо того, чтобы лечь под Крида, как и следует, похихикала над Джеймсом — «такой красавчик», генетика у него хорошая, и к четырнадцати он был выше любого мужика, и Виктор поведал ей его возраст, она шокировано поболтала головой «такой красавчик… вырастет», а после Виктор удалился, вместе с нею. Хоулетт до самого утра слышал стоны и истошные крики. А на утро ее уже не было. Он никогда не спрашивал, что было с бедными проститутками, были ли они одноразовыми — но дважды одно и тоже лицо ни разу не видел. На улице, на самом деле, вопреки обману природы — была весна. Самый теплый май в его жизни. Ничего подобного он еще не видал. Ветерок еще пару раз обдул ему юношеское лицо, и он нахмурился снова. Снова — то-есть, в сотый раз за эту неделю. Джимми всегда был хмурым, завел себе такую привычку. Вдруг он подумал — здесь его никто не знает, и он не хочет снова всем запомниться хмурым мужчиной. Парень намерено расслабил брови и разгладил складки на лбу, дабы выглядеть немного более дружелюбным. Не хотелось быть снова, — о да, снова, — не хотелось быть снова неотесанным, неприятным, отталкивающим. Идей было мало. Денег было еще меньше. Идти было некуда. А коли идти некуда — Джеймс сделал самое простое и логичное, кроткое умозаключение. Если тебе некуда идти — иди куда глаза глядят, рано или поздно куда-то и придешь. К брату — уже не получится. Работать он бы мог каким вышибалой, ну, наверное? Может. Охранником в каком нибудь баре — выбивать дурь из пьянчуг — сплошная забава. К вечеру стало даже клонить в сон — улицы Квебека оказались до черта красивыми. Прекрасными, высокими (для дикого то мужчины) зданиями здесь была усыпана почти каждая улица. Набрел он в центр, да быстро смекнул — здесь таким как он делать нечего. Побрел подальше, не ориентировался он тут, да решил — буду идти левее, авось куда приду. Брат бы посмеялся — к черту брата. Пора не думать о нем. Разругались и забыли друг о друге. Не важно, что он бы сказал, что бы сделал. Пойду куда хочу, я теперь сам по себе, умный. Взрослый уже, двадцать лет — взрослый человек, мужчина. Люди проходили мимо — Джеймсу нравилось здесь все. Природа, город, повозки, и здешние красотки. В городе намного больше замысловато стриженных женщин. Мода, видимо, такая. Волосы — редко когда он видел в своих краях такие гривы у женщин. Самая частая прическа — пушистая, огромная, голова одуванчик. Или реденький волос -- тогда обязательно жидкий и прямой. Но здесь — волшебные женщины, и кудри. Все его познания о моде ограничивались словами женщин Виктора — «так в городе ходят», и говорили так про что угодно. Нарочито деловитые юбки, кринолины в клетку, и длиннющие корсеты, чуть не закрывающие бедра. Почти так все и оказалось по правде — здешние девушки были красивыми, красивей любой жрицы любви. Интересно, а какие здесь шлюхи? А здесь есть публичные дома? А как же законники? Женской ласки Джеймс не познал — да пусть сколь угодно брат смеется… все равно на брата! Ему не надо такой ласки. Хочется любви — настоящей, такой глубокой и искренней. Влюбиться до беспамятства и вкусить телесность, уже вторым делом. Чем дальше от кучной центральной улицы, тем меньше красоток и карет видел парень. И тем больше как раз таки тех самых вышибал было. Джимми не осмелился просто подойти и сказать, что ищет куда бы пристроить свою задницу. Может, в городе так не делается? А — все не важно. Солнце медленно собиралось зайти за горизонт и Джеймс не знал чего и делать. Действительно, на что рассчитывал юноша, когда у него не было ничего запланировано.

***

— Можно еще стаканчик? — Судьба завела его в бар. Бар был едва не на окраине Квебека. Дальше только пустыня, поле, далее может быть и лес. Деревня, к слову? Деревня при Квебеке была бы хорошей возможностью для парня. Сельское хозяйство, тихая жизнь, соседи, знакомые разные. А там, того и гляди, как женщина появится. Может что-то с ним не так но последнего хочется больше всего. — Конечно. — Седой мужик плеснул в стакан еще виски. Голос не выдавал никакого интереса, или внимания, или вообще ничего. Всем всегда все равно друг на друга. Разве что, ему не было бы также все равно будь Джеймс вот той девчонкой сидящей в отдалении все за той же барной стойкой. С грудью навыкат, в дорогущем платье и роскошнейшими волосами. Такая диковинка и Джеймса не могла оставить равнодушным. Хоть себя он не считал прекрасным принцем — думает, что не такой уж он и страшный. Не зря стригся то. Уж точно платье не «модное» — глаз мужчины быстро приучался считывать общий женский стиль. Хватило и скудных нескольких часов, чтобы определять, что нынче было в моде а что нет. Естественно она была какой нибудь кисейной барышней — руки ее точно труда не видали. Маленькие, в перчаточках, таких, белоснежных. Сама по себе не очень темная. Значит на солнце проводит мало времени, еще одно доказательство отсутствия работы. Тоже самое, что забавно, можно было бы решить и про самого Хоулетта. Но Хоулетт едва прибыл, и естественно низа что не смог бы без работы — даже не в деньгах дело. Будь у него куча денег он бы с ума сошел от безделья, наверняка. Издалека он пытался разобрать ее запах. Но разгадать ее он не мог. От нее пахло странно, и странно приятно, так маняще. Что странно — парфюма на девушке не было, он точно знал -- кто-кто, а он знал. Он бы сразу почуял. У нее свой особенный и он не похож на какую нибудь ваниль или цветочки. У всех свой особых запах — и ни у кого он не похож на парфюм. Разве что на самый дешевый парфюм, разве что у пьянчуги. Барышня не напрягла себя никакой замысловатой прической. Можно было подумать — не локоны это, а парик. Но таких париков парень не видал, и настоящих волос — тоже. Длиннющие, и прямые. Цветом как шоколад скорее, к концу они поярче — со временем, видно, выцветают, в этом Джимми тоже не очень силен. У корней более каштановые. Самые длинные прежде волосы, что видел Джеймс — были рыжие кудри у… кажется она была даже не шлюхой? Он не вспомнит. И лица ее не вспомнит. А волосы в голове отпечатались, он с давних пор замечал за собой интересную наблюдательность именно за локонами прекрасного пола. Длиннющие как змеи, извилистые как они же. Обычно извилистые — только извилистые он чаще и видел. Виктор любил грудь, тогда Джеймс, любит длинные волосы. Джеймс впринципе любит женственность. И эта незнакомка подошла бы под его описание прекрасной женщины. Но нужно быть честным — девочка та, нежная такая, похожа не была на тех, кого он видел сегодня повсюду. Не тучная, и не костлявая. Хорошо все таки, что он один тут — братец бы ее отбил. Она попивала аккуратно из большущего стакана, — больше ее собственной головешки — что-то хмельное. Хоулетт не вслушался чего она там пожелала, и чего ей плеснул старик. Хотя его слух бы точно позволил — иногда он нервно прислушивается к жужжанию мелких вредителей в воздухе. Даже если они не у уха, даже если они не в его спальне. Одежда точно была необычная, девушка могла похвастаться деньгами и состоятельными родителями. Она и сама была необычная. Симпатичная, но Джеймс конечно не сказал бы, что он готов пасть к ее ногам. Личико маленькое, а бóльшие характеристики давать он не привык. Ну глаза большие, ему бы точно запомнились. Остальное нет. Гармония на лице — и ничего не запоминается. Может он конечно дурак какой неотесанный — а может в общем не так и интересно ему ее разглядывать. Думал познакомится под конец, перед тем как она уйдет. Дверь ей поддержать, может куда нибудь проводить. Только чтобы она не подумала ничего плохого. Или так не знакомятся? Почему никто не учил его знакомиться? А было кому его учить знакомиться? А у Джеймса ни гроша за душей — вот уж анекдот. Но жизнь не сказка, и принцесс не надо спасать из их замков. Им и в замке хорошо. Ни с каким милым рая в шалаше не видать. Юное личико изредка косилось на мужчину. А он сам не заметил как пытается расправить плечи пошире, дабы казаться побольше. Прежде такого опыта у него еще не было. В баре было прохладно, на улице жарче. Хотя, уже клонило в ночь так что может везде не так тепло. Девица не имела при себе веера, что было странно, но весьма допустимо. Юбка ее не была пышной, и даже длинной в привычном понимании. Почти покрывала икры, падала ниже колен. Ткань была не плотной. Хотя будь она действительно аристократкой — юбка была бы длиннее а ткань дороже. Вечер продолжался — Хоулетт не следил за временем, просто пил, и время от времени пересчитывал деньги в кармане штанов. Вроде хватало, но такое тревожно-неприятное ощущение, естественно не унималось. Было так странно чувствовать это, можно сказать в очередной раз. Денег нет — денег нет — денег наверняка нет. А он пьет, и заплатить ему будем нечем. Но отнюдь — деньги никуда не делись из его кармана. Распоряжаться деньгами ему не приходилось, но на мели он был всегда. До того как он сбежал с братом, — в доме, вот тогда он был не на мели, единственный раз в своей жизни, и тот не долго длился. Были деньги, еда, одежды и прочее. Куча мыслей в голове никак не хотели уняться. Это удивительно, но он не пытался с ними сражаться. Он просто позволил им терроризировать свою голову и ежился в своем сиденье от легкой паники, навитой глупыми мыслями. Тревоги его были не такими глобальными, но по сравнение с одним человеком и таким огромным миром, они казалось, могли его раздавить, или разорвать изнутри. Тошнота к горлу не подходила, руки не отбирал тремор и ничего подобного с ним конечно не происходило. Первородного страха еще не пробуждалось — зато самая мерзкая тревога как клубок с нитками разворачивалась и разворачивалась, путая и обматывая все больше и больше по началу вроде бы столь ясных мыслей. Кто знает, что там теперь с братом? С жестоким, с сильным, с ничего не боящимся, но все равно, уязвимым братом? Ведь братья сильны вместе. А Джеймс его оставил. Но, важно упомянуть, что Виктор, вообще-то, был об этом прекрасно осведомлен и даже дал ему денег на дорогу и с собой. Чертов Крид, лучше бы и вправду не давал. Почесав затылок машинально, Хоулетт приуныл. Он предатель? Будь он проклят за то, что всегда считал, что именно со стороны старшего брата рано или поздно последует удар в спину. Как он мог такое подумать? Чем же теперь и вправду занимается Виктор? Ест, пьет, спит, и трахает шлюх? Все в том же одиночестве в лесу, да? Грустно. Чем же тогда Джеймс лучше чем те самые люди, которых они сами недавно осуждали за то, что они не умеют правильно жить. Вообще, если у тебя очень много заслуг, значит ты оставил позади кучу людей. Как бы, твой вагон ушел, и ты тоже, а они остались на платформе. По другому Хоулетт не видел продвижения по лестнице карьеры. Хотя и такие люди были важны — не было бы их, не было бы заводов, и не было бы поездов, которые бы возили Джеймса между городами, от станции к станции. А ему то — и карьеры никакой не надо. Денег бы — кушать хочется. И не больше. Зачем он поехал в город, снова, юноша и сам не знает. В самом деле, просто хотелось. Захотелось и точка. Поехать в город, найти работу, дом, а потом бывший лесным жителем мужчина задумался бы и о семье. Стать независимым. Интересно, а его дети родятся такими же? Неправильными, дефектными, сломанными на генетическом уровне? Черт, не хватало ему только беспокоится о не родившихся детях, когда им еще надо найти настоящую мать. Краем уха даже Хоулетт уже услышал про войну. Все слышали про войну. Где-то на юге, южанцев отправляли на войну в северянами. Янки не хотели отступать, хотя бойня то только началась, оно и не удивительно. Из Квебека на войну почти не отправится, значит, ему всего то надо было добраться до Нью-Йорка и оттуда пойти на фронт. Об этом было рано думать. И Хоулетт в очередной раз не знает — но хочет, ведь он был создан для войны, буквально. Нет солдата лучше Джеймса Хоулетта. Пули, гранаты, это все ему нипочем. Так почему бы ему тогда не помочь беднягам, там, на фронте? О войне он слышал только через самые редкие рассказы. Мужчин, которые побывали на фронту, и мужчин, что пересказывали слова первых. При упоминании войны первые всегда мрачнели, но не всегда эти мужчины были такими уж странными, или изуродованными внутри и снаружи. Есть и те, кто возвращается и живут жизнь. Но их обычно ждут дома семьи. А Джеймса уже никто не ждет — даже единственная «семья», уже нет. Он никогда не знает, чего хочет. Он всегда был ведом, его вели, куда было надо ведущему. И так ему было куда привычнее. Только вот без ведущего идти некуда, и у него нет особых желаний, особых предпочтений или стремлений. Надо выживать. Кстати, здесь то, никто не знает, что он мутант. Возьми хоть ту пигалицу, что на удивление все еще не покинула заведение и не опьянела — она бы такой визг подняла, оголи он свои когти рядом с ней. Вспоминая о ней, он пропустил, как внезапно она подсела к нему, и на половину развернулась. Джеймс не заговорил первый, может, постыдился или засмущался. Он не понял зачем она подошла и села около него, но с самого начало это ощущалось как очень сладкая лесть. И тут она подала голос: — Привет, — незнакомка сложила ногу на ногу и тотчас стала ей вертеть в воздухе просто так. — я тебя тут не видела. — иностранный акцент выдавал не американку. Она ведь мурчала, когда говорила. Он повел носом невзначай, вдыхая глубоко очень запах дивчины. Джеймс сразу понял, этот запах он знает очень хорошо — от нее пахло другим мужчиной. Волосы на затылке встали дыбом, это рефлекторно. Он не знает, сражаются ли росомахи за самку. — Только приехал. — Хоулетт повернул голову и стал постукивать стаканом по стойке. — Я не местный. — Парень гадал, младше ли эта девочка чем он. Может старше. Выглядит старше, точно старше, но внешность может быть обманчива. — А я местная. — Очевидно подметила незнакомка и бросила взгляд на его руки, будто знает, что там внутри когти. — Не местный, и решил сразу выпить? Джеймс прорычал себе что-то под нос. Невнятное, и не закладывал никаких слов в свое рычание сам, и девушка не смогла конечно их разобрать. Хотелось ответить «да, рррешил сррразу выпить». Благо, юноша был обучен манерам — что странно, если подумать о условиях его предыдущей жизни. — Паршиво? — От вопроса веяло колкостью и странным, неприятным но не очень ярким чувством. Как будто бы она его так понимает, и думает, что знает, что он чувствует. И лезет не в свое дело. — Отвали. — Первая в его жизнь грубость сказанная в адрес девушки. Но девушки прежде не задавали таких вопросов. И ни разу не подходили к нему познакомиться, даже когда ему так сильно того хотелось. — Ой. — Нежно выдала девушка и ахнула, еще сильнее выдавая в себе изнеженную даму. Хоулетт не ответил, только хихикнул себе под нос. Чего она этим добивается? Бармен с опаской покосился на них, но не встал со своего стула и продолжил почитывать какую то газетенку. От нее пахло приятно, топографией и чернилами, свежей бумагой (или запахом смешивания, нанесения чернил на эту бумагу, Джеймс сам не знал наверняка). Алкоголь играл в крови и оттого юноша без стыда решил разглядеть свою собеседницу. Взгляд не застыл на прекрасных волосах — ими он налюбовался за секунду, и тотчас посмотрел на грудь. Хороший индикатор возраста, кстати. Они никогда не врут, и сейчас не могли соврать. Возраст, время, а еще гравитация. Брали свое. По его не очень опытной оценке, она, может быть, едва половозрелая. Лицо было до того нежным и наивным, что в оправе волос было даже слишком женственно. Она смотрела на него этими глазами — они на лице в первую очередь замечались. Они были аномально огромными и влекущими, идеально симметричными. Когда она смотрела на него так ему хотелось отвести взгляд. Подбородок был словно выточен из камня. — У меня есть дело. Нужны такие как ты. — Отчеканила ловко девушка. Вдруг парню подумалось — никакого дела у нее нет, есть только предводитель и слова, которые он говорит ее губами. Может на такую наживку просто клюет больше рыбы — но Джеймсу не хотелось даже думать об этом, это все даже не имело смысла прямо сейчас. «Нужны такие, как ты» — как вспышка. Оно прозвучало в голове сразу несколько раз. Какие «такие»? Джимми думается — она о нем ничего не знает. Думает он просто мужчина, или в ее глазах даже паренек. — Такие как я, тебе уж точно не нужны. — Он решает, какого дела у нее бы ни было, оно ему не нужно. Красивые девушки просто так на тебя не вешаются, а если вешаются, значит им нужно что-то от тебя. — Ты можешь получить много денег. Очень. Много. — Неужели теперь о «делах» договариваются не с братом а с ним? И не крепкие рослые мужчины, а она? Так не делалось никогда. «Получишь много денег». Но ее это кажется совсем не заботило. А Джеймсу пришлось разве что подметить, как славно это действует на него. И они молодцы, что послали такую птичку певчую людей набирать на «дело». С этим миром он был немного знаком. Когда с тобой договорились о деле, ты уже вовлечен. То есть вскройся все законникам и ты труп. Ну, или чаще заключенный. Только вот что хуже? Криминального мира в за городом почти не было. Грабили чаще всего личностей, очень редко бордели или дома — может, больше там и нечего было обворовывать. Происходило это очень редко, поскольку все друг друга там знали. Но и законников там не было. Коли кому-то надо, их и не дозваться чаще всего. Джимми привык к этому и запомнил, но сам до сих пор ни разу не прикладывал руки к такому делу — воровство, убийство, запугивание и так далее. Не смотря на свои способности, не прикладывал. Кучи хороших ассоциаций связанных с делами у него не было. А плохих было целое море. Островком света был самый первый раз — тогда младший братишка ждал старшего целую ночь, а на утро получил игрушечный пистолет. Настоящую игрушку. Воспоминание засаленное, старое, и столь несвежее, что кажется, этого никогда не было. Джеймс взял и выдумал себе такую милую мечту и хранил в сердце. Но нет, это было, это совершенно точно было, это однажды совершенно точно с ним произошло и то было правдой. Из-за этого сделка казалось — как глупо то бы ни было — привлекательной идеей. Все понемногу давило на него. Воспоминание, теплый свет лампы, висящий над головой, тяжелый взор седого бармена и она — незнакомка. — Нужны такие как ты. Крепкие, сильные. — В этот миг ее ресницы как крылья бабочки вспорхнули несколько раз. Она открыто изучала его взглядом, и ему это не нравилось. Будто было в этом что-то не простое. Она не с вожделением сверлила его руки и плечи глазами. Она не прикусывала, не облизывала губу, не подмигивала и даже не краснела. Его взор не был таким. Таким тяжелым. Он ведь, — прежде, сейчас он на нее уже не смотрит, — бросил свой кроткий взгляд на грудь, на глаза, на волосы и все. Не изучал ее изнутри. Хотя он так и не умеет. Под его взором никто еще не чувствовал себя раздетым, а он прямо сейчас, именно так себя и ощущал. Не уязвимым, но на грани. Джимми почуял внизу живота приятное ощущение. Этого момента он ждал всю жизнь и даже иногда думал об этом. Показать свои когти кому нибудь не знающему, удивить, и испугать ее. Мужчина поднял руку, девушка встрепенулась и едва не отшатнулась. Это она еще не видела. Кулак сжался. Нужные мышцы напряглись. Он заметил, что это куда труднее сделать, когда пьян. Три длинных, ребристых костяных лезвия прорезают путь наружу. Кожа молниеносно расходится меж костяшек на обратной стороне ладони. Ранки не большие но жгуче болят. И к этому Джимми привык — как не привыкнуть, если каждый раз так. К боли извне он еще не приспособился — боялся пуль, хотя с ним ничего не произойдет. Боялся ножей, и прочего снаряжения. Боль это страшно, даже если не умрешь. Но наверное, ему просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Лучше всего, когда боль молниеносная, и делать уже нечего. Когда не надо доставать из себя пули, доставать капкан из ноги или вовсе извиваться от боли, которая не кончается. Рана затягивается, тебе больно — но при лучшем раскладе, она быстро проходит и фантомная, ненастоящая боль продолжает тебя мучать совсем недолго. Седовласый мужчина обеспокоено поднялся со своего большого кресла, и бросил газету на стол под барной стойкой — это можно кличить ящиком, ведь это пространство между нижним столиком, и верхней деревяшкой, со стенкой в конце, дабы брошенные вещи не скатывались и не перелетали. Глаза у него чуть на лоб не полезли, видимо, интереснее чем газетенка. Он чуть было не собрался их прогнать (Хоулетт так решил по его лицу и нервной жестикуляции в воздухе просто так, как будто он рыба на суше), но не подал голосу и оперевшись о деревянную стойку, самую дальнюю от них. Девчушка же, совсем не выглядит так, будто ее это сильно пугало. Ее огромные круглые глазки вдруг перепрыгнули с его шеи — он не задумывался куда она пялилась, но весьма вероятно, что кадык при глотании виски двигался и привлекал внимание, — на его руки. Не на когти, а на предплечья. Туда, откуда они вышли, и где прежде бережно хранились. Гул ветра гудел в ушах, шум не успокаивался. В баре никого нет, поздний час. Звуки, свидетельства прохлады на улице — свист, но не человеческий, а ветреный. Смотревши, как встает со своего сидения незнакомка, Джеймс слегка напрягся но не двинулся. Когти тут же втянул, за ними же и ранки на руках затянулись — кожа ни секунды не медля соединилась, два берега встречались и моментально слипались, как припаянные. Она схватила его за запястье и… повела. Против его воли. Она оказалась чертовски сильной для своих габаритов — она была едва ли не в два раза меньше чем сам Джимми, была ниже чем большинство — такая у нее особенность, бывают же низкие люди. Не смогла бы повести за собой простого мужчину, а уж тем более такого как он. Стул перевернулся, он упал на колени; случайно перевернулся с сидушки и зацепил за собой спинку. А незнакомка стояла спиной к нему. Не стояла — ни на секунду не останавливалась, шла, уверено, почти бежала вперед. Это заставило Джеймса на ходу быстро полнятся с колен, между ее короткими шагами, в ту самую секунду мимолетной остановки. Она вела дальше, с короткими ножками (это абсолютная шутка над ней — ноги у нее пропорциональны телу, просто она низкая) это даже тяжело. Под действием алкоголя и здравого смысла, ведомый решает попытаться сбить, отцепить от себя маленькую, но такую цепкую и коварную ручку. Неприятное чувство беспомощности — когда тебя галопом тащат, влекут, не отпускают, хотя ты не хочешь идти. Такое Джимми чувствовал редко, и чаще всего, те «редко» были в детстве. Когда он еще не окреп. После на такой подвиг не многое решались и еще меньше у кого получалось. Говорить было нечего, он решил просто окрикнуть девушку: —Эй! — Первое слово покинувшее его разум с момента его невербального признания в собственной мутации, но оно осталось незамеченно и девушка даже не задумалась чтобы ответить ему. Заветного мурчания за ней не последовало. Перед собой, свободной рукой она дверь открыла. А вот у Джимми такой привилегии не было, и для себя дверь парень не успел даже придержать, она небрежно ударилась о его плечо и захлопнулась громко за его спиной. Внутри с облегчением вздохнул хозяин. В первое же мгновение — на улице пахнет свежестью, так приятно после спертого воздуха в захолустном баре. Котами, собаками, кучей людей, который здесь уже нет, но они здесь были сегодня. Разной едой, которую люди и бродяги здесь ели когда-то. Из ноздрей выветрился запах девушки, к которому он очень быстро привык, хотя он все еще казался очень инородным и чужим. На улице глубокий вечер, ночь. Луна освещает улицу и ее свет падает теперь и на незнакомку. От ее волос он отражается настолько прелестно, что хочется потерять дар речи. Лицо в полумраке становится еще меньше и невиннее, еще более женским или даже детским. Синий цвет сделал розовую кожу голубой, белой, глаза, цвета шоколада, сейчас черные как смоль. Красное платье тоже резко изменило свой цвет, но смотря на тело, взгляд всегда перехватывали волосы. Едва не до самых колен, как Джеймс убедился только что. Потрогать бы их — пьяный мозг явно соображает туго и думает совсем не о том. Хват, такой жесткий и попросту не реалистичный для такой комплекции девушки, сейчас исчез. Он на мгновение вкусил это приятное чувство свободы, а после она толкнула его резко, двумя ладонями упираясь ему о плечи. Он стал быть подпертым к стене. — Ты мутант! — Констатировала девушка и сжала ткань его рубахи, еще немного и от воротника куски пойдут по швам. Мужчина чувствовал себя по истине униженным, эта девчонка его пересилила и утащила на улицу против его воли. Ей это удалось! Но надо было держать себя в руках, нельзя же просто так выпускать когти каждый раз. Она точно не представляет опасности. — Да! — Несколько людей на перекрестке держали путь на эту улицу, но познав зрелище, решили развернуться. Зрелище не из лучших. В глазах у нее была какая-то надежда. Такая же наивная как и весь ее вид, глупая, маленькая, и такая невинная надежда. Намек на уязвимость, чтоли. Она одним взглядом просила — без слов, не открыто, не ясно и не так очевидно. Не подает виду, но что-то не подконтрольное человеку немного проглядывает. А может быть Джеймсу просто показалось. — Ты пойдешь со мной. В городе не безопасно. — Голос срывался на рык, трясся и девушка несколько вертела головой в разные стороны, осматриваясь. Хотя она и без того большую часть времени порыкивала, но то было невольно. Хмель в крови ничуть ему не помогал. Прямо сейчас он осознает, все равно он сильнее, и может просто толкнуть ее и она улетит, если он не хочет идти. После такого прелестного знакомства никто бы не захотел идти. Ну, не ударит же он ее в самом деле? Так не бывает, не может быть. Так даже Виктор не делал. Но ему вправду просто некуда двигаться дальше — будет чего не приятное, так он соскочит и след его простыл. И никого он не подведет — ведь обещания не даст, пока не будет в курсе, во что его хотят втянуть. — С тобой хоть на край света, куколка. — Лукавая ухмылка растиралась на все лицо, как будто вот кто взял и насильно поднял уголки его губ двумя руками. Брови девушки мигом встревожено встретились у переносицы, глазки расширились еще немного — если это вовсе возможно, но губы не тряслись растерянно, она улыбнулась. Гримаса выходила до жути горячая и интересная. Она поиграла намерено бровями и кивнула. А запах напоминал о ее мужчине. — Пойдем, Казанова. *** — Слушай, Джеймс, — мужчина оказался главным. — я Дэррил. Та дамочка Кэтрин. Моя пассия. Лагерь оказался очень приятным местом. Куча разных парней, мужчин и несколько девушек — Скитальцы. Во что он ввязался? Он сам не знал. Да было ли то важно? Впрочем, однозначного ответа он не дал самому себе. Ни про дело, ни про помощь, ни, уж там более, про деньги — он не слышал. Дэррил вовсе вел себя так, будто он самый простой новобранец. Он набрел на то, чего и искал? Если ему есть к кому прибиться, он это сделает без раздумий. Даже пусть Скитальцы занимаются незаконными вещами — Джеймс сам за себя отвечает, и ничего не сделает, чего не захочет. Пусть просят, скандалят или шантажируют, не сделает. Он ручается сам за себя, и он хочет остаться и дальше человеком чести. Никто еще не посягнул на это — и не выглядел так, словно собирался заставлять делать что-то, что ему не понравится. Людей в лагере было много. Лагерь — удобно, много людей живут в одном месте и помогают друг другу. В таком месте он еще не жил — совсем ни разу. И лес, привычная обстановка, прочее. Кто-то очень умный придумывал обосновывать лагеря; сбиваться в кучки. Дэррил — главный. Кэтрин — «его пассия». То-есть они пара. Но он чувствовал не его запах на ней, совсем не его, тот запах был другим. У нее есть другой мужчина. Джеймс это запомнит. Пахнет дымом — не мудрено. Костер трещит, приятно, как бьющиеся окна или лед под ногами — Джеймс знает, так бывает. Когда стоишь на льду а он под ногами издает точь тот же самый треск. Он так научился плавать. Ледяная вода обжигает хуже чем огонь, хотя все думают иначе. Вокруг костра сидело много мужчин. Все как на подбор коренастые, с широкими плечами и выступающими из под одежды мышцами, точенными. Он не очень часто видел таких здоровяков, и привык быть самым устрашающим мужчиной в округе. — Она тебе все рассказала? — Нет, нет она сказала ты посвятишь меня. — Честно сознался мужчина кивком, тут же умолк в ожидании действительного объяснения происходящего от собеседника. Теперь все догадки о природе Кэтрин было развеяны — никакой завесы тайны над ней не было. Она мутантка — и сама в этом призналась Джеймсу, пока вела его пешим ходом в лес, вынюхивая (буквально) лагерь Скитальцев. Удивительно, но их способности были схожими и она показала ему свои когти. Он с неподдельным интересом на них посмотрел, пробежался взглядом, даже приоткрыл рот на секунду но тут же закрыл и отвел взгляд. Сразу от чего-то сделалась так неприятно — рядом с ней хотелось быть начеку, даже если до взаимодействия она казалась очень милой девушкой. Дело даже не в силе и когтях (а если есть когти, значит наверняка есть и регенерация. Об этом Джеймс не спросил, но когти оставляют за собой по три разреза на ладони, а у нее на руках их не было, и он сделал простой вывод — зажили на месте), а в ее напыщенности. В этой походке, в эдаких надменных повадках. Хотя слово «надменная» ей не подходит. Она была прекрасна в своем своеобразном ужасе. Прекрасна в собственном безобразии. Не сказать — пала ли она настолько низко, или была дамой высокой чести. Дамы высокой чести не вступают в банды. И не говорят как она. Зато они одеваются, выглядят, и ходят прямо как она. Но здесь скорее наооборот — это она делает это так, как они. Мимикрирует, превращается в самую простую и самую не простую одновременно. Это как увидеть принцессу с мечом в руках. И, что важно, не просто женщину с мечом — нет. Это не удивительно. Женщина с мечем это рыцарь. Редко, не распространено. Но такое бывает. Но именно принцессу — то есть не абы какую женщину а нежную, в платьишке и всякую такую милую, с мечом видеть странно. Интересно, она использует когти? Запах человека играл огромную роль в восприятии его Джеймсом. Пьянчуга всегда пахнет хмелем. Шлюха всегда пахнет мужчинами. Убийца пахнет кровью — даже если сходил в душ, даже если переоделся. А Кэтрин не пахла множеством мужчин — но на стороне кого-то имела. В запасе тот бедняга был очень долго, коли он даже учуял его на ней. А она не очень то и похожа на человека, что может по долгу не мыться. Значит — действительно долго они этим занимаются, и запахами уже обменялись. Джеймс и такое научился вынюхивать. А про возраст он у нее так и не спросил, хотя было интересно — мысль покинула его голову как только они добрались до до лесу пешим ходом. Девушка вынюхивала дорогу, тонкая лесная тропа ей совсем не подходила — но видимо, действительно стала ее обителью. Наверняка не также, как Джимми однажды выживал среди сосен, но исходя из личных расчетов (гадал он просто так, от того, что заняться больше нечем) она бы повалила медведя. Виктор валил медведей в пятнадцать, Джеймс годом старше, в шестнадцать. Если подумать, что когти у нее идентичные — то остается разузнать о ее силе. Ясно — мутант, сильнее дивчины какой нибудь, но уж точно не так сильна как сам Хоулетт. Поменьше, пониже, — да помягше, — как ему помнится, он где-то слышал, что «у девушек кожа тоньше, и они помягче, чтобы щупать было приятно». Такие утверждения он иногда вспоминает, время от времени раздумывает и улыбается про себя — просто так. Да что уж там таить, Джеймс и сам любит пощупать помягче — кто не любит то? Мир на деле простой, он так думает. Может быть в силу своих особенностей, он так думает — но ему достаточно было бы для полного счастья еды, воды, мягкого ложе и бабы. Одной, Джеймс не был таким ненастным как его брат. Нет, он обещал себе не думать о брате! Так все же — он не хотел славы, талантов или нескончаемых денег. Он бы согласился с радостью и на женушку, дом и славную-славную мужскую работу. Он для такой был рожден. И вообще в этом плане был не очень разборчив или трепетен, до тех пор, пока он получает деньги, он будет работать. Так только у выходцев из леса, или у всех простых людей? Дано ли ему вообще понять их? Дано ли ему понять их? Дэррил все рассказал — говорили они не очень долго, но Джимми действительно утомился и хотел бы поспать. Перекусить. Дэррил сказал, что по большей части едят здесь мясо, ягоды и прочее, что можно добыть в лесу самому. Это прекрасно, теперь он может показать, что полезен и все проверенные в лесу годы не было напрасны. Все навыки по выживанию у него были на высшем уровне. Он мог без проблем разделать животное, приготовить его. А предварительно естественно поймать. Раз в какое-то время, Скитальцы собирались и скакали на лошадях в город. Возвращались уже с кучей «добычи», половина которой была куплена а вторая половина награблена. Такого давно не было — конечно, и об этом ему сообщил Дэррил, — а значит в ближайшее время такой день наступит. Джимми впрочем отказался — воровать не его удел. Главарь же только кивнул одобрительно — сила им там и не нужна, красть нужно тихо, а не мародерствовать. А лагерь остается на попечение Кэтрин, и иногда еще кого нибудь. Значит теперь этим кем нибудь будет он. — Но про «красть не буду», это ты зря. У меня есть план, и мне будут нужны самые крепкие. — Дэррил курил, и процеживал сквозь на половину стиснутые зубы. Джеймс промолчал. И весь вечер он впринципе молчал, ему было почти нечего сказать. Задал несколько вопросов, но снова молчал сразу после полученного ответа. А дальше Дэррил сам развивал тему. Какую сам хотел. Хоулетт не болтает — он не любит попросту разговаривать без весомой причины, говорить не по делу и часами сидеть с товарищем исключительно за разговором (особенно если у него даже нет цели). Слушать он тоже не любит, но иногда приходится. И это не так сложно. В компании нескольких мужиков он встретил вечер и разглядывая закат, поужинал вместе с ними же. Сидеть на бревне у огня очень неудобно — парень постоянно перекрывался с бока на бок, а есть становилось все сложнее. Беседа хоть как-то спасала ужин и едва пожаренное мясо — он не привереда, и сырого оленя под утро, стоя в луже доедал, было дело, но при других обстоятельствах. Кэтрин не появлялась в поле зрения — хотя он думал о ней. Из новых знакомых она запомнилась лучше всех. Никогда прежде он не встречал таких совпадений; таких мутантов. Крид — да, Виктор имел когти и звериные повадки, хотя братьями они были только по матери. Об этом он прежде не задумывался. Только изредка с интересом и опаской (с привычной ему опаской, будто кто-то и впрямь прочитает его мысли) думал: если бы они были от одного отца и одной матери, у них были бы одинаковые когти? А Кэтрин и вовсе никакого отношения к нему не имела. Ни по маме, ни по папе — и их мутации совпали. Значит, и такое бывает. Теперь Джеймсу из интереса хочется увидеть еще мутантов с совпадающими особенностями. Она вызвала смешанные эмоции, но не могла похвастаться чем-то особенным. Может, к ней и тянуло на подсознательном уровне — ее глаза, ее ручки, плечи, бедра — но этого не достаточно, никогда не достаточно. Кэтрин разговаривала так, будто ей было все равно. Кэтрин подбирала «не те» слова, не смотрела в глаза собеседника, куда более интересно ей было пинать ветки. И она этого не скрывала. И все же, что-то — манило. Она не была однозначно закрыта — она даже не сказала ему, что она уже девушка Дэррила. Спокойно приняла все его слабые попытки заигрывания, и смелые слова. Не ответила колкостью или недовольством, не сказала ему перестать и выглядела процентов на тридцать дружелюбно. И Джеймс не может сказать что дело было в сладкой упаковке, было что-то большее. И никак кроме чем «что-то» он это назвать не мог никак. *** Когда уже было время позднее — собрались на охоту несколько мужиков, да Джимми с собой позвали. Там лишних не бывает. А его собирались научить охотится. Он только после рассказал им, что жил в лесу долгое время. И когти показал. Мужчины хохотали и Хоулетт приловчился смеяться вместе с ними. Они действительно были куда старше и опытнее в некоторых аспектах. Но учится ему у них насчет охоты было нечему — сколько не живи на белом свете, а человек зверя охоте учить не будет никогда. Сколько бы они бродили по лесу едва не беспомощные? Еще и ночью всегда уходят — они говорят, что днем на шум сбегаются. А еще днем все звери бодрствуют одновременно — и куда больше шансов стать жертвой, чем найти себе жертву. Куча предметов для охоты громко ударяются друг о друга, материалы резонируют и создают затяжной железный звон, что сохраняется в ушах даже спустя несколько секунд после удара. Это происходит постоянно. Для Хоулетта это и вправду загадка — не имея прежде в команде ни одного мутанта со способностями к сверхчеловеческому обонянию, они умудрялись еще каким-то неясным и видимо абсолютно магическим образом находить и вылавливать животных в лесу. Кэтрин могла вынюхивать их но даже сегодня не пошла. То-есть и не каждый день ходила, так или иначе приходилось искать животных самым традиционным из всех способов. Ничего такого в этом нет, так охотники и делают всю свою жизнь и весьма себе успешно. Но Джеймс вообразить себе не может, как это так. — Туда. — Прошептал сквозь стиснутые зубы — прошипел, скорее, самый старший мужчина. Он же негласно и был самым «главным», хотя этого никто ни разу не озвучил, и он сам не сказал, что он здесь самый старший. Его внешний вид говорил все за него — все же, мудрость отпечатывается на лице, всякий человек мудреет и внутренне, и оболочкой. Бренной оболочкой. Она медленно гниет — даже при жизни, воистину гниет! Волосы теряют цвет, кожа теряет эластичность. Когда разум обретает, тело теряет. — Это ему сказала одна мудрая женщина, но он хмыкнул в ответ. Это ведь очевидно, что с возрастом разум развивается а тело стареет. Никакая это не мудрость, это всем известно. Толпа думала бездумно пойти за ним. Никто не думал — никто из них не мог думать в отношении таких дел. Люди мыслят плоско, — в прочем, звери не глубже, — когда их ведет кто-то более мудрый, они только рады быть ведомыми. И вот, только мелкие совсем камушки под их тяжелыми ботинками издавали этот треск. К ботинкам Джеймс тоже не привык — жизнь животного их в себя не включает. Помнится ему — ботиночки были у него в детстве. Но что было в детстве осталось в детстве, а взрослеть это не получать привилегии, а их лишаться. Обретать бремя. Взросление в разы хуже старения, отнюдь, не все так думают. Кузнечики в высокой траве издают громкое журчание, где-то издалека им отвечает одинокая лягушонка. — Нет, в другую сторону. — Неуверенно пробормотал Джеймс и кивнул головой вбок. Все встрепенулись нервно, было немного недовольны таким самостоятельным видом парня. Но он тут же беспокойно помотал головой: — Я чувствую. Лось. Последнее слово с хрипом покинуло его губы. Голос уже давно возмужал — а маленький Джимми все еще не привык к этому. Привык к своему дрожащему, нежному (детскому) голосу, который хоть и пытался очень отчаянно сломаться и стать взрослым, но не мог. Приятная крепость удивила его. Все ему доверились и никто к счастью не возразил насчет его неопытности и наглого указа, куда всем пойти. Он ведь не просто умничает, а точно слышит запах. И все дружно кивнули. Ну раз чувствует — надо проверить. Всем вдруг подумалось, что это очень удобно и полезно, иметь в компании мутанта, который слышит запахи издалека. Раньше они с небольшой досадой были не рады тому, что та самая мутантка с этими же способностями, всегда ловит больше, лучше и быстрее. Надо приучить Джеймса ходить с ними на охоту. В ноздрях и вправду во всю играли животные зловония — лось неподалеку и чувствительные рецепторы узнали его сразу. Точнее их обладатель — Джеймс распознал лесного жителя как лося, хотя в этом не был также хорош, как в улавливании маленьких частиц, создающих запах у него в мозгу. И снова, опыт был полезен. Толстые деревья создавали в некоторых местах обворожительную картину — безупречный порядок. В природе всегда порядок — кому если не Джеймсу знать об этом? Тишина замедляет пульс, кровь в жилах течет еще медленнее. Луна не полная. Растущая, и только половина видна. Вторая половина как откушенная — в тени, сливается с черным небом. Откушенная она бы так не выглядела, на ней бы точно осталось следы от зубов. *** Охота удалась — к утру мясо уже пожарили и стали поедать. Кэтрин снова не появилась, не поела пойманного зверя. Хоулетт устал думать, поэтому попросил Дэррила показать ему его палатку и там лег спать, наконец. Ночная жизнь вдохновила его, невольно. Добрая половина банды не спала всю ночь — в основном мужчины. Женщин Джеймс видел только вечером после бара — и в баре, но не считая Кэтрин, только после бара. Одна вскармливала грудничка в закрытой палатке — мужчина охотник запрыгивал на несколько секунд в свою палатку, за некоторыми приспособлениями. Ночная жизнь воистину прекрасна — темнота пугает и пленит, отвергает тебя и ты отвергаешь ее, но ночью хочется пить, танцевать и громко-громко смеяться. Проживи хоть тысячу лет на этой планете, ты не узнаешь отчего ночью так приятно и дискомфортно одновременно, ничего больше не вызывает таких же чувств. Что-то похожее возможно вызывали багровые закаты. Но закат это вестник ночи — а значит, эти эмоции можно было обозвать ночными. А Джеймсу и вовсе не было смысла об этом размышлять; что-то важное придет со временем, а что не придет то и не важно. Да и вообще в жизни есть дела куда важнее, как «поесть», «попить» и «поспать». О последнем он особенно задумался прежде чем Морфей впустил его в свое царство — видимо теперь спать он будет днем куда больше, чем ночью. Будет видеть луну чаще, будет смотреть на усыпанное звездами небо, и отдаваться этому приятному ощущению. Иногда хочется раствориться и остаться с небосводом наедине. Такого не бывает. Небо как самый лучший в мире человек, оно тебя понимает и будто бы одобрительно кивает, когда тебя мучают сомнения, терзания и прочие побочные продукты жизни. Если ночью и вправду безопаснее, логично, почему людям куда больше нравится жить ночью. Хоулетту то все ни по чем, но отбиваться от толпы не стоит. Ему хватило отшельничества в лесу, с братом. Однажды побыв в этой роли, второй раз ты уже не согласишься на это. А вот Виктор наверняка согласился бы — удивительная это разность. Все люди такие разные и такие одинаковые.