Внебрачная.

15 марта 1980 года.

      Над Лондоном висел холодный, промозглый вечер. Дождь барабанил по чугунной решётке приюта, стучал по жестяным отливам окон, хлестал по мокрому асфальту, заливая ямки и трещины мутной водой. Внутри здания было тихо — дети давно спали, только в комнате дежурной горел тусклый свет, отбрасывая длинные тени на казённые стены. Приют выглядел мрачным и заброшенным в этом сером, размытом свете. Тяжёлые двери, когда-то выкрашенные тёмно-зелёной краской, облупились и посерели. Старый фонарь над крыльцом мерно покачивался, выхватывая из тьмы косые струи дождя.       Стук в дверь разнёсся по коридору, как выстрел. Сначала дежурная — женщина лет пятидесяти с усталым лицом и седеющими волосами, собранными в тугой пучок — подумала, что ей показалось. В приют никто и никогда не ходил по ночам. Но стук повторился — настойчивее, громче, почти отчаянно. Она поднялась со скрипучего стула, поправила халат и, взяв с тумбочки фонарик, пошла к выходу. Запах казённого мыла и хлорки витал в воздухе, смешиваясь с сыростью, просачивавшейся изо всех щелей.       Дверь открылась с протяжным скрипом. На пороге стояла женщина. Она была молода — на вид лет двадцать пять, не больше — и выглядела ужасно. Бледная, почти прозрачная, с глазами, в которых застыла боль. Её одежда — дешёвое пальто, накинутое поверх платья — промокла насквозь и прилипла к телу. Волосы, русые когда-то, слиплись от дождя и свисали мокрыми прядями. Но самое страшное было не в этом. У неё был огромный живот. Она держалась за дверной косяк побелевшими пальцами, тяжело дышала — прерывисто, с надрывом, будто каждое дыхание давалось ей через силу.       — Пожалуйста... — голос её был тонким, почти шёпотом. — Пожалуйста... помогите... я рожаю.       Дежурная опешила на секунду, но только на секунду. Она работала в приюте двадцать лет, видела разное — и брошенных младенцев, и пьяных матерей, и отчаявшихся отцов. Но рожающую женщину на пороге — никогда.       — Господи. — выдохнула она и протянула руки. — Заходите быстрее. Заходите же.       Женщина переступила порог и тут же осела, не в силах держаться на ногах. Дежурная подхватила её под руку, почти волоком потащила по коридору, крикнув в темноту:       — Миссис Моррисон! Миссис Моррисон, вставайте! Срочно!       Из соседней комнаты выскочила вторая женщина — помладше, с заспанным лицом и растрёпанными волосами. Увидев гостью, она не стала задавать вопросов. Они вместе отвели её в комнату — самую дальнюю, двадцать седьмую, где было тихо и никто не услышал бы криков.       Комната была маленькой, обшарпанной, с высоким потолком и узким окном, за которым хлестал дождь. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, облупившийся у батарей и в углах. Посередине стояла железная кровать с панцирной сеткой, застеленная тонким казённым одеялом.       Они уложили женщину на кровать. Она стонала, сжимая простыни. Глаза её были мутными, полными слёз, смешанных с дождевой водой.       — Как вас зовут? — спросила миссис Моррисон, натягивая чистую тряпку на подушку.       — Сара... — выдохнула женщина. — Сара Уайт.       — Кто-нибудь придёт? Муж? Родственники?       Сара не ответила. Она закусила губу и зажмурилась от новой схватки. Её пальцы вцепились в край кровати, побелели, задрожали.       — Если мальчик... — произнесла она, когда боль немного отпустила. Голос её был слабым, но слова она выговаривала чётко, будто заучила их заранее. — Если мальчик... назовите его Люциусом.       — Что? — не поняла дежурная.       — Люциус. — повторила Сара. — В честь отца.       Дежурная переглянулась с миссис Моррисон. Отец? Какой отец? Где он? Почему он не пришёл? Но спрашивать было некогда — началось самое страшное. Роды были тяжёлыми и быстрыми. Сара кричала — глухо, надрывно, до хрипоты. Кровь смешивалась с потом и дождевой водой, которую она принесла на себе. Миссис Моррисон, которая принимала роды у кошки, собаки и однажды — у забредшей в приют бродяжки — делала всё, что могла. Дежурная держала руку Сары и молилась про себя всем святым, которых знала.       — Если девочка... — прошептала Сара, теряя сознание и приходя в себя. — Если девочка... Андромеда.       — Молчите. — приказала миссис Моррисон. — Не тратьте силы.       Но Сара не слушала.       — Андромеда... — повторила она, глядя в потолок стеклянными глазами. — В честь созвездия. Она будет сильной... сильнее меня...       И снова крик — высокий, пронзительный, полный боли и ужаса. А потом — тишина. Только шум дождя за окном. Только всхлипывания Сары. Только тяжёлое дыхание миссис Моррисон, которая приняла в свои руки маленькое, мокрое, кричащее существо.       — Девочка. — сказала она.       — Девочка. — повторила дежурная.       Сара слабо улыбнулась. Её глаза потускнели, в них угасал последний огонёк.       — Андромеда. — прошептала она, касаясь губами мокрого лба дочери. — Здравствуй, Андромеда... моё созвездие.       Она закрыла глаза. И больше не открыла их. Миссис Моррисон перерезала пуповину, завернула младенца в чистую тряпку и положила на грудь матери. Но Сара уже не дышала. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для женщины, которая только что родила. Бледное, как простыня, с синими губами и закрытыми глазами. Она умерла.       Дежурная перекрестилась. Миссис Моррисон отвела взгляд. В комнате повисла тишина — только младенец плакал, и этот плач был единственным живым звуком в холодном, чёрном, пропитанном дождём приюте. Дежурная взяла девочку на руки. Та была крошечной, лёгкой, как птичка. На голове — редкий светлый пушок, который отливал серебром. Глаза — серые, бездонные — смотрели в никуда и видели всё.       — Бедная девочка. — прошептала дежурная. — Бедная маленькая девочка.       А за окном по-прежнему лило. И ветер бился в стёкла, как живое существо, которому не пускают в дом.

15 марта 1980 года.

      В эту ночь в приюте стало на одного ребёнка больше. И на одну мёртвую женщину. Андромеда Уайт появилась на свет — и никто не ждал её. Никто, кроме матери, которая заплатила за это своей жизнью.