fell

Вечер в Муллэ-доне пахнет бензином и прогорклым маслом из круглосуточной закусочной на углу. Район не спит, но и не живёт — он просто существует, как старая неоновая вывеска, которая мигает скорее по привычке, чем по необходимости. В такое время здесь лучше не задерживаться: склады, пустыри, редкие прохожие, которые прячут лица в воротники и ускоряют шаг. Уличные фонари горят через один, и в промежутках темноты прячется всё то, о чём не пишут в полицейских сводках. Пак Джей сидит в фургоне без опознавательных знаков, припаркованном у ржавого забора бывшей текстильной фабрики. Сидит уже час, если не больше. Левая нога затекла, но он не меняет позы — просто курит, выпуская дым в приоткрытое окно, и слушает доклад человека напротив. Мун Джихёк — его правая рука, если можно так назвать парня, которого он не уважает. Джихёку тридцать, но выглядит он на все сорок: глубокие залысины, рыхлое тело, бегающие глазки. Одет в тёмное, как и все в этом фургоне. Говорит быстро, проглатывая окончания, словно боится, что его перебьют. — За сегодня четверо, господин Пак. Два омеги из Кымчхона, один из Тондэмуна, ещё одного взяли прямо у автовокзала — без документов, без телефона, никто искать не будет. Джей затягивается. Дым щиплет горло, но это привычное, почти приятное ощущение. Он курит с шестнадцати, с того самого года, когда отец впервые привёз его в Сеул и показал, на чём держится семейный бизнес. «Лилит» тогда ещё была просто идеей, строчкой в бухгалтерской книге с пометкой «развлечения». Теперь это сеть, которая приносит четверть всего дохода. Элитный подпольный бордель. Место, куда приходят мужчины с такими деньгами, что им проще купить человека, чем заказать ужин. — Где напарник? — спрашивает Джей, не оборачиваясь. — Чонсоп? В аллее, — Джихёк машет рукой куда-то в сторону. — Там ещё пару человек можно взять, если не торопиться. Видели подозрительную активность. — Берите всех без спроса. Потом разберёмся. Слова выходят равнодушными, как строка из инструкции. Джей тушит сигарету в жестяной пепельнице и тут же достаёт следующую. В фургоне накурено так, что хоть топор вешай, но ему плевать. Он смотрит в окно на грязный асфальт, на отражение собственных глаз в стекле — тёмные, цепкие, как у отца. Только у отца в них был азарт, а у Джея ничего. Просто пустота, которую он забивает работой. Джихёк выбирается из фургона, хлопая дверцей. В салоне становится тихо. Джей остаётся один — если не считать водителя за перегородкой, но тот молчит уже пятый год работы и за это время стал чем-то вроде предмета интерьера. Телефон вибрирует в кармане. Джей смотрит на экран: «Отец». Можно не отвечать — перезвонить через пять минут, сказать, что был занят. Но он отвечает. По привычке. — Да, отец. — Поток нужно увеличить, — голос у председателя Пака скрипучий, как старая дверь. Он никогда не здоровается. — В этом месяце показатели упали на семь процентов. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю. Работаем. — Работаете? — отец хмыкает. — А я смотрю на цифры и не вижу работы. Мне нужно больше единиц, Джей-я. Больше, быстрее, качественнее. Клиенты жалуются — последняя партия слабая, ломаются через неделю. Кому это нужно? Джей затягивается и ничего не отвечает. Он давно научился не спорить. Спорить с отцом — как биться головой о бетон: больно, бессмысленно, и результат один. — Я тебя не для того растил, чтобы ты просиживал штаны в офисе, пока бизнес катится в пропасть. Завтра жду отчёт. Подробный. — Будет. Отец вешает трубку первым. Джей убирает телефон в карман и смотрит на тлеющий кончик сигареты. Семь процентов. Смешно. Ещё год назад его бы это взбесило. Теперь — ничего. Он просто делает свою работу. Без удовольствия, без отвращения. Как машина. Где-то вдалеке лает собака. Потом резко замолкает — будто подавилась.

***

Чонвон ненавидит ночные смены. Он ненавидит их не потому, что приходится стоять за кассой до рассвета, и не потому, что платят копейки. Он ненавидит дорогу домой. Днём Муллэ-дон ещё можно терпеть. Днём здесь шумят грузовики, грохочут станки в мастерских, кричат торговцы рыбой на стихийном рынке. Жизнь, пусть и не самая красивая. Но ночью район превращается в лабиринт, где каждый проулок — ловушка. Чонвон идёт быстро, засунув руки в карманы старой джинсовой куртки. Под ней — форменная рубашка круглосуточного магазина, которую он не стал переодевать: слишком устал, слишком хотелось домой. Кеды промокли ещё утром, когда он бежал на смену под дождём, и теперь противно хлюпают при каждом шаге. Он думает о завтрашнем дне. О том, что нужно заплатить за квартиру — хозяйка уже трижды напоминала, и в последний раз в её голосе звучала угроза. О том, что холодильник пуст, а до зарплаты ещё неделя. О том, что мамы больше нет, а отец исчез ещё раньше, и теперь он один, совсем один, и этот факт до сих пор не укладывается в голове. Чонвон помнит, каким он был два года назад. Активным, смешливым, душой любой компании. В школе и колледже вокруг него всегда крутились люди — он притягивал их, как свет притягивает мотыльков. Он смеялся громко, с ямочками на щеках, и таскал друзей на крышу, и рисовал карикатуры на учителей, и никто не мог на него обижаться, потому что Чонвон был как солнце — слишком тёплый, чтобы злиться. Теперь от того солнца остался только тусклый уголёк. После смерти матери всё покатилось под откос. Долги, которые она оставила, — огромные, нереальные, такие, что проще умереть, чем выплатить. Он продал всё, что можно было продать. Переехал в дешёвую квартиру на окраине. Устроился в круглосуточный магазин, потом ещё на одну подработку — мыть полы в круглосуточной закусочной. Денег всё равно не хватало. Он больше не рисовал. Не смеялся. Не звонил старым друзьям — потому что стыдно. «Привет, я всё ещё жив, хотя иногда жалею об этом». Нет, так нельзя. Единственное, что у него осталось, — надежда, что однажды долги кончатся. Что он выплывет. Что жизнь снова станет цветной, а не серой, как этот район в три часа ночи. Чонвон сворачивает в переулок — короткий путь к автобусной остановке. И замирает. Перед ним трое. Альфы. Он чувствует их запах сразу — резкий, агрессивный, как уличная драка. Один высокий, в растянутой толстовке с капюшоном. Второй коренастый, с бычьей шеей и татуировкой, расползающейся из-под воротника. Третий — самый опасный, с пустыми глазами и ленивой ухмылкой, которая говорит: «Я никуда не спешу, я буду растягивать удовольствие». — Смотрите-ка, — тянет третий, и его голос скользит по коже, как что-то липкое. — Омежка. Один. Ночью. Ты что, потерялся, сладкий? Чонвон делает шаг назад. Сердце колотится где-то в горле, но лицо — спокойное. Он научился не показывать страх. Страх только раззадоривает таких, как они. — Я просто иду домой, — говорит он ровно. — Дайте пройти. — Дадим, — ухмыляется тот, что с татуировкой. — Только сначала познакомимся. Мы тут новенькие, район не знаем. Может, покажешь, что тут и как? Они смеются — грязно, с подтекстом. Чонвон сжимает кулаки в карманах. Бежать? Бесполезно. Их трое, он один, и ноги после двенадцатичасовой смены гудят так, что он вряд ли пробежит дальше соседнего дома. — У меня нет денег, — говорит он. — Если вы об этом. — Деньги? — тот, что с пустыми глазами, делает шаг вперёд. — Кому нужны твои деньги, сладкий? Мы не грабители. Мы просто хотим повеселиться. Чонвон понимает, что сейчас произойдёт. Понимает животом, инстинктом — тем самым, который просыпается у омег в моменты настоящей опасности. Он не первый раз сталкивается с агрессией. Но одно дело — пьяный посетитель в магазине, которого можно успокоить парой фраз. И совсем другое — трое альф в тёмном переулке, которым скучно и которые уже предвкушают. Один из них хватает его за куртку. Чонвон бьёт наотмашь — локоть попадает в челюсть, альфа отшатывается, орёт что-то матерное. На секунду хватка слабеет. Чонвон вырывается, бежит — но дорогу перегораживает второй. Третий смеётся. — С характером. Это хорошо. С такими интереснее. Чонвон прижимается спиной к стене. Дыхание сбито. Он не боится смерти — он боится того, что будет перед ней. Беспомощность. Грязь. Чужие руки на теле, которое и так уже ему не принадлежит. И тут в переулке появляются ещё двое. Не спасители. Нет, Чонвон понимает это сразу — по тому, как двигаются, как переглядываются. Такие же, как те трое. Только в тёмной одежде и с выражением лиц, которое не предвещает ничего хорошего. Один из них — рыхлый, с залысинами — оглядывает сцену и коротко бросает своему напарнику: — Разберись. Напарник — Чонсоп, как позже выяснится — кивает и шагает к шпане. Те сначала скалятся, но что-то в лице Чонсопа заставляет их передумать. Может, то, как он держит руку в кармане. Может, взгляд — тяжёлый, без тени колебаний. Уличные альфы переглядываются и отступают. Быстро, без единого слова. Через минуту их уже нет — растворились в темноте, как и не было. Чонвон выдыхает. Прислоняется затылком к стене, закрывает глаза. Сердце всё ещё колотится, но мозг уже шепчет: «Пронесло. В этот раз пронесло». — Спасибо, — говорит он, открывая глаза. — Я уж думал, всё. Рыхлый подходит ближе. Смотрит на него изучающе, как на товар на витрине. Взгляд скользит по лицу, по фигуре, задерживается на бёдрах. — Омега? — спрашивает деловито. — Да, — Чонвон трёт ушибленный локоть. — А что? — Документы есть? Чонвон хмурится. Странный вопрос от случайного прохожего. Но он слишком устал, чтобы анализировать. Тянется к заднему карману, где лежит бумажник — старый, потёртый, с фотографией мамы внутри. Рыхлый перехватывает его за локоть. Не грубо, но крепко. Слишком крепко для случайной помощи. — Поехали, — говорит он. — Там разберёмся. — Куда? — Чонвон пытается высвободить руку, но пальцы держат как тиски. — Подождите, я просто шёл домой, я ничего не… — Поехали, — повторяет рыхлый, и в его голосе появляется металл. Напарник подходит с другой стороны, отрезая путь к отступлению. Чонвон дёргается, но его уже ведут — быстро, слаженно, как будто делали это сотни раз. Через две минуты он оказывается у тёмного фургона, припаркованного за ржавым забором. Дверца открывается. Внутри — полутьма, запах сигарет и фигура на заднем сидении. Чонвон не видит лица, только силуэт: широкие плечи, зализанные назад волосы, огонёк сигареты в пальцах. — Кого привёл? — голос из темноты. Равнодушный, с ленцой. Такой, каким отдают приказы о доставке пиццы. — Омега, господин Пак, — отвечает рыхлый. — Без документов, шёл один. Мы как раз… Договорить он не успевает. У сидящего в фургоне звонит телефон. Он поднимает руку, обрывая доклад, и отвечает на вызов. Несколько секунд слушает молча. Потом говорит: — Да, отец. Поток увеличим. Да, я контролирую. Чонвон стоит у открытой дверцы, придерживаемый с двух сторон, и смотрит в темноту салона. Он не видит лица. Не узнаёт голос — слишком много лет прошло, да и шум улицы, и кровь, стучащая в висках, заглушают интонации. Но одну фразу он слышит отчётливо. Она врезается в память, как заноза под ноготь. — Позаботься о старом знакомом. И всё. Дверца захлопывается. Фургон трогается с места, увозя его прочь от переулка, от дома, от жизни, которая — он понимает это слишком поздно — только что кончилась. Джей тушит сигарету и смотрит в окно. Телефон всё ещё в руке, но отец уже отключился. Разговор был коротким и предсказуемым, как всегда: цифры, угрозы, требования. Он прокручивает его в голове, пока взгляд скользит по грязному асфальту и ржавым воротам фабрики. Где-то снаружи Джихёк и Чонсоп заталкивают в фургон очередного омегу. Джей слышит возню, обрывок голоса — кажется, парень что-то пытается объяснить, но слов не разобрать. Ему всё равно. Они делают свою работу, он делает свою. Потом он просмотрит досье, проверит документы, подпишет бумаги. Рутина. Он достаёт новую сигарету. Щёлкает зажигалкой. Огонёк на секунду освещает его лицо: смуглая кожа, острые скулы, тёмные глаза, в которых ничего не отражается. Ни интереса, ни сожаления, ни любопытства. Он не видел лица парня. Не слышал его имени. Даже если бы слышал — вряд ли бы вспомнил. Пока что.

***

Фургон трясётся на ухабах. Чонвон сидит, прижавшись плечом к холодной стенке, и пытается дышать ровно. Получается плохо — воздух в салоне спёртый, пахнет бензином и чужим страхом. Рядом, на таких же железных скамейках, сидят ещё двое. Один — молодой парень с затравленным взглядом, который беспрестанно теребит край своей толстовки, то скручивая ткань в жгут, то разглаживая ладонью. Второй — омега постарше, с сединой на висках и пустым, остановившимся лицом. Он не двигается. Не моргает почти. Только смотрит в одну точку перед собой, и в этом взгляде нет ничего живого. Чонвон отводит глаза. Ему не по себе от этого лица — оно как зеркало, в которое он боится заглянуть. — Куда нас везут? — спрашивает он, и собственный голос кажется чужим — слишком громким, слишком резким в этой ватной тишине. Парень с толстовкой вздрагивает, будто его ударили. Омега постарше не реагирует. Чонсоп, сидящий у двери, лениво поворачивает голову и смотрит на Чонвона без интереса, как на коробку с грузом. — Тебе какая разница? — Мне есть разница, — Чонвон чувствует, как внутри закипает злость. Та самая, которая помогала ему в школе, когда кто-то пытался задеть его друзей. Та самая, которая заставляла его вставать и говорить, даже когда колени дрожали. — Меня никто не спрашивал, хочу ли я куда-то ехать. Меня просто затолкали в машину. Это вообще-то незаконно. Чонсоп переглядывается с Джихёком, который сидит ближе к кабине водителя, и они оба смеются. Коротко, сухо, как лают. — Слышал? — говорит Джихёк. — Незаконно. Ты запомни это слово, сладкий. Оно тебе ещё пригодится — права качать будешь. Чонвон сжимает кулаки. Он не сладкий. Он никогда не был сладким — даже в школе, где его считали душой компании, он умел быть жёстким, когда требовалось. Но сейчас его никто не слушает. Его слова для них — просто шум, как скрип колёс или шорох шин по асфальту. Он замолкает. Не потому что сдаётся. А потому что понимает: здесь другие правила. Здесь криком не поможешь. Нужно думать. Нужно наблюдать. Нужно ждать подходящего момента. Фургон едет долго. Чонвон пытается считать повороты, но быстро сбивается — слишком много, слишком хаотично. За окнами мелькают огни, потом они становятся реже, потом исчезают совсем. Машина съезжает с трассы куда-то вниз, и под колёсами начинает хрустеть гравий. Наконец они останавливаются. Дверца распахивается, впуская холодный ночной воздух и запах — странный, затхлый, как в подвале, который не проветривали годами. — Выходим, — командует Джихёк. Чонвон выбирается из фургона и оглядывается. Они стоят перед бетонным зданием без вывесок и окон. Только тяжёлая железная дверь и одинокая лампа над ней, вокруг которой кружатся ночные мошки. Где-то вдалеке шумит эстакада, но звук доносится приглушённо, словно через толщу воды. Их ведут внутрь. Коридор. Ступени вниз. Ещё коридор. Запах усиливается: сырость, хлорка, что-то сладковатое — как лекарство или дешёвые духи, которыми пытаются перебить вонь. Под ногами бетон, стены выкрашены в тускло-серый, лампы дневного света неприятно жужжат. Чонвон чувствует, как внутри что-то сжимается. Не страх — пока нет. Инстинкт. Древний, животный, который шепчет: «Здесь опасно. Здесь ломают». Их заводят в комнату. Не камеру — пока нет. Что-то вроде приёмной: стол, стул, шкаф с папками. За столом сидит мужчина лет пятидесяти — лысеющий, с усиками, в рубашке, которая лоснится на локтях. Он поднимает глаза от бумаг и оглядывает новоприбывших с выражением сытого оценщика. — Сколько? — спрашивает он у Джихёка. — Трое. Два омеги, один бета. Этого, — Джихёк кивает на Чонвона, — взяли в Муллэ-доне. Без документов. Говорит, шёл домой. — Все так говорят, — усмехается мужчина. Он встаёт и подходит ближе. Останавливается напротив Чонвона, разглядывает его лицо, шею, плечи. Как лошадь на ярмарке. — Хорошенький. Кошачьи глаза. И ямочки на щеках — клиентам понравится. Раздевайся. — Что? — Чонвон отшатывается. — Раздевайся, — повторяет мужчина спокойно, как будто просит снять обувь при входе в дом. — Мне нужно осмотреть товар. Больной ты или здоровый, есть ли шрамы, татуировки. Всё как в больнице. Только быстрее. Чонвон стоит, не двигаясь. В висках стучит кровь. Он смотрит на мужчину, на Джихёка, на Чонсопа, который застыл у двери, и понимает: их трое. Он один. Бежать некуда. — Я не буду раздеваться, — говорит он, и голос почти не дрожит. Почти. Мужчина вздыхает. Устало, как учитель, которому надоело объяснять одно и то же. — Чонсоп, помоги гостю. Чонсоп шагает вперёд. Чонвон бросается в сторону — инстинктивно, не думая, — но Джихёк перехватывает его за плечи, заламывает руки назад. Больно. Очень больно. Чонвон вскрикивает, дёргается, но держат его крепко. — Тише, сладкий, — шепчет Джихёк ему в ухо. — Чем больше брыкаешься, тем больнее будет. Это правило номер один. Выучи его сразу, легче станет. С него сдирают куртку. Потом рубашку. Холодный воздух касается кожи, и Чонвон вздрагивает — не только от холода. От унижения. От того, как мужчина с усиками смотрит на его торс, на рёбра, которые проступают сквозь кожу, на старый шрам над локтем — ещё из детства, когда он упал с велосипеда. — Тощий, — констатирует мужчина. — Ничего, откормим. Шрамов нет, татуировок нет. Кожа чистая. Хороший экземпляр. Он возвращается к столу, что-то записывает в журнал. Чонвон стоит, придерживая разорванную рубашку, и чувствует, как внутри закипает ярость. Не страх. Именно ярость. Та самая, которая заставляла его в школе вставать между старшеклассниками и младшими, которых обижали. Та самая, которая не дала ему сломаться после смерти матери. Он запомнит каждое лицо. Каждое слово. Каждую секунду этого унижения. И однажды — он не знает как, не знает когда, но обязательно — он вернёт им всё. До последней капли. — А теперь слушай правила, — говорит мужчина с усиками, откладывая ручку. — Меня зовут господин Хван. Я управляющий. Для тебя — господин Хван, и никак иначе. Ты находишься в заведении «Лилит». С этого момента ты — собственность заведения. Твои желания не имеют значения. Твоё тело не принадлежит тебе. Ты будешь делать то, что говорят. С теми, кого укажут. Когда укажут. Если ты выполняешь работу хорошо — тебя кормят, дают воду, позволяют спать. Если ты брыкаешься, отказываешься от клиента или пытаешься бежать — тебя наказывают. Первое наказание — карцер. Второе — избиение. Третьего не будет, потому что после второго ты либо сломаешься, либо сдохнешь. Чонвон слушает, и каждое слово падает куда-то глубоко, на самое дно живота, тяжёлым холодным камнем. Он хочет ответить, хочет закричать, что это незаконно, что его будут искать, что есть полиция, есть законы, есть просто люди, которым не плевать. Но он смотрит в глаза Хвана — и видит там только пустоту. Такую же, как у того омеги в фургоне. Только у того была пустота жертвы. А у этого — пустота палача. — Вопросы есть? — спрашивает Хван. — Да, — говорит Чонвон, и его голос звучит глухо. — Человек в фургоне. Который сказал «позаботься о старом знакомом». Кто он? Хван поднимает бровь. Переглядывается с Джихёком. Потом смеётся — коротко, как будто чихает. — Тебе-то какая разница? — Мне есть разница, — говорит Чонвон. — Я хочу знать, кому я обязан. Он не поясняет, чем именно обязан — жизнью или смертью. Пусть думают что хотят. Но внутри уже выжжено: этот голос, этот равнодушный тон, эта фраза, брошенная через плечо, — он не забудет. Никогда. Хван пожимает плечами. — Это был господин Пак. Наследник. Тебе его лицо всё равно никогда не увидеть, так что не забивай голову. — Пак, — повторяет Чонвон одними губами. Фамилия ничего не говорит. Мало ли Паков в Сеуле. Но он запомнит. — Ладно, хватит болтать, — Хван кивает Чонсопу. — Отведи его в общую камеру. Завтра начнём обучение. Чонвон не сопротивляется, когда его ведут по коридору. Не потому что сдался. А потому что понял: сейчас не время. Сейчас нужно выжить. Остальное — потом. Камера оказывается комнатой без окон с тремя железными кроватями, привинченными к полу. Матрасы — тонкие, в пятнах. Одеяла — колючие, казённые. В углу — ведро, заменяющее туалет. На одной кровати уже кто-то лежит, отвернувшись к стене. На второй сидит парень — тощий как скелет, с запавшими глазами. Когда Чонвон заходит, он поднимает голову и смотрит долгим, изучающим взглядом. Таким, каким смотрят на новичков в тюрьме. Чонсоп закрывает дверь. Щелчок замка — и тишина. Чонвон стоит посреди камеры и не знает, куда себя деть. Сесть? Лечь? Закричать? Разрыдаться? Он не делает ничего. Просто стоит и смотрит в стену, на которой кто-то выцарапал кривые буквы: «Вон отсюда». — Первый раз? — спрашивает тощий, и его голос звучит хрипло, как будто он давно не пил. — Что? — Чонвон поворачивается к нему. — Первый раз в таком месте? — терпеливо, как ребёнку, поясняет тощий. — Ну, в борделе. В подпольном. В аду. Чонвон сглатывает. — Да. — Тогда совет, — тощий ложится обратно и натягивает одеяло до подбородка. — Не борись. Так больнее. Чонвон ничего не отвечает. Он садится на свободную кровать, обхватывает колени руками и смотрит в стену. Он не будет спать. Он не будет плакать. Он будет думать. О человеке по фамилии Пак. О его равнодушном голосе. И о том, что однажды — он не знает как, не знает когда — он выберется отсюда. И найдёт его. И посмотрит ему в глаза. А пока — выжить. Просто выжить.