Сердце демона тоже бьётся

Страшное утро — когда лучи Солнца уже не несут ни капли теплоты, как и руки Чу Ваньнина. Мо Жань сжимал его холодные бледные пальцы в своих ладонях и смотрел в пустоту, сквозь Хуа Бинаня. Тот держал тончайшее чёрное лезвие с рукоятью из кости. В ночном тумане камня отражалось неимоверно красивое лицо и ничего больше. Хуа Бинань остаётся один. Стихают звуки, стираются лица, исчезает паника. Мысли выстраиваются в ряд — он помнит, что нужно делать тогда, когда над телом властвует страх. Людей стоит обратить в объекты разные, но бездушные. Камни и палки, подставки для благовоний и ширмы, лестничные ступеньки и шашки. Не существует страха, если не существует жизни. Остаётся безмолвное, беспощадное и совершенно пустое поле боя, но драться ни с кем не нужно. Это поле боя, на котором он с глазу на глаз встречается со Смертью, уже мысленно убив всех, кого она могла забрать. Остаются только сам Хуа Бинань и Она. Невозможно убить тех, кто уже мёртв. Хуа Бинаню не впервой приходится обманывать Смерть. Но в этот раз всё иначе. В этот раз в его собственной голове он не способен убить. Не всех. Всех, кроме одного. Чу Ваньнин остаётся. Живой, существующий почти на границе, но задержавшийся на поле боя. И Смерть улыбается почему-то улыбкой самого Хуа Бинаня. Это только его поле боя. Только он всегда устанавливал на нём правила, только он контролировал бой, лишая кого-то жизни или — по надобности — воскрешая. Так было всегда. Людей проще убивать, если они уже мертвы в твоих глазах. Проще резать, сшивать, разрывать на части и перекраивать, складывать в коробочку и доставать. Чу Ваньнина нельзя разобрать, как вещь, и собрать заново. Потому что Чу Ваньнин жив, а Смерть смотрит и улыбается, предлагая бой. Это не схватка на время, это — проигрыш. В любом случае, ведь у Смерти невозможно выиграть, как и нельзя убить заведомо мёртвого; Смерть можно лишь перехитрить. Тело пациента немного подняли в воздух, чтоб лекарю, уже уместившемуся на коленях перед ним, было проще. Голову старались оставлять всё в том же положении, правильно распределяя потоки энергий и поддерживая там, где следует. Чу Ваньнин выглядел совершенно кукольно, не по-живому. Из его груди торчал наконечник золотой иглы — будто можно провернуть его и завести механизм, оживить куклу одним лишь лёгким движением. Хуа Бинань собрал этот образ в мыслях, поднял лезвие и срезал часть волос с кукольной головы. Волосы человеческие, практически совершенные, мягкими волнами осыпавшиеся на колени вновь растерянного демона. Чу Ваньнин жив. Чёрное лезвие прилегает к коже головы. Смерть наклоняется и ощутимо, слышимо дышит. Хуа Бинань встречается с ней взглядом. Мир оживает. Восстаёт из мёртвых, наполняется голосами, шумом, чужим дыханием, заглушающим Смерть, воинами на поле боя, которые за что-то сражаются. Ведут борьбу за чьи-то чужие жизни. Теперь каждый из них способен погибнуть. И тогда Хуа Бинань убивает себя. Он исчезает, улыбка Смерти растворяется в чужих лицах. Бой идёт, но демон больше не его часть, он не вступает в эту схватку, его не достать. Он складывает себя в коробочку по частям, как разорванную детскую игрушку, — без чувств, сомнений и лишних мыслей. Всё есть цельная структура, но ещё по отдельности. Первыми он достаёт глаза. Они точно видят только происходящее перед ним, ничего лишнего нет и быть не может. Дальше — руки, что действуют механически, но неразрывно следуют за взглядом. Больше ему и не нужно. Пальцы сжимают кинжал, но Хуа Бинань не чувствует этого, только знает. И знает всё, что ему делать дальше. Первый разрез плавно, идеально точно. Разум потух, осталось лишь тело. Уверенное, не совершающее человеческих ошибок. Идеальное. У идеальных вещей не должно быть души. Это Хуа Бинань знает лучше всех. Если бы он когда-то раньше в своей жизни позволил себе столько сомневаться — давно лишился бы не только чувств, но и тела. Жизнь делала его слабым, толкала на безрассудные, непросчитанные поступки. Эмоции мешали делу, даже если их получалось запереть в клетке и не выпускать. Но сколько может сдерживаться живое существо? Правильно. Ни одно живое существо не смогло бы вынести столько, сколько вынес Хуа Бинань. Пальцы раздвинули кожу, закрепили, лезвие прошло по мышцам, открывая надкостницу. Кинжал отложили, меняя инструмент. Даже самое прочное лезвие не справится с костью. Не зря лекарь забрал часть вещей Цзян Ечэня: никто в ордене Гуюэе не стал бы рисковать и проводить такие манипуляции с человеческим телом, а потому и нужного у них никогда не было. Небольшое ручное сверло, словно выученная игла крутится в руках мастера, ловко пронизало твёрдую костную оболочку и оставило несколько отверстий. Следом под лучами холодного Солнца блеснула тонкая леска, практически невидимая, её через отверстия провели под кость. Леску сделали из зачарованных нитей лучшие мастера. Обычно ей ампутировали конечности, когда других вариантов уже не оставалось, но сейчас аккуратно распиливали кость, которую впоследствии вернут на место. Руки Хуа Бинаня отломили кусочек черепа, оставшегося висеть лишь на соединительной ткани. Хруста демон не слышит. Свои уши он оставил в коробочке вместе со всем остальным, что ему только помешало бы. Потому и происходящее вокруг остаётся загадкой. Движущиеся, живые люди, что собрались на поле боя, наблюдают за происходящим сражением, затаив дух. Они, не смея проронить ни слова, сами не знают, что нет никакого сражения. Есть лишь живой Чу Ваньнин, которого нельзя завести, как куклу, нельзя починить, как сломанный механизм. Его можно вылечить, отобрать у Смерти, но только так, чтоб она этого не заметила, чтоб не увидела рук, тянущихся к её избраннику. Смерть видит лишь живых, а на мёртвых она слепа. Пальцы Хуа Бинаня аккуратно обхватили другие инструменты, ткани впитывали кровь, пальцы прощупывали пульс, энергии тянули из-под черепа маленькие бурые сгустки. Кровь остановили воском, убрали её остатки. Тонкие щипцы ухватываются за отделившийся осколок кости — будто сжимают запястье Смерти — и медленно вытягивают его. Процесс протекал плавно, размеренно и высчитанно до последнего мяо. Хуа Бинань не позволяет своим глазам и рукам упустить ни единой детали, возвращает привычный контроль. Смерть упускает свою жертву, видит её, но не видит соперника и потому не способна сражаться. Пульс Чу Ваньнина выравнивается, а за ним — и дыхание. Медленно, постепенно. Руки Хуа Бинаня закончили дело, вышивая столь искусно и невесомо, будто тончайшей кистью проводят самый мягкий мазок на уже и так совершенной картине. Только вот Чу Ваньнин не идеален, а именно потому достоин жить. Идеальному среди живых места нет, никак уж оно не вписывается в жестокий и беспощадный мир. Либо реальность уничтожает идеал, либо он разрушает реальность. Третьего не дано. Хуа Бинань привык разрушать. Наступает его время разрушаться. Шумный мир сдавливает коробку, где на дне валяются отброшенные чувства, никому не принадлежащие. Демон делает последний стежок и отводит руки. Последняя проверка. Прежде неё руки сами себя очищают, пальцы наносят мазь на только что зашитое место разреза. Затем — по-новой — пульс, дыхание, меридианы, тонкие нити энергий — через всё тело и по всей голове. Хуа Бинань собирает себя заново. Возвращает привычное дыхание, с тем же — и ощущение запахов, после — звуки. Только почему-то слышно всё слишком приглушенно. Медленно, тяжело и нехотя он отрывает взгляд от шва. На расстоянии вытянутой руки от демона совершенно никого нет, кроме бессознательного тела Чу Ваньнина. Они оба под тонким куполом, сдерживающим почти все звуки, будто толстый слой воды. Поддерживающие пациента энергии медленно отпустили его. Лекарь же остался неподвижным, чувствуя, как мягко к нему на колени легла голова Чу Ваньнина. Вокруг купола с разведёнными в стороны руками кружили несколько заклинателей. Они отгоняли лекарей, что рвались хоть одним глазком посмотреть на происходящую операцию. У Хуа Бинаня не сразу получается заговорить, голос поднимается со дна коробки в последнюю очередь. Первая попытка — пустые движения губами. Вторая — еле слышимый шёпот: — Мо Вэйюй. Одна из фигур мгновенно обернулась. Мо Жань не слышит, он чувствует. Нырнул под купол, упал на колени. Ничего не говорит, не спрашивает, только смотрит широко распахнутыми глазами — сначала на демона, потом на Учителя и снова на демона. Хуа Бинань кратко, медленно, почти дрожа, кивнул. Мо Жань набрал полные лёгкие воздуха и застыл, не смея выдохнуть. Чу Ваньнин жив. Чу Ваньнин будет жить… — Игла. — Голос Хуа Бинаня выдернул Мо Вэйюя из оцепенения. Он резко выдыхает, сжимая кулаки то ли в нерешительности, то ли, наоборот, в полной, безоговорочной решимости. — Как? — Рукоять. Медленно, ровно, как пронзал, так и вытягиваешь… про себя мысленно выпуская его души из заточения. — Я? — Кто держал, тот и отпускает. Мо Жань одной рукой сжал ладонь Чу Ваньнина, уже не такую холодную, как раньше. А другой — обхватил наконечник иглы, не просто тёплый, а обжигающе горячий. Кожа будто вспыхивает, но Мо Жань не отпустил, только усилил хватку и потянул наверх. Золотая игла выходит из сердца Чу Ваньнина, отправляя импульс по всему его телу — он вздрагивает, за ним цепной реакцией вздрагивает и Хуа Бинань. Барьер упал. Подходили люди. У Мо Жаня забрали иглу, которая уже более никуда не годится. Пань Эйнгуо обошёл своего племянника, наклонился и опустил руку ему на плечо. Старик не успел даже сказать ничего, только ощутить, как расслабляются плечи Хуа Бинаня. Демон чувствует, как разваливаются только собранные воедино детали тела. Внезапно оглушившие звуки стихают, исчезают запахи, перед глазами всё мутнеет и пропадает. Лишь тихий звон где-то позади. То Смерть смеётся ему на ухо или плачет. Кто ж знает, как она звучит? Старик успел удержать племянника. Тот на глазах терял сознание, рискуя упасть и потревожить покоившегося на его коленях пациента. Пань Эйнгуо бережно придержал прекрасную костяную бабочку за плечи, будто боясь повредить её хрупкие крылья. Сел за чужой спиной, позволяя полностью опереться на себя. Помахал другим лекарям, без слов давая понять: Хуа Бинаня срочно нужно привести в чувство. Вокруг на мгновение этих жестов затихло всё, даже крики птиц. Все ждали не указаний, а объявления итога — что же с Чу Ваньнином? Старик недовольно покачал головой. Кто-то всё же сорвался с места, чтоб принести нужные настои. Сам же Пань Эйнгуо чуть встревоженно вскинул взгляд на хранящего молчание Мо Жаня: — Ну?.. Что? Ему ответили долгим, многозначительным взглядом. Пань Эйнгуо выдохнул. И Мо Жань, будто впервые в своей жизни — так ярко и беззаботно, — улыбнулся.