Сердце демона тоже бьётся

Мэй Ханьсюэ потеряли дар речи. Они ожидали всего, чего угодно. Найти Цзян Си чем-то занятым, злившимся, разбитым или, наоборот, абсолютно отрешённым. Найти труп Хуа Бинаня. Или сразу два трупа. Но непостижимо было подумать, что эти двое там вполне себе живые и здоровые, а не вышли до сих пор лишь потому, что дверь библиотеки заклинило. Линь Линьюй же, на удивление, выглядел обрадованным новостью. По всей видимости, юноша был из тех, кто внутренне никому живому зла не желает, даже демонам. — Вы там живые? — раздалось из библиотеки голосом Цзян Си. — Да, — незамедлительно ответил старший Мэй Ханьсюэ, выходя из оцепенения. — Нужно разобраться, как открыть дверь… Там снаружи нет никаких… видимых повреждений? Или чего-то, что выглядит не так, как должно? — Ничего такого… Дверь как дверь… точнее, больше как стена. Дверь вновь со всем возможным вниманием осмотрели, вглядываясь даже в мельчайшие детали. — Может, её выбить? — предложил младший. — Не смейте даже пытаться! — закричал Цзян Си. — Её вы даже поцарапать не сможете, а вот она вас — вполне. — Господа Мэй, — в разговор вклинился Хуа Бинань, — а вы помните того мальчишку, который прибежал к нам во время экзамена? — Да, — старший из близнецов отвечал инстинктивно, даже не задумываясь. — Найдите его, скажите ему, чтоб летел за господином Пань. Объясните, что проблема с дверью в секретную библиотеку… — Что ещё за господин Пань? Хуа Бинань ответил не сразу. Мэй Ханьсюэ, даже не видя его, прекрасно поняли, что он закатил глаза. — Вам неясно сказали? Бегом разыскали мальчишку и отослали его привести этого господина Пань, — практически рявкнул Цзян Си. Старший Мэй Ханьсюэ кивнул сначала сам себе, а после мотнул головой в сторону выхода, куда тут же двинулся Линь Линьюй: — Скоро вернёмся. — Ждите! — добавил младший и убежал за братом. — Куда мы денемся… — фыркнул Хуа Бинань, отошёл от двери и присел у ближайшего шкафа, оперевшись на него спиной. Цзян Си также опустился на пол совсем рядом, чуть прислонился боком к Ханьлиню, устало прикрыл глаза и, переходя почти на шёпот, спросил: — А кто такой господин Пань? — Вот и познакомитесь, — Хуа Бинань тихо усмехнулся, — а вообще… Он когда-то был членом ордена ещё при предыдущем Главе. Потом ушёл… Может, знает, случалось ли такое и что делали в подобной ситуации… — Складывается ощущение, что ты знаешь о моём ордене куда больше меня самого… — В чём-то ты прав… но с господином Пань нас связывает не Гуюэе. — А что? — Семейные узы… Он… был мужем одной из сестёр моей матери. — Сколько всего я о тебе, однако, не знаю… — Всего так быстро не расскажешь. — Нам, кажется, нечего делать… расскажи хоть часть? Хуа Бинань вздохнул и начал с той истории, которую Цзян Си знал довольно хорошо — с побега прекрасных костяных бабочек из Гуюэе, только с одним уточнением. С уточнением, что этот побег спланировала мать Хуа Бинаня. Даже попытавшись не вдаваться в подробности своего детства, он не смог не рассказать каких-то источающих вечное тепло историй. Он никогда этим ни с кем не делился, для него главным событием детства всегда была смерть матери, что почему-то именно сейчас, в обители истории, в библиотеке, собравшей в себя годы знаний и бесчисленное количество жизней, в окружении запечатанных в иероглифы частичек душ всех тех, кто их писал, именно сейчас, именно Цзян Си хотелось поведать больше. Хотелось рассказать всё. Даже то, что, как думал Хуа Бинань, он давно позабыл. И он говорил. Обо всём. О редких улыбках сестры, о тёплых руках матери, о том, как она красиво пела и как рассказывала на ночь сказки, о вечерах вместе, о тёплых объятиях, о моментах беззаботного смеха, маленьких радостях, случаях, когда ему представлялась возможность сделать что-то впервые: попробовать, изучить, потрогать или увидеть. Хуа Бинань вспоминал всё то, что не ценят в детстве и ценить начинают лишь тогда, когда вырастают. О том времени, когда мир — одна большая загадка. И всё хочется узнать, всё хочется попробовать. Когда первый снег вызывает нежный восторг, что руки раскидываешь в стороны и бежишь ловить ртом снежинки, а потом смеёшься, заливаешься смехом, самым искренним, и улыбка — до ушей. Те времена звучат странным образом, отголосками почти стёршихся воспоминаний, теми самыми, когда думаешь о которых, появляется ощущение: а было ли так на самом деле? И правда существовала такая жизнь? Правда было так хорошо? Так хорошо, что ты чувствовал себя _живым_? Хуа Бинань, не собиравшийся выкладывать столько о своём детстве, с каждым словом, приближающим его к тому самому повороту в истории, ловил себя на мысли, что хочет вспомнить ещё что-нибудь, но воспоминания ускользали, стремительно кончались моменты беззаботных дней, и когда слов не хватило, он ненадолго смолк. Цзян Си, догадавшись, что дальше произошло что-то плохое, положил руку на чужое плечо и легко его сжал: — Ты можешь не говорить, если не хочешь. — Нет… — Хуа Бинань помотал головой. Ему нужно было собраться с мыслями. Подробности о дне, когда погибла его мать, были последним, что он рассказывал довольно эмоционально, но медленнее и тише, чем всё остальное. Дальше шёл извращённый отчёт. Просчитанный, лишённый чувств. Хуа Бинань перечислял свои шаги, рассказывал про план, о прожитом в одном мире, после — во втором, о различиях между ними, которые как-то повлияли на план. Всё было связано с ним. Страшно, когда твоя жизнь звучит, как отчёт. Хуа Бинань думал, что его всегда преследовали страх или злость, ненависть, да хоть отвращение, но, перебирая теперь жизнь кусочек за кусочком, он понимал: после того, как улеглись эмоции от смерти матери, внутри оказалась лишь неизгладимая пустота. Не было даже боли. Он отчаянно пытался ухватиться за любой намёк на чувства, но находил лишь их отсутствие. Так происходило со всем, к чему он притрагивался, с любыми знакомыми, занятиями; у него не было собственных увлечений, а развиваться как лекарь продолжил по двум причинам: во-первых, то нужно было для плана, а во-вторых, впервые о травах и их свойствах ему рассказывала мать, и когда-то они вызывали небывалый интерес. Простым решением было совместить полезное и отчасти желанное. Хуа Бинань не мог сказать, правда ли оно ему нравится, правда ли увлекает, — он хотел оставить хоть что-то, отдать дань уважения и памяти тому, чему его научили в детстве. Так уж сложилось, что к целительству у него оказался талант. Цзян Си слушал со всем вниманием, стараясь не запутаться в хитросплетениях чужих мыслей. События летели друг за другом, подробности не уточнялись. Множество имён, мест, отмечались даже ошибки и вынужденные отступления от плана. Когда наступил момент, с которого личность Хуа Бинаня вскрылась перед Цзян Си, история для первого казалась законченной. Второй молчал, думая на самом деле, что Ханьлинь вновь собирается с мыслями и вот-вот скажет что-то ещё, но за тишиной ничего не последовало. — А в тот день… когда врата открылись, — осторожно начал Цзян Си, — ты ведь тогда… — Ты про мою якобы смерть? — Это было подстроено? После всего услышанного Глава даже не сомневался в озвученной мысли. И впервые за разговор заглянул Хуа Бинаню в глаза. Тот грустно улыбнулся и покачал головой: — Нет… на самом деле, меня спасли… Не знаю даже, кто, но в последнюю секунду меня вытолкнули. Кто-то умер там за меня. Времени затащить бы не хватило, а вот выпихнуть, пожертвовав собой, как видишь… Не помню, как потом выбрался оттуда. Мне успело сломать несколько костей. Забавно, что меня даже никто не заметил… — Знаешь, я почему-то не удивлён… С нашей-то внимательностью я бы не удивился, если бы тебя кто-то из наших вытащил. Хуа Бинань рассмеялся и закрыл глаза: — Это было бы окончательным подтверждением всечеловеческой беспомощности… Они же не совсем идиоты. — Ну да, всего наполовину. Напомни, сколько лет ты всех за нос водил? — Достаточно долго… — И из этого получается… погоди, ты что же это, меня старше? Хуа Бинань ответил не сразу, видимо, подсчитывая свой возраст. — Ты не помнишь, сколько тебе лет? — Цзян Си приподнял одну бровь. — Мы примерно… одинакового возраста… Знаешь ли, я не праздновал свои дни рождения. — А я всё это время думал, что тебе слегка за 20… — И когда целовал меня? — Нет! Ну… то есть, я понимал, что ты старше… но… почему-то не думал, что мы ровесники… — Тебе нравятся помладше? — Такого шанса подколоть Главу упускать было нельзя. — Мне вообще, кроме тебя, никто не нравится. — Я пошутил… — А я — нет. — Такой момент испортил… — Кто тут ещё момент портит… Вот не буду больше так говорить, раз тебе не нравится. — Уважаемый Глава Цзян, не стройте из себя обиженную даму… — Что, прости?! — Ничего, — Хуа Бинань усмехнулся и прищурился, с довольством наблюдая, как раздражается Цзян Си, — мне просто непривычно слышать от тебя подобные фразы, вот и отшучиваюсь… — Не представляешь, насколько мне непривычно их говорить… мы с тобой как будто не созданы для романтики. — Романтики? Что я слышу? И это от человека, который всю свою жизнь называл любовь болезнью? — А я до сих пор так считаю. И, как видишь, глубоко болен. Хуа Бинань несколько секунд помолчал, аккуратно, невесомо поцеловал Цзян Си и шёпотом заключил: — От этого я тебя не вылечу. Одного длинного рассказа им не хватило, чтоб скоротать время до прибытия спасителей. Ещё раз попытались самостоятельно открыть дверь, да безуспешно. Цзян Си даже не просил помощи, боясь лишний раз напрягать Ханьлиня, всё ещё практически не управлявшего одной рукой. Да и физические усилия прикладывать в сторону двери опасно, о чём Глава знал не понаслышке. Один раз так случилось, что механизм, видно, любивший время от времени ломаться, сработал не сразу. Тогда нахлынула злость, и Цзян Си, будучи в гордом одиночестве и зная, что его не увидят, набросился на дверь. Невидимой волной его оттолкнуло с такой силой, что впечатало в стену напротив. Какое-то время он сидел, ошеломлённо глядя на деревяшку, а внутри бурлил целый спектр эмоций от непонимания до жгучего стыда; затем он поднялся, отряхнулся, приложил перстень, и дверь, зашумев, отворилась. Никто никогда ему не рассказывал, как именно устроена библиотека. До этого случая казалось, что за ненадобностью, а после — некому уже было задавать появившиеся вопросы. Так и осталась неозвученной тайна секретной библиотеки. Может, тайны никакой и не было, но Цзян Си, вскармливая своё самолюбие, убеждал себя, что определённо есть, и, скорее всего, даже не одна. А раз уж о ней знает только он, и то лишь о её существовании, то эта тайна велика. Теперь же она встала ему поперёк горла. Стоило разгадать её раньше, тогда, возможно, дверь бы не заперлась. А так приходилось ждать в надежде, что на спасение придёт какой-то старик, дальний родственник Хуа Бинаня, да разберётся со всем. Цзян Си чувствовал себя неуютно – снова он находил себя беспомощным и поверженным. Приходилось думать, как выбраться, думать, что делать дальше, а теперь ещё и о Мэй Ханьсюэ думать — эти двое точно не оставят его в покое после того показательного выступления… И Хуа Бинань… как Цзян Си угораздило во всё это влипнуть? Хотя, как подсказывало чувство, что появлялось при виде чужой улыбки, Хуа Бинань был единственным, кто ситуацию скрашивал. До прихода спасителей, кто знает, сколько бестолковых часов, и приходилось заниматься, чем придётся. И пришлось — уборкой. Идею поставить на место поваленный шкаф отмели сразу же: то не просто представлялось невозможным, а в голове не укладывалось даже, сколько сил и времени может на это понадобиться. Оставалась уборка. Множество разбросанных, изорванных книг, письмён и свитков; смысл их, разделённый на мелкие кусочки, растёкся по полу. Вряд ли что-то из этого мусора подлежало восстановлению. Цзян Си бы не хватило терпения собрать и пары обрывков из этих занимательных пазлов, а Хуа Бинань с усердием принялся выискивать и собирать подходящие друг к другу части. Вскоре возникла целая система: книги собирали в одной стороне, отдельные письмена — в другой, а свитки — в третьей. И если некоторые кое-как уцелевшие книги, расчленённые только на отдельные страницы, ещё можно было сшить, то загадывать, как страшно и муторно будет переписывать всё остальное, Цзян Си не решался. Тем более — кто этим будет заниматься. Пол пустел, хоть на нём ничего и не убавлялось. Но, по ощущениям, там, где раньше и пройти сложно было, становилось просторнее. Цзян Си, к собственному удивлению, втянулся. Занятие было практически медитативным, хоть и местами раздражающим. Получалось гораздо хуже, чем у Хуа Бинаня, магически находившего правильные кусочки друг за другом, что сердило ещё больше, но главное, что вообще получалось. Успеть разобрать всё, однако, они не смогли: раздалась знакомая мелодия цитры, и оба, не сговариваясь, поспешили к двери. По ту сторону вели диалог. Тихо, что и слов не разобрать, но чей-то незнакомый голос всё гундел на других, не переставая. Цзян Си, сдерживая злость, окрикнул прибывших, и гундёж смолк. — Вы там как? Голодны? — Всё тот же голос, теперь отчётливо было слышно, что старческий. А по улыбке Хуа Бинаня стало понятно, что это тот самый господин Пань. — Стариков всегда одно беспокоит? — шёпотом поинтересовался Цзян Си. — Он склонен волноваться… не удивлюсь, если они задержались, потому что готовили нам еду, — так же шёпотом ответил Хуа Бинань, прикрывая рот рукой и посмеиваясь, а затем добавил уже в полный голос: — Живые! Откройте нас уже. — Пусть Уважаемый Глава Цзян приложит колечко к двери, — раздался другой старческий голос, уже незнакомый, но Цзян Си, жаждущему вырваться на свободу, до того дела не было. Механизм заскрежетал и встал. Незнакомый голос окликнул остальных, видно, толпящихся в коридоре: — А ну, молодые люди, подсобите-ка мне.