Сердце демона тоже бьётся

Цзян Си вдруг вспомнил, что никогда в жизни на самом деле не видел ни единого проявления слабости от Ханьлиня. Все его поступки, жесты и слова наделялись нечеловеческой уверенностью. Со всеми он держался отстранённо, холодно и в какой-то степени насмешливо. Нередко сквозь скудный набор выражаемых в обществе эмоций проступало и отвращение. Цзян Си когда-то пришёл к выводу, что они с Ханьлинем похожи, поэтому много лет назад он протянул ему руку помощи. Много раз обдумывая этот поступок, Цзян Си всегда говорил себе: главным аргументом взять того юношу в ученики был его талант. Конечно, отрицать этого нельзя, но где-то в глубине души правда медленно просыпалась через во многом более понимающее отношение и доверие, возникшее между ними довольно-таки скоро. Цзян Си принимал Хуа Бинаня с его нежеланием рассказывать о своём прошлом, о котором Глава и не собирался дознаваться после всего одной фразы, брошенной ради галочки: «Я не хочу об этом говорить», — и тему больше не поднимали. Понималось и принималось отношение к людям, особенно менее умным, чем сам Хуа Бинань. Цзян Си был таким же: терпеть не мог глупых людей, но из-за статуса иногда ему приходилось это делать. Ханьлиню никого не требовалось терпеть. Он отмахивался от любых надоевших лиц, вспархивая свободной птицей в небо, уходил от неинтересных диалогов и обсуждений, не извинившись. Мог не рассуждать ни с кем ни о чём и не выслушивать ничего. Юношей Хуа Бинань казался совсем закрытым, вполне вежливым, но всё время отдающим себя только делу. Это безусловно ценилось, только вот даже у такого человека, как Цзян Ечэнь, иногда просыпался интерес. С началом их сближения Ханьлинь стал Ханьлинем. Вскоре после получения звания Старейшины его начали уважать в обществе и за пределами ордена. Тут-то наружу ядовитыми змеями медленно и выполз скверный характер. Сперва можно было подумать, что известность и власть вскружили голову юному лекарю, но Цзян Си довольно быстро догадался, что дело совершенно не в этом. Тем более Хуа Бинаня на деле не интересовали ни власть, ни известность, ни деньги. Он мог никогда не работать на орден и жить чудесной жизнью, все пути оставались открыты, а со временем открывались ещё больше, но Ханьлинь сидел на своём месте, не собираясь никуда уходить, ничего не просил и ни на что не жаловался. Он, на удивление, сам всегда находил себе занятия, а лени за ним и вовсе никогда не замечалось. Цзян Си всё пытался уличить момент, поймать своего ученика на какой-нибудь особой просьбе. Ведь все просят что-то за верность и заслуги, всем важно, чтоб их старания отметили, все надеются на признание и благодарность от Главы. Все, но не Хуа Бинань. Он так ничего и не попросил за всё время их знакомства, только если какое-то оборудование или составляющие для лекарств, которые не знал, где взять. Потом и сам выучился их находить, тогда-то Цзян Си вовсе перестал слышать от него какие-либо вопросы, не то что просьбы. Довольно редко общаясь из-за плотной занятости обоих, они всё равно сильно сблизились. Цзян Си особо никого к себе не подпускал, находил болтовню не по делу пустой и тратящей его силы понапрасну, а какое-то совместное времяпрепровождение — и вовсе абсурдным. Цзян Си никогда не нуждался в подтверждении своих слов, имел твёрдое мнение на любую тему и в целом предпочитал одиночество. Быстро стало понятно, что Хуа Бинань придерживался такого же образа жизни. На том и сошлись. Сколько бы кто ни доказывал, как хорошо ему в одиночестве, с самим собой, когда-то настигал его миг потерянности, отчаянной нужды в собеседнике, на краткое мгновение, пока не схлынет этот неожиданный и несвойственный ему порыв. Человек по природе своей — существо социальное. И время от времени они стали иногда разговаривать. Так сначала стёрлись границы Учителя и ученика, потом — Главы и Старейшины. В разговорах между друг другом им многого не требовалось, даже слов. Они хорошо изучили мимику друг друга, повадки, жесты. Знали, что означает тот или иной взгляд. Отпадала надобность быть «кем-то», и они становились собой. Открыто делились эмоциями о проходящих событиях, что-то высмеивали, злились вместе и вместе порою о чём-то переживали. Чаще всего разговоры касались работы, но на самом деле они могли быть о любой, даже самой глупой теме. Важен был не объект обсуждения. Важно было обсудить. А со времени, как Глава заболел, связь их только укрепилась. На самом деле, даже будучи абсолютно честным, Цзян Си старался никогда не проявлять ни капли слабости, редко делился тревогами и то вскользь, получал в ответ такую же еле видимую, не нагнетающую заботу. Ему достаточно было знать, что его услышали, даже если он ничего такого не сказал. Хуа Бинань как-то улавливал все перемены настроения и никогда ни на чём не настаивал. Когда Цзян Си перерабатывал и сваливался от усталости, куда-то незаметно пропадали некоторые дела, во времена сложностей с внешней политикой испарялись конфликты, хоть Цзян Си сам их и не решал. Хуа Бинань незаметно всегда был рядом, неощутимо следовал за Главой тенью, перетягивал на себя часть его проблем и ничего никогда не просил взамен. Никогда ничем не обеспокоенный, лишённый, казалось бы, всяких переживаний и людской боли, Хуа Бинань представал не знавшим горя. Только когда беда коснулась непосредственно самого Цзян Си, возможности оставаться и помогать со стороны не нашлось. С первого пробуждения Главы после длительного сна Ханьлинь всегда был рядом. И даже так сумел пожертвовать собой, огородив Цзян Си от возникших в ордене проблем. После стольких дней самоотверженной заботы, попросив за всё время лишь одного — чтобы Цзян Си выжил, — Хуа Бинань заслужил непомерное количество благодарности. А что получил? Злость. Пройдя по грани жизни и смерти, Цзян Ечэнь вернулся в привычное отстранённое и холодное состояние. И на все старания со стороны своего Старейшины ответил грубым, эгоистичным жестом, позволив себе практически отчитать Ханьлиня за всё, что тот для него сделал. Страшно быть уязвимым. Страшно знать, что без кого-то не справишься. И Цзян Си испугался. Испугался, что никогда уже не сможет без этой поддержки. Сам встал на ноги. Сам для себя что-то решил. А когда позволил Хуа Бинаню решить что-то за себя, испугался только больше. Страх поглощал его, стирал, будто темнота, очертания всего хорошего, затмевал чужие старания, оставляя только голую, пустую тьму — осознание собственной беспомощности. Цзян Си во многом был человеком крайностей. Середины для него не существовало, а если и удавалось её нащупать, то лишь через долгие и мучительные душевные терзания. Позволив себе долю слабости во время болезни, Цзян Си думал, что всё контролирует, что сможет собраться с силами, и этот миг его беспомощности канет в лету. Только чужая боль подействовала неожиданно отрезвляюще. Он никогда бы и не подумал, что способен так о ком-то волноваться. И при том совершенно не в силах ничего сделать. Ему ведь даже не сказали. Как можно было скрыть всё, обозвать «мелочью» и оттягивать, пока он не настоял? И как можно было упустить это из виду? Ведь никто, кроме самого Цзян Си, не виноват. А расплатились за него другие. Нет, даже не другие. Расплатился Ханьлинь. Он один взял на себя всю ответственность, почти погиб, но спас всех, а после сопротивлялся и не рассказывал правду, чтоб Цзян Си не стало хуже. Тому самому Цзян Си, из-за чьей слабости треснуло ядро Хуа Бинаня. Тому, кто являлся единственным настоящим виновником всего случившегося. И кто знает, сколько раз Ханьлинь терпел боль, сколько проходил испытаний, лишь бы не беспокоить Главу. Сколько ему приходилось жертвовать из-за чужих ошибок. У Цзян Си было грандиозное самомнение. Можно даже сказать — великое. Но он понимал, что иногда ошибается. Только вот почти все ошибки его проходили без последствий. Так ли это было? Как можно прожить годы, понятия не имея, что кто-то за тебя выдерживает все удары судьбы? И ни разу не обратить на это должного внимания? Сколько бы ни перенёс Хуа Бинань, это всегда оставалось скрытым от посторонних глаз. Цзян Си думал, что он не посторонний. Оказалось, его держали на расстоянии, как и всех остальных. Ему ничего не рассказывали и ни во что не посвящали. Сейчас он до конца осознал, что ничего и не знает о Хуа Бинане, а тот о нём знает даже больше, чем всё. Возможно, Цзян Си держали даже дальше, чем других, как бы абсурдно это ни было. Но что на самом деле от него не скрывали? Даже в это неожиданно тёплое утро, потревожившее дом первыми лучиками солнца, весь мир вставал на сторону Ханьлиня, стараясь не дать его боли обнаружить себя. Небо вновь с невообразимой скоростью затянулось тучами. Комната погрузилась во мрак, но то уже был не непроглядный мрак ночи, поглощающий вместе с вещами и человеческие чувства. Нет, такой силой, как бы ни хотелось, он уже не обладал. Это был слабый полумрак, в котором, если приложить небольшое усилие, всё прекрасно можно разглядеть. И Цзян Си успел увидеть всё, ему хватило нескольких секунд. Всего пара мгновений, и жизнь пролетает молнией перед глазами. Наверное, так и случается, когда люди умирают. Но что такое смерть на самом деле? Цзян Си никогда не боялся умереть. Ему страшнее порою было жить. И сейчас, видя перед собой каждый день своей жизни, каждое мгновение, каждое чувство, каждую эмоцию, всё хорошее и плохое, все переживания и радости, он по-настоящему умер. Ни одна ошибка ему не стоила столько, сколько эта. Та, которую он допустил, не подозревая, не видя, не замечая, не пытаясь выяснить и разобраться. Та, что прямо сейчас была перед ним. Небо разразилось громом. И хлынул дождь. Сознание Цзян Си помутилось, мрак собственного разума взял верх над темнотой реального мира. Эхом в голове пронеслись все те воспоминания, что он считал сном. Те страшные, невообразимые картины. Все смерти. Смолкающие крики и тухнущие взгляды. Человек, никогда не переживавший такого, вряд ли сможет вообразить себе это. И Цзян Си долго не понимал, как способен видеть эти красочные жуткие сны. Но сны такими не бывают. Сны — лишь игры разума. А всё, что видел он, было правдой. Такой же беспощадной и жестокой, как его беспомощность. Такой же громадной, как его самая большая ошибка. Ошибка в том, кому он смел довериться. Чьи слёзы медленно стекали по лицу, растворяясь на шёлковых простынях. Золотые слёзы.