Сердце демона тоже бьётся

Орден продолжал молчать, только теперь его гробовая тишина заглушалась звоном в ушах. Плевать было и на сухие ветки, и на пожухлые листья, громкие шаги, дыхание, биение сердца. Хуа Бинань ничего уже не слышал, ноги несли его вниз по острову к тому месту, где должна находиться Си Линши.   Он помнил каждый цунь, каждую тропинку, каждый дом, куст, поле, двери, какие закрывались, а какие держали открытыми. На руках всегда были отходной путь, лазейки, существующие и построенные самостоятельно. Любое место, пригодное, чтобы кого-то спрятать, уже существовало в голове Хуа Бинаня. Исключений быть не могло.   Западный берег.   Резко потемнело, небо стремительно затягивало тучами. Днём ранее начался сезон дождей. Хотя вернее было бы сказать, что закончился кратковременный сезон «солнца», ведь оно посещало орден Гуюэе куда реже, чем ливни. Не самый благоприятный климат для места, где выращивают множество лечебных трав, и это явно усложняло жизнь многим целителям… но не Хуа Бинаню. Для него тьма всегда была преимуществом, неосязаемым, бестелесным союзником.   Когда несколько домиков оказались совершенно пусты, заморосил дождь. С неиссякаемой надеждой выбивалась каждая запертая дверь. Но чем дальше заходил Хуа Бинань, безуспешно обыскивая захламлённые помещения, тем сильнее напирала тревога.   Какова возможность, что на грани смерти Цайфэн его обманул? В чём могла быть причина подобной лжи, ведь можно стоять на своём, утверждая, что девочка спрятана где-то далеко, куда без помощи и подсказок не добраться? Это могло спасти ему жизнь, зачем бы ему врать, что Си Линши всё ещё на острове?   Разве что из мести.   Только если Цайфэн догадался, что его не оставят в живых.   А если так, значит, единственный знающий правду уже никогда не сможет её рассказать.   Тревога брала верх. Рассыпающиеся на догадки мысли не давали сконцентрироваться на поисках, Хуа Бинань начинал упускать детали. Никогда ещё его эмоции настолько не выходили из-под контроля. Раньше в любой ситуации он мог подавить внутренние переживания, сосредоточиться, но сейчас как будто вернулся на много лет назад, когда этого навыка и в помине не было, когда любое проявление каких-либо чувств тут же превращалось в слабость, не позволяющую здраво мыслить.   Нужно собраться.   Но есть ли на это время?   Он дал себе фору, объяснив всё Цзян Си, только вот не знал, необходимо ли торопиться к другой живой душе, спасти которую теперь тоже считал своим долгом.   Живой ли ещё?   Голова разрывалась.   Каждая новая мысль пронизывала сильнее предыдущей, не позволяя даже свободно вдохнуть, сосредоточиться не получалось, становилось только хуже. Тело сковывало, но оно продолжало двигаться, словно сквозь пелену, продвигаясь через набирающий силу дождь, открывая дверь за дверью, вскрывая замки, ломая незримые стены подсознания, вырастающие перед каждым шагом, заставляющиеся ноги подгибаться. Камни тревоги перекрывали путь, ступни проваливались, шагая по зыбким пескам мыслей. Тянуло вниз.   Выстоять или сдаться.   Хуа Бинань всегда выбирал первое. И даже когда внутри стало просыпаться осознание, что, возможно, не каждое его действие правда ему нужно, не каждый его поступок является решением, принятым самостоятельно, не каждая мысль и не каждое желание — то, чего он хочет…   Даже когда его личность, разбившись, начала собираться заново… он всё равно всегда выбирал стоять до последнего.   Ещё одна дверь.   Приходится вытаскивать ноги, по колено провалившиеся в омут сомнений, ступать на порог.   Надеясь, но уже не веря.   Хуа Бинань заходит внутрь, осматриваясь. Интуиция отзывается новой волной звона в ушах. Что-то не так, совершенно иначе, чем в предыдущих домах.   Тепло.   Неожиданно тепло для помещения, которое не выглядит так, будто им кто-то пользовался в последнее время. Почти незаметно, если не быть чувствительным к температурам, явно куда холоднее, чем нужно для комфортного пребывания. Но источники тепла точно находились какое-то время внутри, обогревая дом для кого-то, кто точно был здесь и не так давно.   Цайфэн не соврал.   В углу комнаты, заставленной всякого рода хламом, инструментами и разными запасами зёрен и трав, на нескольких мешках лежал комочек, точно не похожий на что-либо, его окружающее. Завёрнутый в атласную плотную ткань, он еле видно двигался — дышал и периодически вздрагивал. Хуа Бинань бросился к нему, пробираясь через завалы, развернул ткань, обнаруживая девичье тельце, прохладное, подогнувшее ноги к груди, лишь бы согреться. Быстро вдохнул и выдохнул. Мысли возвратились на свои места.   Си Линши жива. Уснула или отключилась, но живая, дышащая и почти невредимая — последнее ещё нужно было подтвердить.   Хуа Бинань осторожно завернул ребёнка обратно в ткань, но теперь не просто закрывая её от чужих глаз, а укутывая — так, чтобы хоть немного согреть спящую. Затем поднял на руки и, создав над головой небольшой защитный барьер, вышел под дождь, уже стеной накрывший весь остров. Идти по мокрой траве не самое приятное занятие, но куда лучше, чем прятаться от возможных гуляющих. В такую погоду уж точно никто не станет ходить и присматриваться ко всему, что видит. Если кто и появится на улице, то они поспешат как можно быстрее скрыться под той или иной крышей, выполнив то, ради чего рискнули промокнуть.   И всё же, решив избежать непредвиденных обстоятельств, Хуа Бинань двинулся не по тропинкам, где рисковал кого-то встретить, а окольными путями. Орден был достаточно большим, чтоб предоставить множество непротоптанных дорожек, по которым легко передвигаться незамеченным.   Вскоре дверь за ним захлопнулась, можно убрать барьер и дать себе несколько секунд, чтобы просто посмотреть в одну точку, останавливая всё внутри.   Или нельзя.   — Ты долго, — вместо приветствия сказал Цзян Си, приподнявшись на локтях и попытавшись заглянуть за ширму, — что-то случилось?   Хуа Бинань сбросил мокрую обувь, стянул с лица одежды и прошёл вглубь домика, молча встречая взгляд Главы, осмотревший сначала своего Старейшину, а после и ребёнка на его руках.   — Что-то случилось, — подытожил Цзян Си, хмурясь. — Это?..   — Это Си Линши, одна из младших учениц… вызвалась помогать мне с твоим лечением и оказалась случайно впутана во всю эту историю… Я не думал, что Цайфэн может зайти так далеко…   Цзян Си нахмурился ещё сильнее:   — Он…   — По всей видимости, допрашивал её. Она была в одном из кладовых помещений…   — А сам Цайфэн?   Хуа Бинань поджал губы.   — Он назвал тебя самовлюблённым павлином… и…   — Нельзя убивать каждого, кто так меня называет, Ханьлинь.   — Не до шуток сейчас… кроме оскорблений, отпущенных в твой адрес, он ещё и угрожал мне. Выслушай я всё это, может, и тебе бы начал угрожать, кто его знает уж теперь…   — Так, ладно, — Цзян Си чуть подвинулся, — отпусти уже ребёнка.   Хуа Бинань подошёл к кровати, и, пока он медленно разворачивал ткань, в которую укутал дитя, в голову Главы пришла ещё одна мысль, тут же озвученная:   — А с телом что?   Цзян Си смотрел на Хуа Бинаня, пока тот куда внимательнее разглядывал Си Линши.   — Ханьлинь? — Главе пришлось приподняться сильнее, чтоб посмотреть на то, что заставило его Старейшину отвлечься от разговора.   Си Линши лежала на боку, спиной к Цзян Си; в тёплом помещении тело её чуть расслабилось, а при свете ламп стало видно, что руки и ноги были перемотаны лоскутами ткани, которые не могли служить верёвками. Хуа Бинань уже распутал несколько слоёв, каждый из которых всё сильнее и сильнее пропитался кровью.   Как только лоскуты ткани сняли полностью, прояснилось, почему их так нелепо и слабо завязали. Руки стянули затвердевшими ветками, шипами вонзившимися в нежную детскую кожу. Кровь уже засохла по краям, но любое неаккуратное движение тревожило раны.   Довольно распространённый в узких кругах способ обезвредить слабого заклинателя: непрекращающаяся боль, становившаяся сильнее с каждой попыткой пошевелиться, хорошо сбивала концентрацию, чем полностью предотвращала любые попытки побега. Не имея опыта, физических сил и большого запаса энергии, ни один ребёнок не смог бы выбраться из такой ловушки. А звать на помощь, сидя в подсобном помещении, было просто бессмысленно.   Хуа Бинань спешно распутал ноги девочки, стянутые тем же самым способом. Осмотрев окровавленные лодыжки, пострадавшие даже сильнее рук, он сжал челюсти, а после процедил сквозь зубы:   — Я его на мелкие кусочки разорву…   Цзян Си прикрыл глаза, стараясь внести долю спокойствия, которого так не хватало в тяжелевшем воздухе:   — Ханьлинь…   — Чего?   — Что с телом Цайфэна? Где оно?   — Дома у него… я решил, что первостепенно нужно найти Си Линши, а после уже…   — Иди туда. Разберись с этим, иначе проблем может быть только больше. Здесь я всё решу, просто дай мне какое-нибудь небольшое тонкое лезвие и заживляющую мазь…   Хуа Бинань недоумённо поднял на Цзян Си взгляд, пытаясь отыскать в чужих словах намёк на шутку или, чего хуже, насмешку.   — Ты забыл, что она не только твоя помощница, но и моя ученица? — Глава заметил удивление в глазах своего Старейшины и покачал головой. — Не волнуйся, уж с такими царапинами я справлюсь… иди.   — Спасибо.   — Тебе не за что меня благодарить.   Хуа Бинань помедлил ещё несколько долгих секунд, уткнувшись взглядом в того, кто понятия на самом деле не имел, кому помогает, кому даёт право делать практически всё что угодно, кому прощает убийство одного из Старейшин, а после даже не принимает благодарностей.   — Есть за что, — кратко отозвался он в завершение своего долгого взгляда.   Цзян Си лишь кивнул, посчитав, что спорить было бы неуместно, а на словах соглашаться — слишком некультурно. Он всегда без каких-либо затруднений принимал благодарности от кого угодно — не имело значения, в словесном они виде или материальном. Чаще даже воспринимая их недостаточными за оказанную услугу. Но Ханьлинь редко говорил «спасибо», а ещё реже делал это искренне, о чём Цзян Си прекрасно знал, потому, всякий раз слыша от своего Старейшины подобные слова, сказанные отнюдь не ради приличия, Глава невольно подмечал, насколько много скрывается в одной фразе, а иной раз — и вовсе в слове.   Он понимал, что Хуа Бинаню не приходится искренне благодарить кого-то — он всегда со всем справлялся один, никогда не просил помощи, советов, закрывался ото всех… и иногда Цзян Си казалось, что в тех редких настоящих «спасибо» куда больше боли, чем признательности.   Пока Глава размышлял, ему уже успели подать всё нужное.   Дверь захлопнулась, подгоняемая порывом ветра.   И на время, пока Хуа Бинань отсутствует, Цзян Си погрузился в дело, которое давно перестало быть частью его работы. Смешно, однако, осознавать, что Глава ордена лекарей практически и не занимается целительством. У него нет на это времени. Да и кого ему лечить? Одних не по статусу, с другими и обычные люди справятся.   «Обычные».   И как давно он перестал относить себя к ним? Повышенное внимание, ответственность и надежды сваливались на него ещё с детства, но ведь не сразу он стал человеком, который стоит выше того, чтоб лечить простой люд.   Сначала ты сын Главы, твоим обучением занимаются лучшие из лучших, тебя не допускают к лечению людей за исключением практики и оттачивания навыков. После ты и сам ступаешь на пьедестал, и сваливается такое море ответственности и дел, что даже со всей подготовкой ты не мог вообразить и части от на деле существующей реальности. Ты становишься старше, у тебя появляются свои ученики, ты уже сам выбираешь лучших из лучших, чтоб взращивать из них опору для ордена. Ты всё так же не прикасаешься к целительству, лишь в порядке исключения, ради обучения других или поддержания навыков. А после добираешься до вершины, когда чуть ли не весь мир знает тебя как величайшего лекаря.   Но скольких людей ты на самом деле вылечил? Каков прок быть «великим», если величие твоё не весит и капли в океане того, что делают другие?   Впрочем, сколько бы времени ни было упущено, руки Цзян Си помнили всё так, будто он вчера ещё спасал каждого, стоящего на тонкой границе между жизнью и смертью. Может, кто-то и мечтает жить его жизнью, вероятно, даже многие, но сам Глава ордена Гуюэе внезапно поймал себя на мысли, что теряет важную часть своей жизни, своего истинного Я, ту часть, которая на деле всегда хотела и стремилась помогать людям.   И как он докатился до того, кем является сейчас?   До того, кого за глаза называют самовлюблённым, напыщенным, чёрствым эгоистом.   Павлином.   Ребёнок под ним вздрагивает, Цзян Си успевает отдёрнуть лезвие, чтоб случайно не поранить и так настрадавшуюся девочку. Медленно выдыхает. Оказывается, даже такое простое дело может быть крайне сложным, если тело ослабло. Каждое вызубренное мышцами движение даётся с трудом, а привычные плавность и чёткость и вовсе превращаются в периодическое дёргание руками в стороны, страх ошибиться, неуверенность хоть и в банальных, но уже непривычных действиях. Тело помнит, а мысли путаются, заставляя сомневаться в самом себе.   Больной не должен кого-то лечить.   Но ведь это не просто больной, это сам Цзян Ечэнь.   Только вот какое это даёт ему преимущество над другими?   Никакого.   Цзян Си не знает, сколько времени у него уходит на эти «царапины», о которых он так неуважительно отозвался. Как же больно и страшно было маленькой девочке получать эти раны, названные каким-то напыщенным павлином так, будто о них и не стоит беспокоиться. Что ж, в опровержение его же слов, ему пришлось и побеспокоиться, и поволноваться, и посомневаться в своих собственных силах.     Нельзя же сдаться на полпути и в лицо вернувшемуся Хуа Бинаню сказать, что Уважаемый Глава Цзян Ечэнь не справился с «царапинами». Тем более нельзя разочаровать того человека, который на глазах разрывался между решением собственных возможных проблем и помощи девочке, которая уже пострадала по его вине. Который сказал «спасибо», так отчаянно цепляясь за предложенную помощь. Казалось бы, совершенная мелочь, ничто по сравнению с тем, что мог предложить Цзян Си… только вот от всего другого Ханьлинь неминуемо бы отказался. Удивительно, что он принял даже такую помощь. Куда более ожидаемо было услышать от него категорическое «нет» и слова о том, что Главе требуется отдых.     Но в таком случае, зачем Хуа Бинань принёс Си Линши сюда, в домик, где Цзян Си как раз-таки никто и не тревожил?..   Не помня о произошедших событиях, а все всплывающие вспышками фрагменты принимая за бредовые сны, Глава и подумать не мог, что его Старейшине больше некуда идти, а потому принял этот поступок за немую просьбу о помощи — акт доверия, если говорить на языке Хуа Бинаня. И, когда дверь в домик наконец вновь открылась, Цзян Си уже гордо восседал в кровати, крутя между пальцев лезвие и зная: он оправдал доверие.   Не пролилось ни единой лишней капли крови, Си Линши мирно спала, перестав вздрагивать, распрямившись и вытянувшись во весь свой рост, а раны её на глазах затягивались под действием мази.   Хуа Бинань подошёл к кровати, неся в руках поднос, заставленный тарелками с едой.   Цзян Си приподнял брови:   — Ты умеешь быть в нескольких местах одновременно?   — Я не сам это приготовил. — За словами последовал тихий смех.   — Если бы ты ещё это и сам всё приготовил… я бы вообще не знал, что и думать… Ханьлинь, как ты всё успеваешь? Нет, стой… Как у тебя получается совмещать избавление от трупа и… еду! Я надеюсь, в тарелках не…   — Цзян Си! Как можно было такое подумать?! — Даже зная, что Глава шутит, Хуа Бинань не смог сдержать чуть выходящего за рамки наигранного раздражения тона. Получилось слишком резко.   Настолько, что Цзян Си и не сразу нашёлся с ответом:   — Я просто… пошутил. А то ты там грозился разорвать его на множество кусочков, вот и…   — Да… извини, это усталость. Давай не будем развивать эту шутку…   — Хорошо. — Цзян Си кивнул. — Присядешь? С девочкой всё в порядке, тебе больше не о чем волноваться. Отдохни хоть немного… сам-то ел?   Последний вопрос был задан, когда ему уже протянули одну из плошек с подноса.   — Пока нет, но тут должно хватить всем. Я встретился с Линь Линьюем по пути обратно… потому и вспомнил, что нужно бы принести тебе поесть. Соврал ему немного, правда… выбора особо не было. Зато нас никто не потревожит в ближайшее время. Ты ведь не против, если Си Линши поспит немного здесь?   — Я буду не против, если ты перекусишь и тоже ляжешь к нам спать.   — На троих места не хватит…   — Отговорка не принимается. Поешь для начала, а потом и посмотрим.