Сердце демона тоже бьётся

Тишина прервалась еле слышимой фразой: — Приснится же такое… — Цзян Си опустошил поданную ему пиалу и вернул её Хуа Бинаню в руки. — Какое? — Мне снился Пик Сышен… — начал вспоминать Цзян Си, чуть помрачнев. Хуа Бинань приставил пиалу к губам, но глоток не сделал, выжидая продолжение довольно неоднозначного начала сна в нынешних-то реалиях. — Ван Чуцин… — Цзян Си продолжил, позволяя собеседнику спокойно выдохнуть и всё же сделать глоток чая. — Она сказала, что Сюэ Мэн — мой сын. Хуа Бинань поперхнулся, а, откашлявшись, всё же кратко выразил собственное удивление: — Что?! — А потом… — Цзян Си как будто и не услышал вопроса, — потом она умерла. Целую долгую минуту никто не осмеливался проронить ни слова. — Что сейчас происходит на Пике Сышен? — Глава Гуюэе наконец перевёл взгляд на своего старейшину. — Понятия не имею, — хмыкнул Хуа Бинань, а, заметив, как нахмурился Цзян Си, добавил: — Меня с месяц не было в ордене, я собирал «серебряный сон небожителей» для нашего Главы. — Линь Линьюй ничего не доложил? — Цзян Си отвёл взгляд, протяжно выдыхая. — Он уехал за несколько дней до моего возвращения, а я сразу поспешил к тебе, не успев навести справки о прошедших событиях… — Хуа Бинань разлил чай по пиалам и протянул одну Главе, — но, судя по слухам, преследовавшим меня в пути, что-то и правда произошло. — Узнай. — Узнаю. Хуа Бинань заварил новый чай. Миновало ещё несколько разливов. Время тянулось смертельно медленно. — Ван Чуцин… ты что-то к ней испытывал? — Хуа Бинань отставил свою пиалу на поднос и долил чая Главе, бросая вопрос так, будто это была самая будничная тема для чаепитий. — С чего вдруг такая догадка? — Она снилась тебе. Разве люди снятся просто так? Тем более больным на грани смерти… — Нет, — Цзян Си помедлил, а потом исправился, — нет, я ничего к ней не испытывал… мы были знакомы, давно. Он кратко пересказал длинную и важную историю для Госпожи Ван и совершенно не имеющую никакой ценности, заурядную и скучную — для самого Цзян Си. Вне зависимости от того, как отрешённо он рассказывал, Хуа Бинань слушал со всем вниманием, впитывая каждое слово и не упуская ни единой детали. — На самом деле… я никогда не испытывал ни к кому особых чувств, не то что даже влюблённости, — заключил Цзян Си, — но… — Но? — Хуа Бинань постарался скрыть заинтересованность в своём тоне, утопить её в манерности и вымученной вежливости, служившей опорой для поддержания беседы. — Но тебе я всегда доверял. Цзян Си настолько редко говорил о себе и своих искренних чувствах, что ошеломления подобными новостями скрыть было практически невозможно, но Хуа Бинань уже слишком часто за свою жизнь делал невозможное, так что и в этот раз умело справился, а Глава, как ни в чём не бывало, продолжил: — А вот Линь Линьюй меня разочаровал. Уехать, не дождавшись твоего возвращения… кем он себя возомнил? И что, он ни через кого не сообщил, куда направился? Что за срочность может быть, когда Глава ордена находится в бессознательном состоянии, а его приближённый Старейшина отсутствует? Я возлагал на него большие надежды… — Никогда нельзя на кого-то так сильно полагаться, — прошептал в ответ Хуа Бинань, погружаясь в свои мысли. — Но ведь на тебя я могу положиться… так ведь? — Он уже взрослый, но не настолько научен жизнью, у него нет такого опыта, как у нас с тобой… возможно, случилось и правда что-то срочное, возможно, он даже оставил мне послание, но старейшины были обеспокоены твоим состоянием не меньше моего… и не передали… много чего могло произойти, сам же понимаешь. Я тоже хорош: не нашёл времени, чтоб справиться о недавних событиях… — Ханьлинь. — Цзян Си поднял руку и бесшумно щёлкнул перед чужим носом, Хуа Бинань вздрогнул и перевёл на него взгляд. — Что? — Я доверяю тебе. Отоспись и разберись с делами в ордене, моё лечение может и подождать… — Не может, — отрезал Хуа Бинань, даже не успев подумать, что ему, вообще-то, только что отдали приказ. — В каком это смысле «не может»? — Цзян Си вновь нахмурился. — Я разберусь с отваром, после отдам распоряжение, чтоб мне подготовили краткую выжимку новостей… если где-то понадобится моё вмешательство, я найду того, кто с этим разберётся, но дела ордена для меня не стоят в приоритете, по крайней мере сейчас… тебе только стало чуть лучше, я не могу сейчас надолго отвлекаться. Цзян Си попытался открыть рот и оспорить такие наглые заявления своего старейшины, но ему не дали вымолвить и слова: — Только попробуй мне сказать, что дела ордена важнее твоей жизни, я тотчас же откажусь от звания старейшины, вылечу тебя и покину орден. — В другой ситуации Хуа Бинань бы не стал ставить ультиматумов, но сейчас он ничего не терял в любом из исходов. Раньше его уход из Гуюэе бы привлёк лишнее внимание, только вот теперь, кроме больного Главы, никто и не считал Ханьлиня Старейшиной. Все считали его мёртвым. Это давало простор для действий. Цзян Си выдохнул. У него на самом деле не было никаких сил спорить. Да, он ставил орден превыше своей жизни, но убедить в этом Хуа Бинаня не мог. И только сейчас до него дошло понимание, насколько сильны убеждения его Старейшины. Простым спором ничего бы не решилось, ситуация бы лишь ухудшилась. В таком состоянии Цзян Си не мог позволить себе потерять лучшего помощника, тем более — поссориться с ним. — Успокойся. Делай, как считаешь нужным, но, прошу, не забывай о своих обязанностях. — Глава вновь протяжно выдохнул, прикрывая глаза. Разговоры и правда утомляли его. — Моя главная обязанность сейчас — вылечить тебя. — А вот Хуа Бинань ничуть не выглядел уставшим и решил гнуть собственную линию до победной. — Ты прекрасно знаешь, что я думаю по этому поводу. — Тебе вредно думать. Цзян Си прокашлялся и ничего не ответил. Чай они допивали в тишине. Сначала она была немного напряжённой, но с каждой испитой пиалой, с каждым фэнем поправленного одеяла, с каждыми мимолётными прикосновениями ко лбу больного тёплыми пальцами ради проверки, не поднялась ли температура, тишина становилась всё более и более привычной, спокойной. И вот, спустя много вдохов и выдохов, она вновь превратилась в приятную и умиротворяющую. Хуа Бинань наконец отставил чабань в сторону, поднялся, отряхнул полы ханьфу, поправил ещё раз напоследок одеяло и отнёс всё лишнее на стол. Нужно было сделать ещё один отвар и дать Цзян Си вновь уйти в царство сновидений, только вот силы стремительно покидали тело лекаря. В последнее время он спал чаще, чем когда был на горе, ел больше, но обстановка была напряжённой: приходилось куда больше волноваться, а недавнее происшествие с ложной смертью Цзян Си и вовсе выбило Хуа Бинаня из колеи. Нервы были натянуты до предела и почти успели разорваться, а краткая передышка так сильно дала психике расслабиться, что на тело навалилась вся та копившаяся усталость, которую Хуа Бинань так долго сдерживал. Он знал, что у него нет времени на отдых, но сил убеждать себя в этом и дальше тем более не было. Стараясь собраться с их остатками, лекарь не заметил, как застыл на одном месте, оперевшись руками о стол. Так, не шевелясь и закрыв глаза, он стоял несколько минут, пока его спину прожигал внимательный взгляд Цзян Си, осознающего чужую усталость куда лучше, хотя даже ещё не подозревающего, через сколько всего его старейшине пришлось пройти до того, как он поднялся на северную гору, чтоб месяц провести в борьбе с неумолимыми снежными бурями. — Ханьлинь… — тихо позвал Цзян Си, моргая. Он закрыл глаза, а когда открыл, Хуа Бинань уже был рядом с кроватью, пальцами касаясь чужого лба. — Стало хуже? — Да. Мне становится хуже, когда я вижу, как ты себя изводишь. — Цзян Си попытался выдавить из себя улыбку, но только тень её легла на губы, как тут же исчезла. Хуа Бинань закатил глаза: — Я себя не извожу… тебе нужно поспать, а мне — сделать ещё один отвар. — Когда ты последний раз ел? В ответ ничего не последовало — Хуа Бинань потерял счёт времени. — Иди. Пройдись, подыши свежим воздухом, перекуси… — Мне принесут еду. — Когда? — Скоро. — Хуа Бинань понятия не имел, когда. Он даже ничего не сказал детям, когда в последний раз их выпроваживал. А еда, которую они тогда принесли, давно уже кончилась. Оставалось надеяться, что Си Линши, оставляющая впечатление здравомыслящего и рассудительного ребенка, догадается, что, если «уважаемый наставник Чу» за пару дней ни разу не вышел из дома, нужно набраться смелости и прийти самостоятельно. Ну или хотя бы тот наглый мальчишка, Бао Циюнь, преисполнится веры в себя и заявится без приглашения с чем-то тёплым и вкусным. — Хорошо, — Цзян Си вновь прикрыл глаза, — тогда я посплю… когда принесут еду, разбуди меня — кажется, я начинаю забывать её вкус… — Конечно, — прошептал Хуа Бинань. Он просидел у кровати до тех пор, пока не убедился, что Цзян Си крепко уснул, а температура его тела вновь поднялась выше нормы. Только тогда, поднявшись вновь с пола, Хуа Бинань набрал в лёгкие побольше воздуха и, запечатав где-то внутри на много замков жалость к самому себе, вернулся к столу, достал травы, разложил их и застыл. Перед глазами всё начинало плыть. Пришлось достать экстренные запасы трав, которые он держал лично для себя. Высушенные стебельки быстро перетёрли в мелкую пыль, капнули в неё вязкой субстанцией тёмно-рыжего цвета, перемешали и получившуюся массу свернули в несколько шариков, которые довольно быстро застыли и тут же оказались во рту лекаря. Через несколько минут сознание начало проясняться, картинка перед глазами стала чёткой, даже слишком, начиная немного рябить; нужно было дождаться, пока пик действия схлынет, но Хуа Бинань и так ждал уже слишком долго. На столе появилось несколько листков с записями, а прямо поверх них раскладывали нужные мешочки и скляночки. Приходилось щуриться, чтоб калейдоскоп рябящей картинки собирался в единое чёткое изображение и глаза были способны считать бирки, прикреплённые к каждому мешочку, бутыльку и свёртку. Никаких надписей и пометок не было лишь на одном — том, в котором хранились веточки «серебряного сна небожителей». Хуа Бинань подготовил всё нужное и приступил к приготовлению лекарств. На разные стороны стола были разложены травы и готовые снадобья в порядке от совершенно нетоксичных до крайне ядовитых, если хоть немного ошибиться в пропорциях. Лекарь достал из мешочков лепестки нескольких видов цветов; высушенные розовые он сразу перемолол, оставляя в сторону, другие, ещё сохранившие влагу, тонко нарезал и бросил в кипящую воду. Следом шли какие-то крупные косточки: их он тоже перемолол, налил немного кипятка, размешал все в кашу, переместил в ткань и тщательно отжал в подготовленный длинный сосуд, чтоб в итоге получить масло. Руками это было делать не особо просто, но для задуманного не нужно слишком много, так что и приложенных усилий должно было хватить. Пока масло настаивалось и отделялось от воды, Хуа Бинань забросил к варящимся лепесткам ещё некоторые травы, периодически мешая отвар. Из других мешочков он достал целые соцветия, которые пришлось разделять на составляющие вручную: что-то он откладывал, а что-то сразу же добавлял в отвар. Незаметно за перебором всех скляночек и мешочков пролетело несколько часов. Последним ингредиентом в воду полетела пыль, которую он изготовил в самом начале. Отделившееся масло Хуа Бинань слил в маленький бутылёк и плотно его закрыл. Ещё какое-то время он затратил, чтоб убрать всё лишнее, привести в порядок записи, что-то подкорректировать и вытащить новые. Только вот стоило лекарю потянуться к заветному свёртку с самостоятельно собранными травами, как в дверь постучали. «Неужели», — пронеслось в мыслях Хуа Бинаня, но радоваться он не спешил. Соблюдая меры предосторожности, он скрыл лицо и голос, только после чего подошёл к двери и приоткрыл её. На пороге с ноги на ногу переступала Си Линши. — Доброго утра уважаемому наставнику! — Девочка поклонилась. — Уже утро, — тихо проговорил Хуа Бинань, наблюдая на улице слепящие рассветные лучи, — проходи. Си Линши быстро забежала в дом, дверь за ней закрыли. — Тебя долго не было… — Прошу меня простить, я приходила к порогу несколько раз, ожидая обнаружить записку от уважаемого наставника, но, ничего не найдя несколько дней подряд, очень разволновалась… не хотела Вам мешать. — Ничего. Но если вдруг я снова так пропаду, то спустя сутки без признаков жизни начинай стучаться каждый раз, как приходишь. Лучше всего утром, днём и вечером. Неизвестно, когда я буду спать. — Пока Хуа Бинань наставлял маленькую ученицу Гуюэе, он успел перелить один готовый отвар в другую ёмкость, закрыть и замотать её тканью, а после вручить Си Линши в руки: — Вот это отнеси на кухню. Пусть приготовят кашу с добавлением этого отвара, просто передай, они поймут; кислые фрукты тоже принеси. И холодную лапшу. Девочка кивала на каждую фразу, а как лекарь закончил говорить, слегка недоумённо подняла на него глаза. — Что-то не так? — Хуа Бинань наконец избавился от лишних одежд, вдыхая полной грудью. — Простите мне мою бестактность… но Вам, кажется, нравятся острые блюда… — Это всё не для меня. Девочка ахнула и бросила краткий взгляд на кровать, где спал больной Глава, но тут же опустила глаза в пол, смущённо отступая на шаг. Хуа Бинань, внимательно проследив, куда глянула Со Линши, тихо усмехнулся. — Уважаемый Глава Цзян приходил в себя ненадолго, из-за этого у меня не было времени ничего тебе написать. Ему становится лучше, так что мы должны позаботиться, чтоб насытить его ослабевший организм. Ничего тяжёлого ему сейчас нельзя, поэтому никакого мяса и ничего острого… запомнила? — Да! — уверенно воскликнула девочка и вновь смутилась: — Извините… да, я запомнила. — Не волнуйся, громкие звуки его не разбудят, — Хуа Бинань мягко улыбнулся, — мне же ничего особого готовить не нужно: что будет, то и неси. Только, попрошу, не задерживайся. Си Линши кивнула, раскланялась, и Хуа Бинань выпустил её. Долго ждать девочку не пришлось: на кухне все всполошились, как только узнали, что готовить нужно для очнувшегося Главы, юную ученицу чуть ли не на руках пронесли с такой хорошей вестью прямо к главному повару. Так что вернуться к приготовлению отваров Хуа Бинань не успел, лишь только немного отдохнуть, как к нему вновь постучали. Он забрал еду, поблагодарил Си Линши и скрылся вновь в домике, оправдывая нежелание разговаривать скопившейся за минувшие дни усталостью, что было чистейшей правдой. После приёма пищи тело наотрез отказалось работать, и Хуа Бинань всё же принял решение поспать ещё какое-то время. Не желая тревожить Цзян Си, лекарь улёгся на подушки, разложенные на полу, и отключился сразу же, как только закрыл глаза.