Механизм для двоих

      Понедельник после праздника выдался тяжёлым. Особенно для Киры. В НУИНУ — Научном универсальном институте необыкновенных услуг, где Кира работала директором — понедельники вообще никогда не были лёгкими. Но этот превзошёл все ожидания. Кира вошла в холл НУИНУ, и её тут же окружили сотрудники. Нина Петровна, первой протянула огромный букет тюльпанов — ярко-жёлтых, с пушистыми зелёными веточками. — С прошедшим Восьмым марта, Кира Анатольевна! — заулыбалась она. — Это вам от всего коллектива! Самые красивые нашли! Кира взяла букет, вдохнула запах и тут же почувствовала лёгкое головокружение. Тюльпаны пахли сильно, приторно, навязчиво. Она улыбнулась через силу. — Спасибо, — сказала она. — Очень... неожиданно. — А это от меня лично! — подскочил Пётр Петрович и вручил ей ещё один букет — белых хризантем, от которых пахло ещё сильнее. — И от меня! — лаборантка Катя протянула розы. Кира принимала букеты один за другим, и с каждым новым цветком голова начинала гудеть всё сильнее. К тому моменту, когда поздравления закончились, в её руках было уже шесть букетов — тюльпаны, хризантемы, розы, лилии, какие-то пёстрые герберы и даже один огромный гладиолус, который неизвестно где откопали в марте. Она стояла посреди холла, вся в цветах, и чувствовала, как от этого сладкого, тяжёлого запаха начинает кружиться голова. Тюльпаны пахли приторно, розы — удушающе, лилии — просто невыносимо. Всё это смешалось в один густой ароматный коктейль, от которого начало ломить виски. В этот момент в дверях появился Иван. Он шёл с папкой документов под мышкой, явно направляясь к себе в кабинет, но, увидев Киру, замер. Она стояла посреди холла, похожая на движущуюся клумбу, с совершенно несчастным выражением лица. Глаза её были чуть прикрыты, губы сжаты — она явно пыталась справиться с нарастающей болью. Иван уже хотел подойти, но Кира заметила его первой. — Иван Степанович! — позвала она голосом, в котором слышалась мольба. Иван мгновенно оказался рядом. — Кира Анатольевна? — спросил он, с беспокойством вглядываясь в её лицо. — Держите, — выдохнула Кира и, не дожидаясь ответа, просто свалила все шесть букетов ему в руки. Иван охнул, едва удержав цветочную гору. Из-за тюльпанов и роз торчала только его голова с удивлённо поднятыми бровями. — Что это? — спросил он растерянно. — Цветы, — коротко ответила Кира. — Много цветов. Слишком много. У меня от них голова раскалывается — разберитесь. — Но... куда я их дену? — Куда хочешь, — Кира уже разворачивалась к лестнице. — В лабораторию, в архив, в музей институтских курьёзов. Мне всё равно, только убери их. Я буду у себя. — Кира Анатольевна, может, таблеток принести? — крикнул Иван вдогонку, но она уже скрылась на лестнице. Киврин остался стоять посреди холла, нагруженный букетами, как садовник после уборки урожая. Мимо проходила Нина Петровна, с удивлением уставилась на него. — Иван Степанович, а почему это вы с цветами? — спросила она. — Вам тоже на Восьмое марта подарили? — Мне Кира Анатольевна подарила, — мрачно ответил Иван, пытаясь удержать гладиолус, который норовил ткнуть его в глаз. — Сказала разобраться. Нина Петровна хихикнула и пошла дальше. Иван кое-как добрался до своего кабинета, сгрузил цветы на стул и тяжело вздохнул. Половина букетов уже начала осыпаться, запах стоял такой, что хоть противогаз надевай. — Ладно, — сказал он сам себе. — Сейчас разберёмся. Через полчаса, оставив цветы в приёмной с указанием раздать их по отделам (причём лилии он велел отнести подальше, в лабораторию, где пахло реактивами и где этот запах хоть немного заглушится), Иван с двумя чашками свежесваренного кофе и папкой документов направился к Кире. Шемаханская сидела в своём кабинете, прижимая пальцы к вискам, и чувствовала, как голова буквально раскалывается на части. Сказалась смена погоды, сказались выходные, сказались, наверное, те самые букеты, которые она отдала Ивану. Часы на запястье тикали, напоминая о счастливом воскресном утре, но голова... голова болела так, что хотелось лезть на стену. Вчерашний день был идеальным. Иван — её заместитель, правая рука и просто самый любимый человек на свете — устроил ей настоящее чудо. Пионы, которые он принёс на рассвете и положил рядом с ней на подушку. Потом завтрак — блины с разными начинками, бутерброды с икрой и красной рыбой. А потом часы, которые он сделал сам, в своей мастерской, и надел ей на запястье, стоя на одном колене. Она до сих пор чувствовала тепло его пальцев на своей коже, когда он застёгивал браслет. Но сегодня... сегодня она пожалела, что вообще встала с постели. Дверь скрипнула, и вошёл Иван. Увидев, как она сидит, сжав виски, он поставил кофе на стол и тихо сказал: — С прошедшим, — голос его звучал мягко, с той особенной интонацией, которая была только для неё. — Цветы я убрал. Лилии отправил в лабораторию, пусть там хоть немного выветрятся. Кира открыла глаза и слабо улыбнулась. Даже это небольшое движение отдалось болью в висках. — Спасибо, Ваня... ты меня спас. Правда. Я уже думала, что задохнусь в этом ароматном раю. — Это я ещё ничего не сделал, — усмехнулся Киврин, садясь напротив и пододвигая к ней чашку с кофе. — Выпей, полегчает. И вот, — он достал из кармана маленькую упаковку обезболивающего, — захватил, пока цветы разбирал. Кира с благодарностью приняла таблетку, запила кофе и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Несколько минут в кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на её запястье и далёкими звуками просыпающегося института. — Ладно, — сказал Иван, видя, что ей стало немного легче. — К делу, пока совсем не разболелось. У нас тут проблема с финансированием нового проекта. Того самого, для министерства. Кира открыла глаза и посмотрела на него с выражением человека, у которого от одной только фразы «проблема с финансированием» начинается нервный тик. — Не томи, — выдохнула она, массируя висок. — Что на этот раз? — Министерство прислало уточнения по смете, — Иван протянул ей толстую папку, перевязанную бечёвкой. — Говорят, что наши расчёты по «Разработке адаптивных систем для экстремальных условий» слишком оптимистичны. Хотят, чтобы мы обосновали каждую цифру. До копейки. Кира взяла папку так, будто это была боевая граната с выдернутой чекой. — До копейки? — переспросила она. — Там же тридцать семь позиций только по оборудованию. И командировки. И зарплата привлечённым специалистам. — А ещё они просят отдельно расписать, почему мы берём именно эту модель хроматографа, а не другую, подешевле, — добавил Иван. — И хотят видеть сравнительный анализ с тремя аналогами. Кира застонала. Голова отозвалась резкой болью. — Мы полгода этот проект согласовывали, — простонала она. — Полгода! Три раза переписывали техническое задание, два раза меняли ответственного исполнителя, один раз — название, потому что в министерстве решили, что «Разработка» звучит недостаточно фундаментально. А теперь они просят сравнительный анализ? — Бюрократия, — философски заметил Иван. — Она бессмертна. — Это не бюрократия, Иван Степанович, это издевательство, — Кира откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. — Ты представляешь, сколько этот проект значит для института? Если мы его получим, у нас будет финансирование на три года вперёд. Лабораторию обновим, аспирантов возьмём... Она не договорила. Потому что именно в эту секунду за окном раздался звук, от которого даже стены НУИНУ, видавшие всякое, могли бы вздрогнуть. Сначала послышался гитарный бой — неуверенный, с фальшивыми нотами, но громкий, усиленный дешёвым динамиком. А вслед за ним — голос, полный такой душевной боли и творческого вдохновения. — Мимозы жёлтые, тюльпаны красные, Для женщин все цветы всегда прекрасные! Но для одной, что в НУИНУ директор, Готов свершить я подвиг, словно лектор! Кира медленно открыла глаза, Иван замер с папкой в руках. Они переглянулись. — Это... — начала Кира, хотя ответ был очевиден. — Сатанеев, — закончил Иван таким тоном, будто произнёс ругательство. — Собственной персоной. — Он что, серьёзно? — Кира забыла о головной боли. — Прямо сейчас? В понедельник утром? — Похоже на то, — Иван подошёл к окну. — Иди сюда, сама посмотришь. Кира поднялась из кресла — голова слегка кружилась, но любопытство и лёгкое безумие происходящего оказались сильнее — и подошла к Ивану. Он взял её за руку и чуть отодвинулся, освобождая место у подоконника. Они встали рядом, плечом к плечу, и выглянули в окно. То, что они увидели, достойно было кисти художника-сюрреалиста. Внизу, на газоне, прямо под окнами, расположилась целая сцена. Сатанеев, в своём лучшем костюме (и, как позже выяснится, в разных носках — одном синем, другом коричневом), стоял с гитарой наперевес. Глаза его были закрыты в творческом экстазе, свободная рука прижата к сердцу. Рядом с ним на специальной тележке красовался трансформатор, который уже вовсю стрелял фиолетовыми молниями в такт музыке, создавая иллюзию дешёвой светомузыкальной установки. А вокруг, на безопасном расстоянии, собралась небольшая толпа сотрудников — кто с интересом, кто с недоумением, а Нина Петровна так и вовсе с фотоаппаратом, который она наводила то на Сатанеева, то на окна института. — В НУИНУ я службу верно правлю, Науку двигаю, реактивы травлю! Но образ Ваш, Кира Анатольевна, прекрасный, Мне не даёт покоя — это ясно! — Второй куплет, — машинально отметил Иван. — И рифма «прекрасный — ясно» могла бы быть лучше. — Ты ещё и рифмы оцениваешь? — удивилась Кира. — Я заместитель по науке, я всё оцениваю, — буркнул Иван. — И это, прости господи, творчество — в том числе. — Я Ваши ручки нежные видал, Я в ведомостях Ваш портрет листал! Позвольте ручку эту поцеловать И серенаду Вам доиграть! — Третий, — прокомментировал Иван. — Про ручки. И про портрет в ведомости. Интересно, откуда он вообще ведомости берёт? — У Нины Петровны, — вздохнула Кира. — У неё всё можно достать. За отдельную плату, конечно. — Уволю, — отрезал Иван. — И её. И Сатанеева. К чёртовой матери. Кира замерла. Медленно убрала руку от виска, медленно повернула голову. Уставилась на Ивана с выражением лица «Милый, ты это сейчас серьезно?». — Прости, — переспросила она. — Ты кого увольняешь? — Нину Петровну, — Иван говорил, не оборачиваясь. — И Сатанеева. — Не уволишь, — так же беззвучно ответила Кира. — Уволю. — Ваня. — Кира. Они замерли друг напротив друга. Кира — с руками сжимающие предплечья и взглядом «попробуй только перечить мне». Иван — с каменной челюстью и кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели. Воздух в кабинете наэлектризовался до предела. Ещё секунда — и либо разразится грандиозный скандал, либо они расхохочутся, либо случится что-то третье, для чего в приличных институтах вообще-то есть отдельный кабинет с табличкой «Не беспокоить». Но продолжить перепалку они не успели. Потому что именно в эту секунду динамик за окном ожил с новой силой, и голос Сатанеева — пронзительный, полный такого пафоса, будто он собирался читать монолог Гамлета на сцене Большого театра, — разнёсся над газоном: — А четвёртый куплет, — торжественно объявил Сатанеев, — я посвящаю той, ради кого зажигаются звёзды и гаснут реакторы! Той, чьё имя я шепчу в бессонные ночи! Кира Анатольевна, это для Вас! Иван рядом с ней напрягся, как струна. — Только посмей, — прошептал он неизвестно кому — то ли Сатанееву, то ли судьбе. Сатанеев ударил по струнам и запел с такой страстью, будто от этого исполнения зависела судьба мировой науки: — Я Вам принёс не просто серенаду, Я Вам принёс свою любовь в награду! За то, что Вы прекрасны, как мечта, За то, что Вы умны и доброта Струится из Ваших прекрасных глаз, Я всё отдам за Вас! За Вас! ЗА ВАС! Сатанеев допел четвёртый куплет. Голос его, и без того не идеальный, к концу песни окончательно съехал в неизвестную тональность, гитара жалобно дребезжала, а трансформатор рядом с ним уже не просто стрелял молниями, а ритмично пульсировал в такт его фальцету, создавая иллюзию дешёвой светомузыкальной установки. — Простите, если что не так, простите, если зря, — заливался Сатанеев, прижимая руку к сердцу и, кажется, начиная верить в собственную гениальность. — Я просто Вас люблю, ура! Ура! Ура! УРА-А-А! Последнее «ура» вышло таким пронзительным, что ворона, дремавшая после тяжёлого утра, камнем рухнула вниз, но в последний момент, метрах в двух от газона, ужас взял верх над гравитацией: птица раскрыла крылья и унеслась прочь с возмущённым, полным личного оскорбления карканьем. В кабинете на четвёртом этаже повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после грандиозного конфуза. Кира стояла у окна, скрестив руки на груди. Она смотрела вниз на Сатанеева, и её лицо было сложнее, чем уравнение с тремя неизвестными. Там смешалось всё: профессиональное раздражение руководителя, глубокая усталость от череды безумных понедельников, лёгкое, почти клиническое безумие от осознания, что это её реальность, и где-то глубоко-глубоко, на самом донышке души, предательски теплилась крошечная искорка умиления. Искра, которую Кира с яростью опытного борца пыталась в себе задавить. У неё это почти получалось. Иван стоял рядом. Он тоже смотрел вниз, но выражение его лица было куда более определённым и не терпящим двойных толкований. Это было выражение человека, который только что закончил самый сложный рабочий день в своей жизни, наконец-то добрался до дома, с наслаждением плюхнулся в любимое кресло, сделал глоток горячего чая с мятой... и в ту же секунду услышал, как за стеной соседи начали сверлить бетонную стену новым, особо мощным перфоратором. — Ну что, — сказал Иван. Голос его звучал пугающе ровно, как гудение высоковольтного провода. Настолько спокойно, что это спокойствие было страшнее любого нецензурного крика. — Я пошёл. Кира медленно повернулась от окна, отлепив ладони от предплечий, на которых, кажется, остались белые следы от пальцев. Иван уже засучивал рукава. Медленно, тщательно, с пугающей методичностью сапёра, обезвреживающего бомбу. Сначала левый, потом правый. Мягкая ткань его рубашки подворачивалась идеально ровными полосками, открывая сильные предплечья. — Вань, — голос Киры прозвучал мягко, но настойчиво. Она шагнула к нему, и её каблуки тихо стукнули по паркету. — Вниз, — не дожидаясь вопроса, чётко доложил маршрут Иван, не отвлекаясь от священнодействия с рукавами. — К Сатанееву. — А зачем? — Кира уже знала ответ, но ей нужно было выиграть время. И, если честно, ей нравилось смотреть, как он закипает. В этом было что-то первобытно-притягательное. — Разговаривать, — последовал краткий ответ. — А чего рукава-то засучиваешь? — она подошла почти вплотную, заглядывая ему в лицо. — Чтобы удобнее было разговаривать, — пояснил Иван всё тем же тоном человека, объясняющего прописные истины. — Руки не должны быть стеснены. Для жестикуляции. — Для какой такой жестикуляции? — уголки губ Киры дрогнули. Ей отчаянно хотелось сохранить серьёзное, осуждающее лицо, но рядом с Иваном это всегда было сложно. — Для выразительной, — Иван закончил с рукавами и теперь деловито разминал кисти, ритмично сжимая и разжимая пальцы в кулаки. — Чтобы Сатанеев лучше понимал суть моего сообщения. Чтобы оно дошло до него. До самых глубин его... креативного сознания. — Ваня, — Кира сделала ещё один шаг и оказалась вплотную к нему. Она мягко, но решительно положила обе ладони ему на грудь, прямо в центр рубашки. — Не надо. Пожалуйста. — Надо, Кира. — Он поднял взгляд на неё и в глубине его серых глаз горел ровный, холодный, праведный огонь жажды справедливости. — Ты только вдумайся. Он пел под окнами. В понедельник. В девять утра. Ты слышала этот четвёртый куплет? «Я просто Вас люблю, ура-ура-ура»? Это уже не серенада, Кира. Это психологическая диверсия. Атака с применением средств массового поражения слуха. — Я знаю, милый, я всё знаю, — голос Киры стал тихим и вкрадчивым, как мурлыканье сытой кошки. Она чуть надавила ладонями на его грудь, чувствуя, как под тканью напряжены мышцы. — Но убивать его прямо сейчас нельзя. У нас отчётность квартальная не закрыта. — Я не убивать, — упрямо мотнул головой Иван. — Я просто пойду и доходчиво объясню. Без членовредительства. — А кулаки зачем разминаешь, если без членовредительства? — Кира проследила взглядом за его руками. — Это нервное, — Иван аккуратно, но настойчиво убрал её руки со своей груди и снова шагнул к двери. — Кира, отойди от греха. Я мигом. Пять минут, и я как штык. Просто вобью в его голову простую мысль: серенады должны быть по расписанию и согласованию с администрацией. Желательно, не в понедельник утром. И не про «люблю-ура». И желательно, чтобы голос был, а не этот звук, как будто подшипник рассыпается. — Вань, постой, — Кира шагнула следом, но Иван уже почти достиг двери. Тогда она сделала то, что у неё получалось лучше всего — она просто скользнула вперёд и встала в дверном проёме, загораживая выход. И тут она чуть съехала вниз по косяку, приседая так, чтобы оказаться ниже Ивана. Теперь ей приходилось смотреть на него снизу вверх, широко распахнув глаза, и в этой позе было что-то одновременно трогательное и лукавое. Ивана словно током ударило. Он замер, забыв, что секунду назад рвался на подвиги. Всё его существо, только что настроенное на праведную месть, переключилось на совершенно другой канал восприятия. Кира смотрела на него снизу вверх — так, как смотрят только самые близкие, самые доверчивые люди. В её огромных глазах плескалась такая смесь нежности, лукавства и лёгкой мольбы, что у Ивана перехватило дыхание. Он вдруг остро, до мурашек, осознал, насколько она маленькая и хрупкая по сравнению с ним. Обычно каблуки скрадывали эту разницу, делая ее выше его роста, но сейчас, когда она присела, эта разница стала очевидной. Его поразило, как естественно она смотрится там, внизу, у его ног, — не униженно, не покорно, а... доверчиво. Как будто говоря: «Я здесь, я с тобой, я тебе верю, ты большой и сильный, ты защитишь». В груди у Ивана разлилось странное, почти забытое тепло. Захотелось немедленно наклониться, подхватить её на руки, прижать к себе и никуда не отпускать. Ни к Сатанееву, ни к чёрту, никуда. Захотелось заслонить её собой от всего мира — от дурацких серенад, от дурацкого понедельника, от дурацкой квартальной отчётности. Ревность, которая ещё минуту назад жгла его изнутри при каждом упоминании сатанеевского «люблю», вдруг трансформировалась во что-то иное. Это было не желание набить морду конкуренту, а острое, почти физическое ощущение собственности и ответственности. «Моё», — стучало в висках. — «Всё моё. Её взгляд, её улыбка, её руки. И никакой Сатанеев не имеет права даже смотреть в её сторону, не то что петь». Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Кулаки, только что сжатые для боя, непроизвольно разжались. Ему хотелось опуститься перед ней на колени, оказаться с ней на одном уровне, чтобы видеть эти глаза ещё ближе. Но он стоял, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент абсолютной, ничем не замутнённой близости. — Вань, послушай меня. Остановись на секундочку и просто послушай. — Её голос, тихий и вкрадчивый, проникал прямо в душу, минуя все защитные барьеры. — Если ты сейчас спустишься вниз с засученными рукавами и размятыми кулаками, Сатанеев, во-первых, умрёт от разрыва сердца прямо на газоне, и нам потом писать объяснительные. Во-вторых, весь цвет института, который глазеет в окна, увидит, как заместитель директора по науке гоняется за заместителем по административно-хозяйственной части с явно недружелюбными намерениями. В-третьих, наша незабвенная Нина Петровна уже навострила карандаш и строчит в свой тайный дневник наблюдений, и завтра этот эпос будет украшать собой все кулеры института. В-четвёртых... — В-четвёртых? — переспросил Иван. Голос его прозвучал хрипло, потому что думал он сейчас вовсе не о Нине Петровне. — В-четвёртых, — Кира сделала самое главное. Она подняла руки и взяла его лицо в свои ладони. Её пальцы, прохладные и нежные, коснулись его висков, большие пальцы легли на скулы, заставляя его опустить взгляд ещё ниже, прямо в её глаза. — Я прошу тебя остаться. Пожалуйста, останься со мной. Иван моргнул. Огонь в его глазах, который только что грозил перекинуться на всё здание, погас окончательно, утонув в тепле её ладоней и бездне её глаз. — Ты... просишь? — голос его наконец-то потерял всякую агрессивность и стал просто человеческим, немного удивлённым и очень тёплым. — Я очень тебя прошу, — подтвердила Кира, чуть поглаживая большими пальцами его скулы. Она говорила тихо, почти шёпотом, словно они были не в центре скандала, а наедине, в их собственном мире. — Останься. Не ходи никуда. Пожалей мои нервы, пусть Сатанеев живёт и здравствует. Он нам ещё пригодится, как подопытный для будущих экспериментов. — Для каких ещё экспериментов? — спросил Иван, уже почти не слушая себя. Его руки сами потянулись к её талии, пальцы легли на ткань платья, ощущая тепло её тела. — Ты хочешь его заколдовать? Превратить в жабу? — Нет, — улыбнулась Кира, и от этой улыбки у Ивана внутри всё перевернулось и встало на свои места. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. Прямо сейчас. А Сатанеев... ну пусть поёт. В конце концов, если хорошенько подумать, в этом даже есть что-то... милое. — Милое? — Иван попытался возмутиться, но вышло это вяло, потому что главным сейчас были не слова, а ощущение её ладоней на своих щеках. — Ты серьёзно называешь это милым? «Я просто Вас люблю, ура-ура-ура»? Это же катастрофа! Это оскорбление чувства прекрасного! И потом..., — он запнулся, но всё же договорил, чувствуя, что перед ней можно быть честным до конца: — Эта его строчка... «люблю». С чего он вообще взял, что имеет право так говорить? Под окнами? С такой интонацией? Да он вообще в курсе, что за это бывает? — Если закрыть глаза, — серьёзно глядя на него, ответила Кира, и в её глазах мелькнуло понимание истинной причины его гнева, — и представить, что это поёт не Сатанеев с его фальцетом, а, например, маленький уставший соловей, у которого лапка болит... то да. Мило. А про «люблю»..., — она чуть склонила голову набок, всё ещё глядя на него снизу вверх, — Вань, ты что, ревнуешь? К Сатанееву? — Я? — Иван попытался изобразить возмущение, но перед её доверчивым взглядом снизу это было невозможно. — К этому... с гитарой? Нет, конечно. Просто... просто это безобразие. Пусть идёт в филармонию, если ему так петь хочется или в оперу. Подальше отсюда. Подальше от наших окон. Подальше от тебя. — Подальше от твоей женщины? — тихо уточнила Кира, и в её голосе звучало такое тепло, что Иван окончательно растаял. Он посмотрел на неё долгим, бесконечно нежным взглядом. На то, как она доверчиво смотрит на него снизу вверх, чуть присев у двери. На её руки, всё ещё лежащие у него на лице. На её губы, тронутые лёгкой улыбкой. И его захлестнула такая волна любви и нежности, что на секунду стало трудно дышать. — Ты правда хочешь, чтобы я просто стоял тут и слушал, как этот... певец... распевает про любовь под твоими окнами? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злость, а та самая уязвимость, которую он позволял видеть только ей. — Я хочу, — она привстала на цыпочки, насколько позволяла её поза, и быстро, легко поцеловала его в уголок губ, — чтобы ты был здесь. Со мной. Вместе. А на Сатанеева нам с тобой... наплевать. Пусть поёт хоть до утра. Ты же знаешь, что моё сердце занято. И не Сатанеевым, между прочим. Она отняла одну руку от его лица, но только для того, чтобы переплести свои пальцы с его пальцами. Её ладонь мягко легла в его руку, всё ещё помнящую недавний кулак. Она не разжимала его пальцы силой, она просто ждала, глядя на него снизу вверх с таким доверием, от которого хотелось горы свернуть. Иван шумно выдохнул. Его плечи, только что напряжённые как струны, опустились. Ему вдруг отчаянно захотелось опуститься перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне, чтобы обнять её как следует. Но дверной проём не располагал к таким манёврам, поэтому он просто сжал её пальцы в ответ, бережно и крепко. — Ладно, — сдался он, и голос его наконец-то стал прежним, усталым, тёплым и чуть хрипловатым. — Уговорила, ведьма. Но если я услышу, что он снова затянул про любовь — не важно, какой куплет по счёту, — я спускаюсь. И ты меня не остановишь. — Договорились, — кивнула Кира, сияя. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Потому что он уже понял, что его любовные серенады здесь не котируются. Есть только один человек, чьи признания я готова слушать в любое время дня и ночи. И этот человек стоит сейчас передо мной. Она выпустила его руку, с явным сожалением покидая позицию у двери, подошла к окну и легко, без усилий, опустила тяжёлую раму. Стекло мягко закрылось, и какофония снизу превратилась в едва различимый, комариный писк. — Вот так, — Кира повернулась к нему. В лучах утреннего солнца, пробивающегося сквозь чистое стекло, её фигура казалась светящейся. — Так лучше? — Гораздо, — признался Иван, любуясь ею. — И знаешь... спасибо, что не дала мне опозориться. — А знаешь, за что тебя люблю? — Кира бесшумно подошла к нему. — За то, что ты готов защищать мою честь. Даже от безобидных сумасшедших с гитарами. Она обвила его шею руками, прижалась к нему. Иван тут же обнял её в ответ, крепко и надёжно, одной рукой обхватив за талию, другой — прижимая её голову к себе. И теперь, когда она была в его объятиях, разница в росте снова стала заметна, но они были одним целым. — Я серьёзно, — пробормотал он в её макушку. — Если бы он посмел... — Я знаю, — прошептала она куда-то в ткань его рубашки. — Ты мой рыцарь. Немного ревнивый, но это даже мило. — Я не ревнивый, — буркнул Иван без тени убеждённости. — Я принципиальный. — Конечно, милый, — улыбнулась она в его рубашку. — Самый принципиальный мужчина в мире. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, и тихо спросил: — А тот момент... когда ты присела у двери и смотрела на меня снизу вверх... ты специально? — Специально, — честно призналась Кира, глядя на него с той же доверчивой нежностью. — Я знаю, как на тебя это действует. — Убьёшь ты меня когда-нибудь, — выдохнул Иван, прижимая её к себе ещё крепче. — Сердце остановится прямо на месте. — Не остановится, — пообещала Кира. — Я прослежу. Они стояли обнявшись, покачиваясь в едва уловимом ритме, и за толстым стеклом старого здания уже почти не было слышно внешнего мира. Почти. Снизу, сквозь двойные рамы, прорвался приглушённый, полный надежды голос Сатанеева: — Это был четвёртый! А сейчас, специально для той, у кого самое доброе сердце в этом институте, — пятый куплет! «О, как я Вас люблю, моя богиня!» — продекламировал он, явно готовя гитару к новому бою. Кира медленно подняла голову. В её глазах плясали чертики, но сами глаза смотрели на Ивана с такой любовью, от которой хотелось жить вечно. — Вань, — сказала она серьёзно. — Если этот идиот начнёт пятый куплет и снова про любовь... я иду с тобой. Только чур гитару забираю себе. Буду по ней в институте скучать. — Вместе мы сила, — торжественно кивнул Иван, пряча улыбку в её волосах. — Но гитару не трогай. Она вещдок. Сдадим Нине Петровне в музей институтских курьёзов. Они улыбнулись друг другу, не размыкая объятий, и замерли в ожидании. В ожидании тишины или бури, которым было всё равно, потому что главное уже случилось — они были вместе. Пятый куплет, к их обоюдному (и тайному несчастью Сатанеева), так и не начался. Видимо, даже до его «креативного сознания» дошло, что закрытое окно и тишина сверху — это самый красноречивый ответ. Сначала гитара всхлипнула в последний раз и замолкла, а через пять минут мимо их кабинета, шурша подошвами по коридору, пронеслась взъерошенная тень. Сатанеев, прижимая к груди гитару, как любимое дитя, бормотал на бегу: — Чёрствые люди... Это я ничего не понимаю в любви? Я ещё вернусь! Любовь, она как весна — циклична! Иван с Кирой переглянулись и рассмеялись. Он чмокнул её в кончик носа, она шутливо шлёпнула его по плечу, и смех их смешался, заполнив кабинет теплом, которое не могли испортить никакие серенады.