Механизм для двоих

      Время шло, и началось лето — настоящее, жаркое, тёплое. То самое, когда дышится иначе, когда солнце не прячется за тучами, а заливает кабинеты густым медовым светом, от которого даже пыль в лабораториях кажется золотой. Тополиный пух, назло всем фильтрам и системам очистки, пробрался в холл и кружился там, словно пытаясь доказать, что природа сильнее любой бюрократии. Но если лето и принесло облегчение обычным сотрудникам, то для директора НУИНУ Киры Анатольевны Шемаханской оно стало началом того периода, который она про себя называла «сезоном административного безумия». Министерство, то самое, что дружно ушло в отпуск в конце мая, перед этим решило проявить чудовищную, неестественную для лета активность. Оно словно затаилось в тёплых кабинетах, чтобы в самый разгар жары обрушить на НУИНУ лавину бумаг, поручений и уточнений. Кира сходила с ума. Медленно, методично, с высоким профессионализмом, но это было именно оно. — Они что, там, на юге, лежа на пляже, решили вспомнить о нашем существовании? — простонала она, разбирая очередную партию корреспонденции, которую принёс взмыленный курьер. — Это не письма, Иван. Это зашифрованные послания из ада. Один запрос на уточнение коэффициента влажности для приборов в кабинете триста двенадцать потянул за собой три дополнительных согласования и кучу справок. Иван, сидевший напротив с чашкой остывшего кофе, только вздыхал. Он видел, как она устала. Круги под глазами стали темнее, плечи — напряжённее. Она перестала шутить, когда речь заходила о документах, и всё чаще задерживалась в кабинете до позднего вечера. Глядя на неё сейчас — как она сидит, склонившись над столом — Иван чувствовал, как в груди нарастает твёрдая, решительная тяжесть. Дольше тянуть нельзя. Она тонет в этой текучке, в этом безумном министерском «хочу», и он должен дать ей якорь, точку опоры. Должен сделать так, чтобы у неё появилось что-то, ради чего стоит отодвинуть эти бесконечные папки и просто выдохнуть. Он решился. Идея созрела не спонтанно, она вынашивалась месяцами, каждую ночь, когда он лежал рядом и смотрел на её спящее лицо, каждое утро, когда она, ещё сонная, тянулась к нему за чашкой кофе. Иван перестал спать по ночам, обдумывая детали, искал то самое кольцо, которое отражало бы её суть: редкое, благородное, с холодным блеском стали и тёплым внутренним светом. И он нашёл его. У старьёвщика, который «кое-что понимал в настоящих вещах». Простое платиновое кольцо с необычным камнем — александритом, меняющим цвет с изумрудно-зелёного на фиолетово-красный в зависимости от освещения. Как и она сама: зелёный — цвет спокойствия и уверенности, красный — цвет страсти и упрямства. Кольцо лежало в коробочке в его столе, перевязанное тонкой лентой, и ждало своего часа. Час, казалось, настал. Он подошёл к её кабинету в тот момент, когда она только что разобралась с очередным курьером и стояла у окна, глядя на раскалённый асфальт внизу. В кабинете было тихо, жарко, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь шторы, рисовали на её светлом платье полосатую тень. — Кира, — сказал Иван, входя и прикрывая за собой дверь. В руке у него не было привычной папки с документами. Он держался спокойно, но внутри всё сжалось в тугой узел. В левом внутреннем кармане пиджака, у самого сердца, лежала маленькая бархатная коробочка. Кольцо с александритом. Он носил его с собой уже три дня, всё никак не мог выбрать момент. Шемаханская обернулась от окна, и её лицо, только что усталое и напряжённое, смягчилось. — Вань? Что случилось? — насторожилась она. — Опять министерство? — Министерство подождёт, — сказал Киврин, подходя ближе. Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Я хотел поговорить с тобой… о нас. Кира удивлённо вскинула брови. Иван взял её за руки, чувствуя, как её пальцы, такие знакомые, такие родные, отвечают на его пожатие. В кабинете повисла тишина, наполненная только мерным тиканьем часов на её запястье и далёким гулом летнего дня за окном. — Кира Анатольевна Шемаханская, — начал он, и в его голосе появилась та самая торжественная хрипотца, от которой у неё всегда теплело внутри. — Я, конечно, не Сатанеев, серенады под окнами устраивать не умею, и с поэзией у меня… Договорить он не успел. Требовательный звонок разорвал тишину. Тот самый телефон — прямая линия с отделом внешних коммуникаций. Звук был резким, настойчивым, совершенно не соответствующим моменту. Кира вздрогнула и отстранилась, но Иван удержал её. — Не бери, — выдохнул он. — Пусть звонит. — Это служебный, — Кира уже смотрела на аппарат, стоящий на краю стола. Красная лампочка на нём мигала требовательно и нетерпеливо. — Могут быть важные звонки. — Важнее меня? — Иван попытался пошутить, но в глазах мелькнуло что-то похожее на ревность к чёртовой трубке, которая имела наглость звонить именно сейчас. — Невозможно, — серьёзно ответила Кира, коснувшись пальцами его щеки. — Но я должна. Она высвободилась из его объятий, подошла к столу и сняла трубку. — Шемаханская у аппарата, — сказала она, и её голос мгновенно приобрёл официальные нотки, хотя дыхание ещё не совсем выровнялось. Иван остался стоять, наблюдая за ней. Он любил смотреть на неё в такие моменты — когда она переключалась из режима «просто Кира» в режим «директор НУИНУ». Это происходило почти физически: расправлялись плечи, менялся взгляд, голос становился чуть ниже и увереннее. — Да, — говорила Кира в трубку. — Слушаю. Да, это я. — Кира Анатольевна, доброе утро. Беспокоит Сергей Викторович из отдела координации, — голос в трубке был официальным, чуть усталым, как у человека, который уже успел выпить три чашки кофе и прочитать сотню писем. — Есть разговор. Важный. — Слушаю. — В общем, ситуация такая. У нас на Востоке, в одном из филиалов, сложности с партнёрами. Вы знаете, наверное, что мы в прошлом году подписали соглашение о сотрудничестве с несколькими местными организациями? — Да, я в курсе, — Кира уже внутренне собиралась, как пружина. Такие звонки просто так не бывают. — Так вот, — продолжил голос, — связи налаживаются со скрипом. Там специфика, сами понимаете. Люди хотят видеть лицо, принимающее решения. Не бумажки, не отчёты, не согласования. Живого человека. С полномочиями. Пауза. — Мы хотим отправить вас, Кира Анатольевна. Вы — директор НУИНУ, у вас вес, у вас опыт, у вас характер. Если вы приедете и лично проведёте переговоры, всё сдвинется с мёртвой точки. Нужно наладить контакты, подписать несколько важных бумаг, показать, что мы заинтересованы. Понимаете? — Насколько срочно? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Вчера, — вздохнул Сергей Викторович. — Но если серьёзно — чем быстрее, тем лучше. Идеально — на этой неделе. Дней на десять, может, на две недели. Поселим вас хорошо, встретим, проводим, всё организуем. Вы только приезжайте и улыбайтесь и подписывайте. Возглавляет делегацию… — голос на секунду запнулся, будто проверяя бумаги, — Султан... Лично. Пауза. Иван видел, как меняется выражение её лица. Сначала — лёгкое недоумение. Потом — сосредоточенность. А затем произошло то, от чего у него внутри всё оборвалось.Кира побледнела. Не просто слегка, как несколько минут назад, а так, что краска схлынула с лица буквально за секунду. Даже губы, стали почти белыми. Она стояла неподвижно, сжимая трубку так, что побелели костяшки пальцев, и слушала. — Поняла, — сказала Кира ровно, и этот голос был ледяным, чужим, не её. — Я выезжаю вечером... Она положила трубку и несколько секунд просто смотрела на аппарат, будто ожидая, что тот заговорит снова. Потом медленно повернулась к Ивану. Он уже стоял рядом — мгновенно, бесшумно, забыв о том, что секунду назад находился в другом конце кабинета. Протянул руку, чтобы коснуться её, но на полпути замер. Потому что Кира смотрела на него так, будто видела впервые. Взгляд её был пустым, отстранённым, чужим. Ни следа того тепла, что было между ними минуту назад. Ни следа утренней нежности, смеха, долгого поцелуя. Лёд. Самый настоящий, арктический лёд, от которого у Ивана похолодело в груди. — Кира? — голос его дрогнул. — Что случилось? — Мне нужно ехать, — ответила она коротко и отвернулась. — Куда? — Иван не отступал. Тревога уже захлёстывала его с головой. — Кто звонил? — Из министерства, — Кира уже не смотрела на него. Она подошла к столу и начала доставать вещи. Делала всё механически, чётко, словно робот. — И что им нужно? — Иван подошёл ближе. Ему отчаянно хотелось коснуться её, развернуть к себе, заставить посмотреть в глаза. Но что-то останавливало. Что-то в её спине, в напряжённых плечах, в резких движениях говорило: не подходи. — Командировка, — бросила Кира через плечо. — На Восток. — Надолго? — Не знаю. — А цель? — Наладить связи, — голос её звучал глухо, безжизненно. — Там проблемы с партнёрами. Нужно личное присутствие первого лица. Установить контакт, провести переговоры, подписать соглашения. Последние слова она произнесла с такой интонацией, будто речь шла о вывозе мусора или мытье полов — рабочая задача, очередная. Ничего личного. Иван смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает знакомое чувство — только теперь это была не ревность и не страх. Это была растерянность, граничащая с отчаянием. Потому что женщина, стоящая перед ним, была Кирой. Его Кирой. Но в то же время — совершенно чужой. — Я поеду с тобой, — сказал он, хотя уже знал ответ. — Нет, — отрезала она, даже не обернувшись. — Кира, послушай… — Нет, Иван Степанович, — она сделала ударение на имени-отчестве, и это прозвучало как пощёчина. — Вы останетесь здесь. Кто-то должен руководить институтом, пока меня нет. Отчётность, проекты, Сатанеев — всё это требует контроля. Я доверяю вам. Это ваша работа. Каждое слово падало, как камень в холодную воду. «Иван Степанович». «Ваша работа». Ни намёка на то, что было между ними ещё десять минут назад. Иван стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось закричать, затрясти её, выбить из неё эту дурацкую броню. Но он знал Киру. Знал, что если она закрылась — значит, так надо. Значит, так легче. Значит, внутри неё сейчас происходит что-то, с чем она может справиться только так — спрятавшись за маской холодной деловой женщины. — Когда вылет? — спросил он, с трудом заставляя голос звучать ровно. — В семь. Вечерним рейсом. — Кира наконец-то повернулась. Она смотрела на Ивана спокойно, безразлично, будто он был одним из сотрудников, пришедших с отчётом. — Машину закажу сама, провожать не нужно. — Кира… — Всё, Иван Степанович, — она прошла мимо него к двери, даже не замедлив шага. — У вас много работы. У меня — тоже. Созвонимся, когда буду на месте. И вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, почти неслышным щелчком. Иван остался стоять посреди кабинета — одного, опустевшего, с двумя остывающими чашками кофе на столе и запахом её духов, ещё витающим в воздухе. «Что случилось? — билось в голове. — Что такого сказали из Москвы, что она превратилась в лёд?» Ответа не было. Была только закрытая дверь и тиканье часов на запястье — тех самых, что он подарил ей. Часов, которые она не сняла, часов, которые она унесла с собой. Иван подошёл к столу, взял её чашку — ещё чуть тёплую — и сжал в ладонях, будто пытаясь удержать уходящее тепло. Глупо, конечно. Безнадёжно. — Кира… — прошептал он в пустоту. — Что происходит? Он постоял с минуту, глядя на закрытую дверь, потом медленно достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку. Открыл. Александрит тускло блеснул в солнечном свете — зелёный, спокойный, но где-то в глубине камня уже затаился тот самый красный отсвет, который появлялся, когда свет менялся. Как и она. Он закрыл коробочку, сжал её в кулаке и убрал обратно в карман, ближе к сердцу. — Я всё равно поеду за тобой, Кира, — сказал он в пустоту кабинета. — Только ты об этом пока не знаешь. Он подошёл к её столу, провёл пальцами по стопке неразобранных бумаг, поправил чашку с остывшим кофе. Всё будет так, как она сказала: он останется в институте, но ровно настолько, чтобы подготовить всё к своему отсутствию. А потом — хоть на край света. Киврин вышел из кабинета, плотно закрыл за собой дверь и направился к себе, мысленно уже перебирая, кому можно поручить отчётность, а кого придётся подключить к проверке. В кармане пиджака тяжело лежала коробочка с кольцом, и это тепло, пусть и не переданное, грело его в дорогу. Когда Иван понял, что ему нужен билет на самолёт — и нужен срочно, сегодня, любой ценой, — он даже не раздумывал, к кому обращаться. Ковров и Брыль. Только они. Эти двое лучше всех в этом городе умели решать такие задачи. У них были свои инструменты: ноги, язык, связи, наработанные годами, и чутьё, которое не купишь ни за какие деньги. Если у кого-то и можно было достать билет, когда все кассы давно закрыты, а места расписаны на неделю вперёд — то только у Коврова с Брылём. Иван спустился к ним в отдел, объяснил коротко, без лишних деталей: «Надо. На Восток. Сегодня вечером». Они переглянулись — тем самым особым взглядом, когда слова уже не нужны, — и через полчаса уже тряслись по направлению к аэропорту. Вернулись они возбуждённые, раскрасневшиеся, с победным видом и заветным прямоугольником в руках. Не на вечерний, как хотелось Ивану, — на утренний. Семь ноль-пять. Последний билет на Восток, придержанный для своих. Протянули Ивану, даже не спросив, зачем ему это понадобилось, потому что видели — дело серьёзное, личное, и раз Иван Степанович просит — значит, надо. Иван сжал билет в пальцах, глядя на строчки с пунктом назначения — тем самым городом на Востоке, куда вечером улетит Кира, — и почувствовал, как внутри всё наконец-то встало на свои места. Он не ошибся, выбрав их. Ковров с Брылём справились. Как всегда. Как никто другой. Завтра он вылетает. Завтра он будет там, где она.

***

Киврин вернулся в квартиру Шемаханской уже в сумерках. Ключ, подаренный ей несколько месяцев назад с небрежным: «На случай, если забудешь что или решишь прибраться», — тяжело лежал в кармане. Он вошёл в тишину. В квартире царил лёгкий, но заметный беспорядок, который так не вязался с привычной педантичностью Киры. Ящик комода в прихожей был выдвинут, оттуда торчал край шарфа. В спальне царила настоящая буря: дверца шкафа распахнута, на кровати аккуратной, но лихорадочной стопкой лежали вещи — несколько блузок, строгие брюки, дорожный костюм. Видно было, что она собиралась очень быстро, механически, словно спасаясь от чего-то, а не готовясь к деловой поездке. Иван принялся за дело неспешно, с той спокойной основательностью, которая всегда успокаивала его самого. Он начал убирать, восстанавливая привычный Кире порядок, словно пытаясь вернуть в эти стены её тепло. Он аккуратно развесил на плечики пиджаки и блузы, которые она вытащила и, видимо, передумала брать. Его руки двигались плавно, возвращая вещи на их законные места. Закончив с тем, что лежало на виду, он открыл дверцу большого платяного шкафа, чтобы убрать последние вещи. Он замер. На плечиках, в самом дальнем углу шкафа, висело белое свадебное платье. Оно было скрыто чехлом из плотной, чуть пыльной ткани, но Иван узнал его сразу. Иван сглотнул. Пальцы его дрожали, когда он протянул руку, чтобы сдвинуть ткань чехла. Движение вышло резким, нервным, и пластик громко зашелестел в тишине комнаты. Он отдёрнул руку, словно обжёгся, и замер, прислушиваясь к собственному дыханию — слишком частому, слишком громкому. — Чёрт, — выдохнул он одними губами и, стиснув зубы, всё же сдёрнул чехол. Платье открылось взгляду. Оно было белым. Не кремовым, не слоновой кости, а ослепительно, почти болезненно белым, таким, что в полумраке спальни оно казалось источником холодного света. Шёлк, тончайший, струящийся, переливался при малейшем движении воздуха. Лиф был строгим, почти аскетичным, сдержанным — так, как любила Кира. А вот юбка... Юбка была невероятной. Она спадала тяжёлыми, плавными волнами, обещая при движении превратиться в водопад. На подоле, едва заметная, болталась пластиковая бирка магазина. Иван протянул руку, чтобы рассмотреть её, и пальцы снова дрогнули. Он поднёс бирку ближе к глазам. Цена, напечатанная мелким шрифтом, была такой, что даже он мысленно присвистнул. Рядом висела другая бирка — фирменная, с выцветшими от времени золотыми буквами. Он повертел её в пальцах. Буквы стёрлись почти до неузнаваемости, но дату производства он разглядел. Пять лет назад. Пять лет это платье висело здесь, в углу шкафа, прижатое зимними вещами. — Пять лет, — прошептал Иван, и голос его сорвался. — Пять лет, Кира. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он представил, как она покупала его. Одна? Или с кем-то? Представил, как она стояла перед зеркалом в примерочной, рассматривая себя в этом платье — гордая, красивая, счастливая. А потом... Что случилось потом? Почему она не надела его? Руки его начали дрожать сильнее. Он вдруг почувствовал острую, почти физическую потребность прикоснуться к этому платью, ощутить ткань, понять, что оно реально, что оно здесь, что оно ждало. Он достал платье из шкафа. Движения его были нервными, порывистыми. Он схватил его за плечики, дёрнул к себе, и тяжёлая юбка выскользнула из шкафа, едва не упав на пол. Он подхватил её свободной рукой, прижал к себе, чувствуя, как шёлк холодит пальцы. Плечики жалобно скрипнули, и Иван замер, боясь, что сейчас порвёт эту драгоценную ткань. Он выдохнул, медленно, шумно, и поднял платье выше, держа его перед собой на вытянутых руках. Оно казалось невесомым и одновременно тяжёлым, как воспоминание. Свет от уличного фонаря, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, скользнул по шёлку, и ткань вспыхнула серебристым сиянием. Иван смотрел на него, и перед глазами вставала Кира. Кира в этом платье. Как она идёт к нему по проходу, как улыбается, как смотрит своими глазами, которые меняют цвет, как александрит в коробочке, зажатой сейчас в кармане его пиджака. Он резко, почти грубо, перехватил платье одной рукой, а другой судорожно полез в карман. Пальцы нащупали бархатную коробочку, сжали её так, что хрустнул картон. Он вытащил её, открыл дрожащими пальцами. Крышка откинулась, и александрит блеснул в полумраке — тускло, тревожно, зелёный отсвет сменился глубоким, кроваво-красным. Иван переводил взгляд с кольца на платье, с платья на кольцо. Дыхание его стало рваным, прерывистым. Он чувствовал, как внутри всё кипит — боль, злость, отчаяние, любовь. Такая огромная, что не помещалась в груди. — Зачем? — прошептал он в пустоту комнаты. — Зачем ты купила его, если не надела? Кому оно нужно было? Голос его дрогнул и сорвался на хрип. Он прижал платье к себе, смяв тонкий шёлк, и уткнулся лицом в прохладную ткань. Пахло от него пылью, долгим хранением и чем-то неуловимо кириным — тем самым, чем пахли её волосы, её подушка, её кожа. — Дурак, — выдохнул он в шёлк. — Дурак, что ждал.... дурак, что не сделал этого раньше. Он стоял так несколько секунд, сжимая платье в объятиях, а потом вдруг резко выпрямился, развернулся и, держа платье перед собой, направился к зеркалу на дверце шкафа. Он поднял платье, приложил его к себе, глядя на отражение. Огромное белое облако шёлка на фоне его тёмного пиджака, его жёстких плеч, его побелевшего лица. Это было неправильно. Это было нелепо, но он смотрел и не мог отвести взгляд. — Вот как бы оно на тебе смотрелось, — прошептал он. — Вот как бы ты в нём была. Он вдруг представил её рядом. Не в отражении, а живую. Представил, как она стоит здесь, в этой комнате, в этом платье, и смотрит на него своими глазами — испуганно, виновато, с надеждой. Представил, как протягивает ей руку, как открывает коробочку... Он зажмурился, с силой, почти до боли, и сделал глубокий вдох. Когда он открыл глаза, платье в его руках дрожало — потому что дрожали его руки. Он аккуратно, бережно, как самую дорогую реликвию, снова повесил его на плечики. Пальцы его дрожали так сильно, что он дважды промахивался мимо крючка в шкафу, и плечики противно звенели металлом. Наконец, платье оказалось на месте. Он хотел надеть чехол обратно, но руки не слушались. Полиэтиленовая ткань запуталась, зашуршала, и Иван, с тихим, сдавленным рычанием, отдёрнул руку. — Не надо, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Не надо его прятать. Он оставил платье открытым, чтобы оно висело в шкафу, белое пятно в полумраке, напоминание. А сам отошёл к окну, сжимая в кулаке бархатную коробочку с кольцом. В комнате было тихо. Только его дыхание — всё ещё слишком частое, слишком громкое — нарушало эту тишину. Он стоял, глядя в тёмное окно, и видел там не улицу, не ночной город, а её лицо в тот момент, когда она услышала по телефону имя. Она побледнела так, как он не видел никогда, она стала белой, как это платье. Он резко развернулся, бросил взгляд на шкаф, на открытую дверцу, на белое пятно платья, на выдвинутые ящики комода, которые так и не закрыл. Киврин захлопнул дверцу шкафа резким, почти агрессивным движением, так что жалобно звякнули плечики внутри. Потом так же резко задвинул ящик комода, поправил край шарфа, который выбивался, зачем-то одёрнул край скатерти на столике в прихожей. Движения его были лихорадочными, нервными, он хватался за вещи, поправлял их, переставлял, словно пытаясь навести порядок не в квартире, а у себя в голове. Часодей замер посреди комнаты, оглядываясь. Всё было на месте. Всё было так, как любила Кира. Кроме одного — её здесь не было. Иван провёл рукой по лицу, с силой, до красноты, растёр щёки, лоб, словно пытаясь стереть с себя следы этой лихорадки. В прихожей он задержался, взял с тумбочки её запасной ключ — тот самый, которым открыл дверь, — и несколько секунд сжимал его в кулаке, чувствуя, как металл врезается в ладонь. Он вышел из квартиры, тихо, почти неслышно закрыв за собой дверь. В лифте он прислонился к стене, закрыл глаза и нащупал в кармане коробочку с кольцом. Она была там. И завтра утром она будет с ним в самолёте.

***

Самолёт коснулся взлётной полосы с лёгким толчком, и Кира открыла глаза. За иллюминатором было совсем не то, что она ожидала увидеть на Востоке. Ни песков, ни палящего солнца, ни экзотической растительности — обычный российский аэропорт, серое небо, мокрый от недавнего дождя асфальт. — Добро пожаловать, — объявил командир экипажа. — Температура за бортом плюс двадцать пять, идёт дождь. Кира усмехнулась про себя. Восток, значит. Холодный, дождливый, совсем не сказочный. Что ж, по крайней мере, гардероб она подобрала правильно — вместо лёгких платьев взяла сдержанные деловые костюмы и плащ. Она прошла паспортный контроль, получила багаж и направилась к выходу в зону встречи. Сердце билось ровно, спокойно — режим «директор НУИНУ» включился автоматически. Сейчас её встретят, отвезут в гостиницу, завтра начнутся переговоры. Рабочие будни, ничего личного. Она толкнула стеклянную дверь и вышла в зал прилёта и замерла, потому что встречал её не просто водитель с табличкой. В центре зала, сияя белоснежной рубашкой и дорогим пиджаком, стоял он. Султан. Настоящий, собственной персоной — с хищным разворотом бровей, с насмешливым прищуром чёрных глаз, с той самой улыбкой, от которой когда-то, много лет назад, у неё перехватывало дыхание. Султан, король Востока, человек, который мог всё. И который когда-то хотел жениться на ней. Рядом с ним застыла целая делегация — помощники, секретари, охранники. Кто-то держал огромный букет роз — алых, тяжёлых, с бархатными лепестками. Кира внутренне собралась в тугой узел. Лицо её не дрогнуло. — Кира, — Султан шагнул к ней, раскинув руки для объятий. Голос его — низкий, бархатный, с лёгкой восточной хрипотцой — разнёсся по залу, привлекая внимание. — Сколько лет, сколько зим! Ну здравствуй, красавица. Он хотел обнять её, но Кира сделала незаметное движение — чуть отстранилась, подставив для рукопожатия только руку. Холодную, неподвижную, официальную. — Здравствуйте, — сказала она ровно. — Приятно видеть, что министерство подошло к вопросу встречи с размахом. Но, честно говоря, я ожидала водителя, не нужно было утруждаться. Султан замер на мгновение. Его люди переглянулись, но он быстро справился — усмехнулся, убрал руки, принял её игру. — Для тебя, Кира, я готов утруждаться всегда, — сказал он с той же бархатной интонацией. — Помнишь, как раньше говорил? «Для Шемаханской — всё, что угодно, хоть звезду с неба». — Я помню многое, — Кира взяла букет, который ей сунули в руки, и тут же, не глядя, передала его одному из помощников. — Держите, пожалуйста. У меня аллергия на сильные запахи. Особенно в самолёте голова разболелась. Помощник растерянно замер с цветами. Султан наблюдал за ней с непроницаемым лицом, но в глазах мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли досада. — Ты не меняешься, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Всё такая же колючая. — Я меняюсь, — Кира поправила сумку на плече. — Просто вы давно меня не видели. Лет пять, кажется? — Шесть, — поправил он мгновенно. — Шесть лет, два месяца и... четырнадцать дней. Но кто считает? Она подняла на него взгляд — холодный, спокойный, как вода в горном озере. — Вы, судя по всему. Очень трепетно. Но давайте ближе к делу. Где машина? Я хотела бы заехать в гостиницу, принять душ и отдохнуть с дороги. Завтра тяжёлый день. — Завтра? — переспросил Султан. — Кира, ты вообще представляешь, куда попала? Здесь так не работают. Здесь сначала — ужин, разговоры, чай, снова разговоры, и только потом, если звёзды сойдутся — дела. — Я представляю, куда попала, — отрезала Кира, направляясь к выходу. Она шла так, будто точно знала дорогу — прямая спина, чёткий шаг, ни тени сомнения. — Поэтому и говорю: завтра. Сегодня я устала и хочу в гостиницу, одна, без сопровождающих. Султан догнал её в два шага, поравнялся, заглянул в лицо. — Кира, — голос его стал тише, серьёзнее. — Мы не виделись шесть лет. Ты даже не хочешь спросить, как я жил всё это время? — А я знаю, — она бросила на него быстрый взгляд. — Женились, развелись, снова женились. Дети есть, здоровье в порядке. Я читаю новости.... иногда. Он хмыкнул — не то удивлённо, не то обиженно. — Значит, следила? — Следила? — Кира остановилась и посмотрела на него в упор. — Боже упаси. Просто вы — фигура публичная. Ваше лицо мелькает в лентах чаще, чем хотелось бы. От этого не спрятаться. — А ты? — спросил он вдруг. — Ты как? Замуж не вышла? Кира замерла на секунду. В голове мелькнуло лицо Ивана — его глаза, его улыбка, его руки. Но она тут же спрятала это глубоко внутрь. — Не ваше дело, — ответила она ледяным тоном. — Где машина? Султан вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Кивнул одному из помощников, и тот мгновенно растворился в толпе, а через минуту к выходу подали машину. Кира села внутрь, Султан — следом, устроившись на соседнем сиденье с видом человека, который привык, что его общество — подарок. — Я провожу тебя до гостиницы, — сказал он, заметив её вопросительный взгляд. — Это минимум вежливости. — Это излишне, — отрезала Кира, глядя в окно. — Возможно, — согласился он. — Но я всё равно провожу. Машина плавно тронулась, и несколько минут они ехали в молчании. Кира смотрела на проплывающие за окном улицы — обычный город, ничего восточного, кроме названия. Султан смотрел на неё. — Помнишь, — вдруг сказал он тихо, — как ты рассказывала мне сказки? Кира вздрогнула. Всего на мгновение — но он заметил. — Было дело, — ответила она, не поворачивая головы. — Это было лучшее время в моей жизни, — продолжал Султан, будто не слыша холода в её голосе. — Ты сидела на веранде, пила чай с мятой и рассказывала... про царей, про волшебников, про любовь. А я слушал. И думал: вот она, моя царица. — Вы женились на другой, — напомнила Кира ровно. — Я сделал ошибку, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность. — Самую глупую ошибку в жизни. Я думал, что мне нужна покорная жена, которая будет сидеть дома и растить детей. А ты... ты никогда не была покорной. Ты была огнём. Я испугался. И выбрал воду. Тихую, спокойную, пресную. — И как? — Кира наконец повернулась к нему. — Вода оправдала ожидания? — Вода утекла, — криво усмехнулся Султан. — Дважды. Кира ничего не ответила. Отвернулась к окну, наблюдая, как город медленно сменяется пригородом. — Я не за этим приехала, Султан, — сказала она после долгой паузы. — Я здесь по работе. Наладить связи между вашими и нашими структурами. Подписать соглашения. Всё. Ничего личного. — А если я не хочу просто подписывать соглашения? — спросил он тихо. — Если я хочу поговорить? Вспомнить? Попросить прощения? — Прощения? — Кира усмехнулась, и усмешка вышла жёсткой. — За что? За то, что не женились? Если бы я вышла за вас тогда, я бы сейчас сидела в золотой клетке и пила чай с мятой, вспоминая, каково это — принимать решения. Я бы никогда не стала директором, никогда бы не построила то, что построила. Я должна сказать вам спасибо. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты не простила, — сказал он наконец. — Мне нечего прощать, — Кира пожала плечами. — Всё, что было — было давно и неправда. Я живу настоящим. — И кто он? — спросил Султан вдруг. — Тот, кто согрел тебя? Потому что такой лёд, как сейчас, просто так не появляется. Если женщина так замерзает — значит, ей есть с чем сравнивать. Значит, есть кто-то, кто греет. Кира замерла. Сердце пропустило удар. Но лицо осталось непроницаемым. — Вы слишком много фантазируете, — сказала она ровно. — Я просто устала с дороги и хочу в душ. Всё остальное — завтра. Машина остановилась у входа в гостиницу — современное здание из стекла и бетона, никакой восточной экзотики. Кира вышла, даже не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Султан вышел следом, взял её за локоть — легко, но настойчиво. — Кира, — сказал он тихо. — Я понимаю, что ты здесь по работе, но дай мне один вечер. Просто поужинать, поговорить. Без документов, без официальщины. Как раньше.... Шемаханская посмотрела на его руку, потом ему в глаза. — Уберите руку, — сказала она тоном, не терпящим возражений. Султан отпустил. — Завтра, — сказала Кира, беря сумку из багажника. — В десять утра будет встреча — приходите. А сегодня — нет. Сегодня я хочу побыть одна. Она развернулась и пошла к входу в гостиницу — прямая, как струна, холодная, как льдинка. Султан смотрел ей вслед долго, очень долго. Потом усмехнулся своим мыслям, сел в машину и захлопнул дверь. — Во дворец, — бросил он водителю. — И подготовьте мне всё досье по переговорам. К утру. Машина уехала. А Кира, войдя в номер, первым делом сбросила туфли, села на кровать и закрыла лицо руками. — Ваня, — прошептала она в пустоту. — Что я здесь делаю? Но ответа не было. Только шум дождя за окном и гул чужого города.