Механизм для двоих

      Ночь опустилась на НУИНУ тяжелым, вязким одеялом. Институтский коридор за окнами мастерской опустел, только дежурные лампы тускло мерцали сквозь матовое стекло, отбрасывая на пол длинные, расплывчатые тени. Где-то на верхних этажах лениво гудела вентиляция, и этот монотонный звук лишь подчеркивал тишину. Киврин сидел на табурете уже час, а может, два — он потерял счет времени. Дубовая пластинка грелась в кармане, отдавая ровное, спокойное тепло. Брыль задремал в углу на продавленном кресле, подложив под голову свернутую рогожу. Ковров негромко перебирал инструменты, протирал их ветошью, проверял заточку — ритуал, успокаивающий и привычный. — Иван Степанович, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Вы бы домой шли. Поздно уже. Киврин поднял голову. Взгляд его был уже не таким мутным, как час назад, но в нем все еще читалась глубокая, выматывающая усталость. — Не хочу домой, — ответил он. — Там… пусто и тихо. И думать не о чем, кроме как об этом всем. Ковров кивнул, не настаивая. Отложил стамеску, взял другую. — Тогда посидите еще. Он не ответил, но вдруг понял, что ему страшно. Не за себя — за завтрашнее утро, когда Вероника снова войдет в его кабинет с улыбкой и термосом, а он снова не сможет сказать «нет». — Виктор Петрович, — сказал он тихо. — А если я завтра не смогу отказаться? Ковров обернулся. Посмотрел на него долгим, спокойным взглядом. — Сможете, — сказал он. — Не сразу, не с первого слова, не с первой минуты, но сможете. Потому что теперь вы знаете. — Знаю, — эхом повторил Киврин. — Но это знание… оно не помогает. Я все равно слышу ее голос и думаю: «Она же добрая. Она же заботится. Может, я все придумал?» — А вы не думайте, — Ковров отложил инструменты и повернулся к нему всем корпусом. — Вы просто вспомните, Иван Степанович, как вам было хорошо до ее приезда. До этого чая. До этих «забот». Вспомните утро понедельника....вы пили кофе в буфете, читали бумаги, спорили с Сатанеевым о плане закупок. Вы злились, уставали, не высыпались — но вы были собой. Киврин закрыл глаза. Понедельник. Утро. Кофе в буфете — отвратительный, перестоявший, но горячий. Сатанеев, который пытался протолкнуть дополнительный бюджет на «хозяйственные нужды». Кира, которая мелькнула в коридоре, кивнула сухо и скрылась в своем кабинете: обычный день, обычная рутина. — Я был собой, — сказал он тихо. — А сейчас я даже не знаю, кто я. — Сейчас вы — человек, который начал выздоравливать, — твердо сказал Ковров. — Это всегда больно. Всегда страшно. И всегда хочется обратно — в туман, где ничего не болит и ни за что не надо отвечать. Но вы не пьете этот чай уже почти сутки. И голова у вас яснее, чем днем, и мысли уже не вязнут. Это и есть вы, Иван Степанович. Не тот, кто пьет и молчит, а тот, кто сидит здесь и борется. Киврин молчал долго, а потом кивнул. — Ну вот, — сказал Ковров, и в голосе его впервые за вечер проскользнуло что-то похожее на одобрение. — А говорите, не сможете. — Это только сейчас, — выдохнул Киврин. — Завтра она придет лично. — Завтра будет завтра, — отрезал Ковров. — А сегодня вы чай не выпили. И уже легли спать — мысленно. Потому что домой вам действительно пора. Он поднялся, подошел к вешалке, снял с крючка пальто Киврина — старое, потертое, с вытертым воротником. — Идите, Иван Степанович. Выспитесь, а завтра утром, до работы, заходите. Мы с Фомой будем на месте. Киврин взял пальто, надел его медленно, будто сомневаясь. На пороге обернулся. — Виктор Петрович, — сказал он. — А вы правда верите, что у нас получится? Ковров не ответил сразу. Он снял очки, протер их, водрузил обратно — жест, который Киврин уже начал узнавать. — Иван Степанович, — сказал он наконец. — Я сорок лет работаю с деревом. Оно не умеет врать. Если ветка жива — она даст почки, даже если вокруг нее кора черная и обугленная. Я вижу: вы живы. Значит, получится. Киврин кивнул и вышел в коридор. Он шел по пустому институту медленно, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова все еще гудела, но уже не той тяжелой, сдавливающей болью, что мучила его днем. Мысли — да, они все еще путались, цеплялись друг за друга, но уже не тонули в вязкой вате. Он мог думать. Мог вспоминать. Мог анализировать. И чем яснее становилась голова, тем сильнее сжималось сердце. Кира. Он вспомнил, как она вошла в кабинет. Как замерла на пороге. Как смотрела на него — не на Веронику, не на их позорную близость, а именно на него. В ее глазах тогда не было гнева. Была пустота. Та самая пустота, которая страшнее любого крика. Он тогда не понял. Сидел, позволяя чужой руке гладить себя по голове, и смотрел на нее сквозь чайный туман, как сквозь толстое, мутное стекло. А сейчас, вспоминая это, чувствовал, как внутри закипает стыд — горячий, обжигающий, почти невыносимый. Он дошел до выхода, приложил пропуск к турникету. Дежурный вахтер взглянул на него с удивлением: — Иван Степанович? А вы поздно сегодня. Всего доброго. — Всего доброго, — ответил Киврин и вышел в ночь. Воздух на улице был холодным, резким. Он постоял на крыльце, глядя на темные окна института. Где-то там, на третьем этаже, все еще горел свет. Он знал, чей это кабинет. Что он мог ей сказать? «Прости, я был не в себе»? «Я не знаю, что на меня нашло»? «Эта женщина поит меня какой-то дрянью, но я только сейчас это понял»? Все это звучало жалко, фальшиво, как оправдания, которые он сам бы не принял. Он постоял еще какое-то время и пошел к остановке. Завтра. Завтра он скажет ей все в глаза, если, конечно, у него хватит смелости.

***

      Утром в четверг Киврин пришел в институт за час до начала рабочего дня. Он почти не спал — ворочался, смотрел в потолок, думал. Но странное дело: головной боли не было. Впервые за три дня он проснулся без ощущения, что череп набит мокрой ватой. Он зашел в опустевший вестибюль, кивнул удивленному вахтеру и, не заходя в свой кабинет, спустился в цокольный этаж. Мастерская волшебной древесины уже работала. Из-под двери пробивался теплый желтый свет, слышались негромкие голоса — Ковров и Брыль о чем-то спорили. Киврин прислушался. — …я тебе говорю, это полынь, но не простая, а болотная. Смотри на цвет — зеленый с синевой, это только у болотной, когда она в определенной фазе собрана. — А я тебе говорю — там не одна полынь. Тяжелое что-то, маслянистое. Корень? Или, может, гриб? — Гриб не дал бы такой ясности. Он муть вызывает, а тут — чистота. Сознание отключает, а мысли будто бы проясняет. Это не гриб, это… Ковров замолчал, потому что дверь приоткрылась и в мастерскую заглянул Киврин. — Иван Степанович! — Брыль аж подскочил на табурете. — А мы уж думали, вы позже придете. Вы как? Голова? Спали? — Здравствуйте, — Киврин переступил порог. — Голова… нормально, не болит. — Ну, слава тебе, — выдохнул Брыль. — А мы тут состав определяем. Вероника Петровна, видать, серьезно к делу подошла. Не просто травки заваривает, а целую композицию. Он развернул холстину, под которой лежала та самая кружка. При дневном свете налет в трещинке выглядел еще отчетливее — темно-зеленый, маслянистый, с едва заметным синеватым отливом. — Болотная полынь, — сказал Ковров, показывая на кружку. — Это я опознал. Растет в сырых низинах, в народе ее «забвенной» зовут. Не ядовитая в чистом виде, но если заваривать с определенными добавками… память отшибает напрочь. А человек думает, что это он просто успокоился. — И что же с ней делать? — спросил Киврин. — С ней — ничего, — Ковров покачал головой. — Это не мы травили, а вот вам — надо выводить. Он достал из шкатулки уже знакомую пластинку мореного дуба, но на этот раз не одну. — Вот, — сказал он, раскладывая на верстаке несколько образцов. — Дуб — для памяти. Ясень — для ясности мысли. Береза — для обновления. И липа, — он положил рядом светлую, почти белую пластинку, — липа для сердца, чтобы не болело. Киврин смотрел на эти кусочки дерева, такие разные, такие живые, и чувствовал, как к горлу подступает ком. — Я не знаю, как вас благодарить, — сказал он глухо. — А вы не благодарите, — повторил вчерашнее Брыль. — Вы лучше скажите: к директору сегодня пойдете? Киврин замер. Пальцы его машинально сжали пластинку липы. — Пойду, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас она, наверное, еще не пришла и потом, у меня проверка с утра. — Проверка подождет, — жестко сказал Ковров. — А она — может и не подождать. Вы позавчера видели, в каком она состоянии? Видел. И не мог забыть. — Знаю, — ответил Киврин. — Но я должен прийти к ней не с пустыми руками. Не с оправданиями. Я должен прийти — и сказать правду, всю.... как есть. — Тогда идите, — Ковров кивнул на дверь. — Только пластинки с собой возьмите. Дуб и липу, чтообы помнили. Киврин спрятал деревянные пластинки во внутренний карман пиджака — туда же, где вчера лежала дубовая, туда же, где теперь не лежал заблокированный контакт Вероники, расправил плечи. — Спасибо, — сказал он еще раз. — Я вечером зайду. — Заходите, — кивнул Брыль. — Мы тут будем. Он вышел из мастерской и поднялся на первый этаж. Институт постепенно просыпался — появились первые сотрудники, зажужжали кофейные автоматы, зашаркали шаги по коридорам. Обычное утро. Обычный день. У дверей своего кабинета Киврин замедлил шаг. Что-то было не так. Он прислушался — из-за двери доносился голос. Женский. Он толкнул дверь. Вероника Петровна сидела в кресле для посетителей, элегантно закинув ногу на ногу, и листала какой-то журнал. Увидев его, она поднялась с улыбкой — той самой, ласковой, заботливой, от которой у него теперь сводило скулы. — Ваня! А я уже заждалась. Ты так рано пришел, я думала, не застану. Я принесла чай, — она кивнула на термос, стоящий на краю его стола. — Свежий, утром заварила. Садись, выпей, у тебя вид усталый. Киврин медленно закрыл за собой дверь. — Вероника, — сказал он. Голос его звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Спасибо, но чай я пить не буду. Улыбка на ее лице дрогнула, но не исчезла. — Почему? Тебе же помогал вчера. Ты сам говорил, что голова прошла. — Голова прошла, — согласился Киврин. — А потом перестала соображать совсем. Я на совещании забыл, о чем говорил. При всех. — Это переутомление, — мягко сказала Вероника, делая шаг к нему. — Стресс, Ваня. Ты слишком много на себя берешь. Чай как раз помогает снять это напряжение. Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча. Киврин отступил на шаг. — Не надо, — сказал он. — Я не хочу. Вероника замерла. В ее глазах мелькнуло что-то — не боль, не обида. Удивление. И быстрое, профессиональное переключение. — Ваня, что случилось? — голос ее стал тише, проникновеннее. — Ты на меня сердишься? Но я же просто хотела помочь, ты был такой разбитый, Кира Анатольевна на тебя кричала, я думала… — Кира на меня не кричала, — перебил Киврин. — Кира вообще ничего не сказала. Она просто смотрела и.... и ушла. — Вот видишь, — Вероника покачала головой с сочувственным вздохом. — Она даже не попыталась понять. А я — пытаюсь. Я всегда пыталась, Ваня. Ты забыл? В Москве, когда у тебя был провал в диссертации, кто сидел с тобой до утра? Кто находил ошибки в расчетах? Кто говорил, что ты справишься? Она говорила тихо, вкрадчиво, и каждое слово ложилось в ту самую выемку, которую она же и выдолбила в его душе. Киврин молчал. Пальцы в кармане сжимали липовую пластинку — гладкую, теплую, живую. — Я помню, — сказал он наконец. — Я все помню. И диссертацию, и ошибки, и ночи напролет, но тогда, в Москве, ты не поила меня чаем с болотной полынью. Вероника замерла. Лицо ее на секунду стало совершенно бесстрастным — маска слетела, и под ней оказалось что-то холодное, расчетливое, чужое. — Что ты сказал? — переспросила она тихо. — Болотная полынь, — повторил Киврин. — «Забвенная», кажется, так ее называют в народе. С синеватым отливом. Маслянистый налет на стенках кружки. Я вчера не знал — сегодня знаю. Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом вдруг улыбнулась — совершенно другой улыбкой, не ласковой, не заботливой. Холодной. Оценивающей. — Кто тебе сказал? — спросила она. — Эти двое из подвала? Столяры-волшебники? Киврин промолчал. — Зря ты с ними связался, Ваня, — вздохнула Вероника, качая головой. — Они ничего не понимают. Дерево — это прошлое, а я предлагала тебе будущее, чистый лист. Ты же сам хотел начать сначала. — Я не хотел начинать сначала, — сказал Киврин. — Я хотел, чтобы меня оставили в покое. — Тебя никто не оставляет в покое, — жестко сказала Вероника. — Твоя директриса пилит тебя каждый день. Сатанеев точит зуб. А эти двое… они просто используют тебя в своей игре против Москвы. Ты для них — пешка. — Может быть, — Киврин посмотрел ей прямо в глаза. — Но они не травят меня. Вероника помолчала. Потом аккуратно, почти не касаясь, собрала со стола термос. — Жаль, — сказала она негромко. — Мне казалось, мы могли бы… впрочем, неважно. Она направилась к двери. На пороге обернулась. — Ты уверен, что хочешь остаться здесь, Ваня? В этом институте, где тебя никто не ценит? С этой женщиной, которая скорее умрет, чем скажет тебе доброе слово? Киврин не ответил. Он стоял у своего стола, сжимая в кармане липовую пластинку, и молчал. Вероника пожала плечами и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. В кабинете повисла тишина. Киврин медленно опустился в кресло и понял, что у него дрожат руки, но не от страха — от облегчения. Он сказал «нет». Он сказал это вслух. Ей в лицо. В кармане тихо, успокаивающе гудела липа. За окном начиналось серое, весеннее утро. Где-то на третьем этаже, в кабинете директора, зажегся свет — значит, Кира уже пришла. Киврин глубоко вздохнул, поднялся и направился к двери — теперь или никогда. Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался гулом в груди, и Киврин вдруг с удивительной ясностью осознал, что даже защиту диссертации он не запомнил так детально, как эту дорогу. Свет ламп, стыки плитки и собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое. Липа в кармане грела бок. Дуб тяжело лежал у сердца. Он не знал, что скажет. Полгода работы в институте под ее началом, десятки совещаний, сотни рабочих часов — и ни одно из них не готовило его к разговору, в котором слова значат больше, чем смыслы, которые в них вкладываешь. Где каждое «прости» — камень на собственные лопатки, каждое «я был не в себе» — жалкая попытка сбросить вину на отраву, а не на собственную слабость. Она не примет оправданий. Он бы и сам не принял. У двери приемной он остановился. Ольга подняла голову от бумаг, и в ее взгляде мелькнуло что-то — удивление, надежда, испуг. Она открыла рот, чтобы доложить, но Киврин покачал головой. — Я сам, — сказал он тихо. Ольга кивнула и опустила глаза. Дверь кабинета директора была темной, тяжелой, с едва заметными следами магии, въевшимися в древесину. Шемаханская поставила защиту, едва заняв кресло, и с тех пор только усилила. Киврин знал: эта дверь не подпустит никого, кого Кира не захочет видеть. Он поднял руку и постучал — тишина. Секунда. Две. Пять. — Чего? — голос из-за двери звучал резко, отрывисто, как удар хлыста. Киврин вошел. Кира стояла у окна, спиной к двери. Она даже не обернулась на звук шагов — только плечи напряглись, обозначая, что она слышала, что знает, кто вошел, и что не желает этого визита. — Я не подписывала приказ, если ты за этим, — сказала она в стекло. — Свободен. — Я не за этим, — ответил Киврин. Он закрыл за собой дверь. Повернул ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине отчетливо, как выстрел. Кира резко обернулась. — Ты что делаешь? — Закрываю дверь, — сказал он. — Чтобы никто не вошел. — Я не давала тебе права закрывать дверь в моем кабинете, — голос ее зазвенел, как натянутая струна. — Открой сейчас же. Иван Степанович не шелохнулся. — Открой дверь, Киврин! Я сказала. Часодей смотрел на нее. Бледная, под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. Она не спала эту ночь — он видел. И злость ее была не холодной, не стальной, а горячей, рваной, едва сдерживаемой. Такая злость бывает не от ненависти. Такая злость бывает от боли, которую нечем заглушить. — Нет, — сказал он. Шемаханская шагнула к нему — резко, стремительно, чуть не сбив по пути стул. — Ты будешь мне указывать в моем кабинете? Ты, который вчера при всех позволял себя гладить по головке? Который пил чаек и делал вид, что ничего не происходит? Который смотрел на меня пустыми глазами и не мог выдавить ни слова? Каждое слово вонзалось, как игла. Он не отводил взгляда. — Да, — сказал он. — Я. Кира замерла в шаге от него. Дышала часто, прерывисто. Руки сжались в кулаки. — Ты… — голос ее сорвался. — Ты хоть понимаешь, каково мне было? Когда она стояла над тобой, касалась тебя, а ты сидел как восковой? Когда все смотрели — комиссия, Сатанеев, твои сотрудники — и видели, что заместитель директора не может связать двух слов, а какая-то московская проверяющая вытирает ему сопли? — Понимаю, — тихо сказал он. — Нет, не понимаешь! — выкрикнула ведьма. — Ты не понимаешь, потому что ты ничего не видел! Ты был в своем мире, тебе было хорошо, тебе было спокойно, тебя утешали и жалели! А я смотрела на это и не могла ничего сделать, потому что мы даже не… потому что я не имею права… Она осеклась, отвернулась. Опять к окну, опять спиной. — Я не имею права требовать с тебя что-то, — договорила Кира тише. — Мы только начали. Мы не сказали никому. А эта твоя… бывшая… приезжает и ведет себя так, будто у нее на тебя пожизненная лицензия. Киврин смотрел на ее напряженную спину, на пальцы, вцепившиеся в подоконник. — Она мне не бывшая, — сказал он. — Так, эпизод в молодости. Короткий. Давний. — А ведет она себя не как эпизод, — глухо ответила Кира. — Она ведет себя как женщина, которая вернулась за своим. Он молчал. Потому что она была права. — Кира, — начал он. — Уйди, — сказала она в стекло. — Просто уйди. Я не могу на тебя смотреть. Иван не ушел. Он стоял посреди кабинета, смотрел на ее напряженную спину, на руки, вцепившиеся в подоконник, на то, как она сдерживает себя, чтобы не развернуться и не ударить его. — Я не уйду, — сказал он. — Я сказала: уйди. — А я сказал: не уйду. Она резко обернулась. Глаза ее горели — не слезами, яростью. — Ты оглох? Я тебя выгоняю — вон из моего кабинета. Немедленно!!! — Нет. — Киврин! — Нет, Кира. Она сделала шаг к нему, будто собиралась вытолкать его силой, но он не двинулся с места. — Ты не имеешь права здесь оставаться! — голос ее сорвался на крик. — Мы даже не… у нас ничего толком не началось! Мы только попробовали! Один разговор по душам, один вечер, когда ты решился меня поцеловать — и всё! У нас нет истории, Киврин! У нас нет прошлого, которое можно спасать! У нас есть только то, что ты разрушил, даже не успев построить! — Я не разрушал, — сказал он. — Я был отравлен и я не знал, а теперь знаю. — Какая разница, знал ты или нет?! — Шемаханская почти кричала, и в голосе ее звенели слезы, которые она отказывалась проливать. — Результат один! Ты сидел, а она тебя гладила! Ты пил ее чай и говорил ей спасибо! Ты смотрел на меня и не видел! — Я вижу, — сказал он тихо. — Сейчас вижу. Кира замерла. Смотрела на него — тяжело, испытующе, будто проверяла, не лжет ли. — Видишь что? — Тебя, — ответил он. — Твою злость, твою боль... То, что ты не спала всю ночь, то, что ты до сих пор не подписала этот проклятый приказ, хотя Сатанеев уже, наверное, стер телефон Ольге. То, что ты выгоняешь меня, но не потому, что ненавидишь, а потому, что боишься снова поверить. Она молчала. Губы ее дрожали. — Я и не верила, — сказала она тихо. — Я только согласилась попробовать. Ты меня уговаривал..., говорил, что это не служебный роман, что ты серьезно, что я тебе не безразлична. Я боялась, тянула, сомневалась. А потом подумала: а почему нет? Он хороший человек: умный, честный. Мне с ним спокойно. Ведьма перевела дыхание. — И вот оно, мое «спокойно». Сидит в кресле, с открытым ртом, и позволяет московской стерве себя по головке гладить! — Я не заслуживаю твоего доверия, — сказал Иван. — Я знаю... я только начал его зарабатывать — и сразу потерял. Может быть, навсегда. Кира молчала. — Но я пришел не просить, — продолжал он. — Я пришел сказать: я знаю, что натворил. Я знаю, кем был эти дни. И я больше никогда не буду им. Не потому, что обещаю, а потому что я не пил этот чай уже сутки, и голова у меня ясная, и я впервые за три дня понимаю, что говорю и кому говорю. — И что ты говоришь? — спросила она тихо, почти беззвучно. — Я говорю: прости меня. Не за вчера — за то, что я оказался слабее, чем ты думала. За то, что подвел тебя в первый же серьезный момент. За то, что ты, рискнув, получила не того, на кого рассчитывала. Ведьма смотрела на него. Слезы наконец хлынули — она не плакала, она просто перестала их сдерживать. Они текли по щекам, падали на блузку, а она даже не замечала. — Ты не понимаешь, — сказала она шепотом. — Ты не понимаешь, как мне было страшно.... Не за институт, не за проверку, не за себя. За нас. За то, чего мы даже назвать не успели. Я смотрела на тебя и видела, что тебя там нет. Что есть оболочка, которая двигается, говорит, даже отвечает на вопросы, но тебя — нет. И я не знала, вернешься ты или останешься там, в этом тумане, с ней, навсегда, а спрашивать не имела права, потому что мы только… потому что я не жена тебе, не невеста, даже не девушка с официальным статусом. Я просто директор, которая по глупости разрешила себе влюбиться в своего зама. — Вернулся, — сказал Киврин. — Я здесь. Она всхлипнула — один раз, коротко, и тут же закусила губу, запрещая себе эту слабость. — Это ничего не меняет, — сказала она. — Ты вернулся сегодня, а завтра она придет с новым термосом, и ты снова выпьешь, потому что ты слабый, Киврин! — Не придет, — сказал он. — Я ей сказал.... утром, в кабинете. Сказал, что чай пить не буду. Кира подняла на него глаза — красные, опухшие, совершенно беззащитные. — Правда? — Правда. — И что она? — Она сказала: «Жаль». И ушла. Кира смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг отвернулась и уставилась в окно, будто там, за стеклом, происходило что-то невероятно важное. — Я не могу простить тебя прямо сейчас, — сказала она глухо. — Не могу сделать вид, что ничего не было. Я злюсь на тебя так, что готова провалиться сквозь землю. — Я знаю, — сказал он. — И я имею право злиться. — Имеешь. — И я не обязана тебя прощать. Мы даже не в тех отношениях, чтобы я была обязана. — Не обязана. — И вообще, — голос ее дрогнул, — ты мне всю жизнь испортил, между прочим. Я была спокойным, уравновешенным директором, у которого не было никаких личных проблем на работе. А теперь я не сплю, не ем и ненавижу московских проверяющих, которые имеют наглость приезжать и напоминать тебе, что ты целовал не меня, а ее, двадцать лет назад. Иван Степанович молчал. Слова застряли в горле. — А ты даже не замечал, — продолжала она, все еще глядя в окно. — Ты ходил мимо, кивал, докладывал, отчитывался, спорил о бюджете — и ни разу, ни разу не дал мне понять, что смотришь на меня иначе, чем на остальных. — Я замечал, — сказал он хрипло. — Я просто не верил, что у меня есть шанс. Ты — директор. Красивая, умная, сильная. А я — вечный заместитель. Кира медленно повернулась к нему. Лицо ее было мокрым от слез, и она больше не пыталась их скрывать. — Дурак, — сказала она тихо. — Какой же ты дурак, Иван Степанович. — Знаю, — ответил он. Она смотрела на него. Он — на нее. В коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные. Сатанеев, наверное. Или кто-то из комиссии. Шаги приближались к двери, замерли на пороге приемной. Киврин не обернулся. Кира не отвела взгляда. — Там приказ лежит, — сказала она вдруг. — На столе... до сих пор не подписала. Сатанеев звонил три раза. — Я знаю, — сказал Киврин. — Мне сказали. — Я думала, что подпишу, — призналась Кира. — Позавчера, когда ушла от тебя. Думала: пусть забирает эти полномочия, пусть делает что хочет, мне всё равно. А потом села в кресло и поняла: не могу. Не потому что институт жалко. Потому что если я подпишу — значит, признаю, что ты не вернешься. — Вернулся, — повторил он. — Я здесь. — Да, — сказала Кира. — Вижу. Шаги за дверью затихли — человек ушел, не решившись постучать. Или передумал. Или просто ждал. Кира посмотрела на дверь, потом снова на него. — У тебя проверка через час, — сказала она уже ровнее, хотя голос все еще дрожал. — Иди готовься. — Я не пойду на проверку, — ответил он. — Пока мы не договорим. — Мы уже договорили. — Нет, — он покачал головой. — Ты сказала, что злишься, что не можешь простить, что я дурак, но ты не сказала, чтобы я ушел. Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. — Ты дурак? Я сказала. Несколько раз. — Сказала, — согласился он. — А я не послушался. Шемаханская фыркнула — не то усмешка, не то всхлип. — Ты всегда был упрямым ослом. — Всегда, — кивнул он. — Только раньше я направлял это упрямство на отчеты и бюджеты, а теперь — на тебя. Шемаханская молчала. Смотрела на него, и злость в ее глазах постепенно, очень медленно, сменялась чем-то другим. Не прощением. Нет, до прощения было еще далеко. Но, может быть, готовностью допустить, что оно когда-нибудь станет возможным. — Посиди со мной, — сказала она вдруг. — Просто посиди. Я устала. Он не ответил, просто подошел ближе и сел на стул у ее стола — не напротив, как на совещаниях, а сбоку, рядом. Кира опустилась в свое кресло. Посмотрела на приказ о делегировании полномочий, взяла его в руки, помедлила — и.... порвала. За окном разгоралось серое осеннее утро. В коридоре снова послышались шаги — на этот раз легкие, быстрые, и стихли у двери приемной. — Кира Анатольевна, — раздался голос Ольги из динамика селектора. — Аполлон Митрофанович спрашивает, когда вы освободитесь. Кира переглянулась с Кивриным. В уголках ее губ дрогнуло что-то, очень отдаленно напоминающее улыбку. — Передайте Аполлону Митрофановичу, — сказала она в динамик, — что я занята. И буду занята еще минимум час или два. И вообще, пусть придет вечером. — Поняла, — сдерживая ликование, ответила Ольга. — Передам. Динамик погас. В кабинете снова стало тихо. — Вечером он придет с новым козырем, — сказал Киврин. — Пусть приходит, — пожала плечами Кира. — Я тоже не вчера директором стала. — Кира, — сказал Ваня. — М? — Я все еще здесь. Она посмотрела на него, устало, спокойно, без прежней злости. — Я вижу, — сказала она. — Пока не выгнала же. — А выгонишь? — Не знаю, — честно ответила она. — Посмотрим. Он кивнул. Устраиваться поудобнее на стуле не стал — так и сидел на краешке, готовый в любой момент быть изгнанным, но его не изгоняли. Пока Кира просто сидела рядом, смотрела в окно и молчала. И это молчание не было тягостным — оно было тем самым, которое он помнил. Тишиной двоих, которым не обязательно говорить, чтобы быть рядом. Прошло пять минут или десять. Киврин перестал считать. Кира сидела неподвижно, глядя на серое небо за стеклом. Руки ее, сцепленные в замок на столе, медленно расслабились. Дыхание стало ровнее. Он смотрел на ее профиль — острый, четкий, как вырезанный из мореного дуба. На тени под глазами, которые выдавали бессонную ночь. На тонкую складку у губ, которая появлялась, когда она слишком долго сдерживала себя. — Кира, — сказал он тихо. Она не ответила, но чуть повернула голову — знакомый жест, означающий «я слушаю». — Можно я тебя обниму? Она замерла. Медленно, очень медленно повернулась к нему. В глазах ее мелькнуло что-то — не гнев, не боль, а растерянность. Будто он спросил на иностранном языке, которого она не знала. — Что? — переспросила Шемаханская. — Я хочу тебя обнять, — повторил он. — Можно? Кира смотрела на него долго. Очень долго. Потом вдруг усмехнулась — горько, устало. — Ты.... сейчас спрашиваешь разрешения? — Сейчас спрашиваю, — ответил он. — Потому что не хочу, чтобы ты думала, будто я беру то, что ты не готова дать. Она молчала. Губы ее дрожали. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не знаю, готова я или нет. — Тогда я подожду, — сказал он. И остался сидеть на стуле, на краешке, не приближаясь. Кира смотрела на него. На его руки, сжимающие колени. На его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, с трехдневной щетиной, которую он забыл сбрить. На очки, сидящие криво, потому что он их уронил и не успел поправить дужку. Она смотрела на него — и вдруг поняла, что никогда не видела его таким. Не собранным, не корректным, не «при параде», а настоящим, уставшим, сломленным и все еще стоящим перед ней, потому что он обещал не уходить. — Дурак, — сказала Кира шепотом. — Какой же ты дурак. И сама шагнула к нему. Она опустилась на стул рядом — не в свое директорское кресло, а на такой же жесткий стул для посетителей, придвинутый вплотную. Посмотрела на него — в упор, не отводя глаз. — Ну, — сказала она. — Чего застыл? Иван поднял руку медленно, будто боялся спугнуть дикого зверя. Коснулся ее плеча — сначала кончиками пальцев, потом всей ладонью. Чувствуя, как она вздрогнула, но не отшатнулась...... И обнял. Не порывисто, не жадно — осторожно, бережно, как обнимают самое хрупкое, самое ценное, что есть в жизни. Одной рукой — за плечи, другой — прижимая ее голову к своей груди. Она уткнулась лицом в его пиджак, в мятый лацкан, пахнущий вчерашним институтским воздухом и чуть-чуть — деревом, дубом и липой, которые лежали у него в кармане. — Прости меня, — сказал он в ее волосы. — За всё прости. Она не ответила. Кира просто плакала — беззвучно, уткнувшись ему в грудь, содрогаясь от беззвучных рыданий, которые копились в нее эту бесконечную ночь, которую она провела одна, глядя в темное окно и думая, что все только началось — и уже кончилось. Он гладил ее по спине, по растрепавшимся волосам, по плечам, которые наконец-то перестали быть напряженными, готовыми к обороне. — Я здесь, — повторял он. — Я здесь. Больше никуда не уйду. — Врешь, — всхлипнула она. — Не теперь. Она подняла голову. Посмотрела на него красными, опухшими глазами, с потеками туши, с мокрыми дорожками на щеках. — Ты обещаешь? — Обещаю. Ведьма смотрела на него долго, потом уткнулась ему в грудь снова. — Я тебе не верю, — сказала Кира глухо. — Но хочу поверить. — Это уже начало, — ответил он. За окном ветер разгонял.тучи. Серое небо светлело, наливалось бледной, прозрачной голубизной. Первые лучи солнца прорезались сквозь стекло, легли на стол, на разбросанные бумаги, на порванный приказ. Кира вздрогнула, почувствовав тепло на затылке. — Солнце, — сказала она удивленно. — Да, — ответил Киврин, не разжимая объятий. — Солнце. В кабинете Сатанеев ждал ответа и не дождался, Вероника Петровна перебирала свои записи и думала, что делать дальше. В мастерской волшебной древесины Ковров отложил инструмент и прислушался к чему-то, слышному только ему. — Кажется, прорастает, — сказал он. — Что прорастает? — не понял Брыль. — Да так, — Ковров надел очки. — Вяз у главного корпуса... почки набухают. Брыль посмотрел на него, потом на дверь, потом снова на напарника. — Ага, — сказал он. — Значит, не зря старались. И полез за чайником — за своим, вишнево-мятным, безо всякой полыни. А в кабинете директора НУИНУ, прижимая к себе женщину, которую любил, сидел Иван Степанович Киврин. Он не знал, что будет дальше. Не знал, простит ли она его когда-нибудь по-настоящему. Не знал, останутся ли они вместе или этот удар окажется сильнее их только начавшихся отношений. Он знал только одно: сейчас она здесь, в его руках, дышит, плачет, живая. И этого было достаточно. — Кира, — сказал он тихо. — М? — отозвалась она, не поднимая головы. — Я тебя люблю. Она замерла. Потом медленно подняла лицо, посмотрела на него — в упор, не отводя глаз. — Ты мог сказать это раньше, — сказала она. — Мог, — согласился он. — Но сказал сейчас. Она смотрела на него долго. Потом вдруг улыбнулась — слабо, неуверенно, впервые за этот бесконечный, мучительный разговор. — Лучше поздно, чем никогда, — сказала она. — Я постараюсь, чтобы больше не было поздно, — ответил он. Она кивнула и снова уткнулась ему в грудь. Он обнял ее крепче. За окном светило солнце. В институте начинался новый день.