Механизм для двоих

      Они просидели так, обнявшись, еще какое-то время, пока солнце окончательно не пробило серую пелену и не залило кабинет ярким, почти весенним светом. Кира первой отстранилась, провела ладонями по лицу, размазывая остатки слез, и посмотрела на Ивана Степановича покрасневшими, но уже спокойными глазами. — На кого я похожа? — спросила она с хрипотцой. — На самую красивую женщину в НУИНУ, — серьезно ответил Киврин.Она фыркнула, но в уголках губ дрогнула тень улыбки. — Врешь. Но спасибо. Ладно, иди. Мне нужно… привести себя в порядок. И тебе советую. — Она критически оглядела его мятый пиджак и кривые очки. — А то Сатанеев решит, что я тебя пытала всю ночь. Киврин поправил очки, встал. В кармане привычно грели деревянные пластинки. — Я вечером зайду? — спросил он, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала неуверенность не отравленного, а просто влюбленного человека. — Зайди, — коротко кивнула Кира. — Поговорим. Он понял: «поговорим» — не приговор, а обещание. Киврин поднялся, поправил пиджак, но вместо того чтобы направиться к двери, замер в нерешительности. — Ты идешь? — спросил он. Кира вздохнула, бросила взгляд в маленькое зеркальце на стене. — Иду. Но сначала..., — она быстро провела расческой по волосам, подкрасила губы, убрала следы слез с лица. — Надо привести себя в порядок. Нас там проверка ждет, — Кира усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — И Сатанеев... он наверняка уже внизу ошивается, у входа в зал заседаний. Ждет, когда мы выйдем. Киврин смотрел на эти обычные женские движения и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она не выгоняет его. Она идет рядом. — Пусть ждет, — сказал он. — Мы придем вместе. Кира замерла на мгновение, посмотрела на него через зеркало — долгим, изучающим взглядом. — Вместе? — повторила она тихо, пробуя слово на вкус. Потом резко развернулась. — Пошли. Кира подошла к двери, повернула ключ. Замок щелкнул громко, отчетливо, будто отрезал что-то — их прежнюю жизнь, где они прятались, сомневались, боялись. Шемаханская толкнула дверь и вышла в приемную. Ольга, увидев их вдвоем, подавилась воздухом и сделала вид, что очень занята бумагами, но краем глаза следила за каждым движением. Кира прошла мимо секретарши, даже не взглянув в ее сторону, и Киврин последовал за ней. — Сатанеев внизу? — коротко спросила Кира на ходу. — Да, Кира Анатольевна, — выдохнула Ольга. — И Вероника Петровна с ним. И комиссия уже почти в сборе. Они... они ждут. Кира хмыкнула, но ничего не ответила. Они вышли в коридор и направились к лестнице. В институте уже вовсю кипела жизнь — сотрудники сновали с папками, кто-то здоровался, кто-то делал вид, что не замечает, но все, абсолютно все косились на них. Директор и ее зам, идущие рядом. Не официально, как на совещание, а близко, почти касаясь друг друга плечами. Киврин ловил эти взгляды и вдруг понял, что ему всё равно — пусть смотрят. Они подошли к лестнице. Внизу уже собралась почти вся комиссия — человек семь, не считая сотрудников института. Кто-то стоял у входа в зал заседаний, кто-то курил в углу (несмотря на запрет), кто-то просто переминался с ноги на ногу в ожидании. Над всеми возвышалась массивная фигура Сатанеева, который раздавал указания направо и налево с видом человека, чувствующего себя здесь главным. Чуть поодаль, опираясь на перила, стояла Вероника Петровна — идеально одетая, с безупречным макияжем, с папкой в руках. Она явно ждала и ждала именно их. Кира ступила на первую ступеньку... и вдруг почувствовала, как чья-то рука мягко, но уверенно касается ее локтя. Она замерла. Весь мир будто остановился на секунду. Кира медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на него. Это был не просто шок. Это был шок в квадрате, в кубе.... в десятой степени. Глаза Киры Анатольевны Шемаханской, директора НУИНУ, женщины, которую ничем нельзя было удивить, которая видала всякое за свои годы, — эти глаза расширились до невозможных пределов. Зрачки дрогнули и, кажется, на мгновение исчезли вовсе, оставив только изумрудную зелень радужки, в которой плескалось такое изумление, будто перед ней не Иван Степанович Киврин, ее тихий, корректный заместитель, а как минимум пришелец из другой галактики, материализовавшийся прямо на лестнице НУИНУ. Брови взлетели так высоко, что, казалось, готовы были покинуть пределы лба и отправиться в самостоятельное путешествие. Рот приоткрылся — самую малость, но для Киры, которая всегда держала лицо, это было равносильно крику. Она моргнула. Раз. Два.Три. Киврин не исчез. Его рука по-прежнему лежала на ее локте: теплая, спокойная. — Ты..., — выдохнула Кира одними губами. Голос ее прозвучал так, будто его пропустили через мясорубку — хрипло, сипло, совершенно не по-директорски. Она никогда в жизни не говорила таким тоном. Никогда. — Ты что..., — Кира сглотнула, попыталась собраться, но слова не складывались. — Ты... это... рука... Ведьма уставилась на его пальцы, сжимающие ее локоть, с таким выражением, будто это были не пальцы, а ядовитые змеи, которые вот-вот впрыснут свой яд. — Это что? — спросила она наконец, осилив целых два слова. — Локоть, — спокойно ответил Киврин. — Твой локоть и я его держу. — Я вижу, что ты его держишь! — прошипела Кира, обретая наконец дар речи, но вместе с ним и способность злиться. — Я не слепая! Я спрашиваю — зачем?! — Затем, — так же спокойно ответил он. — Что значит «затем»?! — голос начал набирать высоту, хотя она отчаянно пыталась его сдерживать. — Ты сошел с ума?! Там люди! Там комиссия! Там Сатанеев! Там... — Шемаханская запнулась, сглотнула, снова посмотрела на его руку. — Там она! — Вижу, — кивнул Киврин, бросив беглый взгляд вниз. — Все на месте... нас не хватает... — И ты... ты..., — Кира перевела дыхание, пытаясь успокоиться, но это было бесполезно. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты меня компрометируешь! Ты подрываешь мой авторитет! Ты... — Я тебя люблю, — перебил он. Кира открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Из горла вырвался какой-то странный звук — не то всхлип, не то смешок, не то попытка закашляться. Она смотрела на него круглыми глазами, и в них плескалось такое смятение, будто мир перевернулся с ног на голову, а она забыла выучить новые правила. — Ты... — выдохнула она беспомощно. — Ты... дурак. — Знаю, — улыбнулся он. — Нет, ты не просто дурак, — Кира наконец обрела способность двигаться и дернула рукой, пытаясь высвободить локоть. — Ты клинический идиот! Ты безответственный безумец! Ты... Отпусти немедленно! — Не отпущу. — Иван! — Кира. — Я сказала — отпусти! — она дернулась сильнее, но он держал крепко. Не больно, но так, что высвободиться было невозможно без полноценной борьбы, которую она не могла себе позволить на виду у всей комиссии. — Ты с ума сошел? — прошипела она, косясь вниз, где уже начали замечать их странную заминку. — Нас видят! Все видят! — Пусть видят. — Ты..., — Кира задохнулась от возмущения. — Ты понимаешь, что сейчас будет? Сатанеев это запомнит на годы! Он будет шутить до самой пенсии! А комиссия... они же в Москву доложат! Что директор института дозволяет заместителю держать себя за локоть на лестнице! — Позволяет, — поправил Киврин. — Не дозволяет, а позволяет. Разница есть. — Какая, к черту, разница?! — Такая, — он чуть наклонился к ней, понижая голос. — Позволяет — значит, ты согласна. А я хочу, чтобы все знали: ты согласна... со мной. Кира замерла. Смотрела на него в упор, и в глазах ее бушевала буря — гнев, растерянность, изумление и где-то глубоко-глубоко что-то теплое, что она отчаянно пыталась затолкать обратно. Она привыкла контролировать всё. Свою жизнь, свой институт, свои чувства. А он взял и сломал этот контроль одним движением — простым, ясным, не оставляющим пространства для маневра. — Ты..., — начала ведьма и осеклась, потому что горло перехватило. Никогда. Ни разу в жизни, ни один мужчина не делал ничего подобного. Никто не брал ее за руку при всех, никто не заявлял на нее права так открыто, так бесстыдно, так... так прекрасно. Она не знала, что это может быть — прекрасно. Она думала, что будет стыдно, неловко, унизительно, а вместо этого... вместо этого хотелось плакать. От счастья. — Дурак, — выдохнула Шемаханская уже совсем другим тоном — беспомощным, почти счастливым. — Ты просто невероятный дурак. — Я знаю, — повторил он. — Ты уже говорила. — И еще сто раз скажу! — Говори сколько хочешь. Только давай спускаться? А то комиссия заждалась. И, если честно, я боюсь, как бы ты на своих каблуках не упала. Он кивнул на ее туфли — изящные, на высокой шпильке, совершенно убийственные, но безумно красивые. Кира проследила за его взглядом и фыркнула. Фыркнула — и вдруг почувствовала, как к глазам подступают слезы. Совершенно неуместные, невозможные, директорские слезы. — Я на этих каблуках десять лет хожу, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ни разу не упала. — Значит, пришло время для страховки, — невозмутимо ответил Киврин. — Первый раз — оно всегда страшно. — Ты..., — Кира не нашла слов и просто покачала головой. — Ладно, веди уже, раз взялся. И они начали спускаться. Вдвоем. Ступенька за ступенькой. А внизу, у входа в зал заседаний, происходило нечто невообразимое. Первым их заметил молодой человек из комиссии — фамилии его никто не запомнил, потому что он был здесь впервые и вообще числился на подхвате. Он стоял с чашкой кофе, разговаривал с коллегой и вдруг замер на полуслове. Чашка дрогнула в его руке, кофе плеснулся через край, обжигая пальцы, но молодой человек даже не заметил. — Вы... вы это видите? — выдавил он осипшим голосом. Коллега проследил за его взглядом — и подавился воздухом. — Глазам своим не верю, — просипел он. За ними обернулись другие и началось. Члены комиссии — люди солидные, видавшие виды, привыкшие к любым неожиданностям в проверяемых учреждениях — застывали один за другим, будто пораженные парализующим заклинанием. Председатель комиссии, пожилая женщина с идеальной осанкой и лицом, выражающим перманентное неодобрение, — та самая, которая подписывала акты проверок еще при прошлом министре, — эта женщина открыла рот и забыла его закрыть. Очки сползли на нос, но она не обратила внимания. Она смотрела на лестницу, и в глазах ее, видавших всякое, плескалось такое изумление, будто она увидела, как памятник Ленину сошел с постамента и пошел в магазин за хлебом. — Господи..., — выдохнула она совершенно нецензурно для своего статуса. — Это что же такое? Ее заместитель, мужчина лет пятидесяти с брюшком и цепким взглядом опытного бюрократа, выронил папку с документами. Бумаги веером разлетелись по полу, но он даже не нагнулся. Стоял столбом и смотрел. — Мария Семеновна, — прошептал он осипшим голосом, — вы только посмотрите... Они же... они же вместе... — Я вижу, — отрезала председатель, но голос ее дрожал. — Я не слепая. Третий член комиссии, молодой, но уже успевший заматереть в проверках, поперхнулся кофе и закашлялся так, что чуть не задохнулся. Его соседка машинально хлопала его по спине, но сама смотрела не на него, а на лестницу, и глаза ее становились все круглее и круглее. — Ничего себе, — выдохнула она. — Вот это поворот. Я такого даже в кино не видела. — Тише ты! — шикнул на нее коллега, прокашлявшись. — Услышат же! — А пусть слышат! — отмахнулась она. — Ты посмотри на них! Она — директор, железная леди, гроза подчиненных! А он — заместитель, тихоня, который за эти три дня вообще толком ни слова не сказал! Идут под ручку! По лестнице! При всех! — Может, у них там совещание было? — неуверенно предположил кто-то сзади. — Совещание? — женщина фыркнула так выразительно, что ее услышали даже на верхней площадке. — Ты на лица их посмотри! Какое, к черту, совещание?! Это, милый мой, не совещание, это... Она не договорила, потому что председатель обернулась и метнула в нее такой взгляд, что та мгновенно уткнулась в свои бумаги, делая вид, что очень занята. Но взгляды — эти взгляды были красноречивее любых слов. Все члены комиссии, все до единого, смотрели на лестницу и по мере того как пара спускалась, выражение их лиц менялось. Сначала был просто шок: остановившийся, замороженный, неверящий. Потом к шоку примешалось любопытство — острое, почти неприличное. Потом — неловкость. Потому что они понимали, что пялиться неприлично, но отвести взгляд было выше их сил. Потом — восхищение. Да, именно восхищение. Потому что эта пара — директор и ее заместитель, идущие вместе по лестнице института, — выглядели так величественно, так правильно, что даже видавшая виды председатель комиссии почувствовала, как у нее защипало в глазах. — Красиво идут, — сказала она вдруг тихо, почти про себя. — Что, простите? — переспросил заместитель, не веря своим ушам. — Красиво, говорю, — повторила председатель, и в голосе ее, против обыкновения, не было сарказма. — Редко такое увидишь. Чтобы люди так... вместе были. Не напоказ, а по-настоящему. Заместитель посмотрел на нее удивленно, потом снова на лестницу — и вдруг понял, что она права. Кира и Киврин спускались медленно, будто специально давая всем возможность рассмотреть их, привыкнуть к этой новой реальности. Она — прямая, гордая, с холодным взглядом, которым окидывала собравшихся. Он — чуть позади, но рука его по-прежнему лежала на ее локте. И в этом жесте читалось не обладание, а что-то другое — защита, поддержка, право быть рядом. На середине лестницы Кира вдруг чуть повернула голову и посмотрела на него. Всего на секунду. Но в этом взгляде, который перехватили десятки глаз, было столько... столько всего, что у видавшей виды председательницы комиссии перехватило дыхание. — Маш, ты чего? — спросил заместитель, заметив ее состояние. — Ничего, — отрезала она, но голос дрогнул. — Пыль в глаз попала. Пыли в холле НУИНУ не было отродясь. Сатанеев, заметив замешательство комиссии, неторопливо повернулся и поднял голову. Увидел пару на лестнице — и замер. Брови его поползли вверх. Медленно, очень медленно, будто в замедленной съемке. Челюсть отвисла, и он даже не пытался ее подобрать. Глаза округлились до невозможности, и в них плескалось такое изумление, будто перед ним не заместитель с директором, а как минимум десант инопланетян. — Аполлон Митрофанович, — позвал кто-то из комиссии, — вы чего? Сатанеев не ответил. Он стоял и смотрел. Вероника Петровна стояла чуть в стороне, опираясь на перила, и первой увидела их — выходящих из полумрака верхней площадки, освещенных утренним светом из высокого окна. Иван и Кира. Рядом. Под руку. Вероника побледнела. Это нельзя было сыграть, нельзя было скрыть — краска схлынула с ее лица мгновенно, оставив лишь белую маску и глаза, в которых плеснулось что-то темное, страшное, почти нечеловеческое. Рука ее, сжимавшая папку, дрогнула. Губы сжались в тонкую линию, побелевшую от усилия. Она смотрела на них и не верила. Этот тихий, удобный, почти сломленный человек, которого она три дня поила своим чаем, которого держала за руку, которому вытирала рот салфеткой, — этот человек сейчас вел под руку другую женщину. Свою начальницу. Ту самую, которая должна была быть ей, Веронике, соперницей, а оказалась... оказалась той, кого он выбрал. Члены комиссии переглядывались, перешептывались, но стоило паре приблизиться — все замолкали. Кира и Киврин спустились до конца лестницы, и тут Вероника Петровна, не выдержав, шагнула вперед, загораживая проход. — Иван Степанович, — голос ее прозвучал резко, с металлическим отзвоном. — Мне нужно с вами поговорить. Немедленно. Комиссия затаила дыхание. Это было лучше любого спектакля. Киврин остановился. Кира остановилась тоже — но руки не отняла. И вдруг, сама того не ожидая, чуть теснее прижалась к нему. Совсем чуть-чуть — но Вероника это заметила и побелела еще сильнее. Иван Степанович посмотрел на Веронику спокойно, с легким удивлением, будто видел ее впервые. — Вероника Петровна, — сказал он ровно. — Все вопросы, связанные с проверкой, мы будем решать в установленном порядке. Сейчас у нас совещание с комиссией. Прошу нас извинить. И свободной рукой — той, что не лежала на локте Киры — он указал вперед, в сторону зала заседаний. Жест был легким, изящным, но совершенно однозначным: "Мы идем, а вы, простите, мешаете". Вероника открыла рот, но не нашла слов, а они пошли дальше. Мимо нее, мимо застывших сотрудников, мимо членов комиссии, которые расступались перед ними, как море перед Моисеем. И когда они проходили мимо председателя комиссии, та вдруг поймала взгляд Киры. И улыбнулась — впервые за все дни проверки. Тепло, по-женски, безо всякого начальственного холода. — Кира Анатольевна, — сказала она негромко. — Удачи вам. Кира на секунду опешила, но быстро взяла себя в руки. — Спасибо, Мария Семеновна, — ответила она с достоинством. — Надеюсь, проверка пройдет успешно. — Я не про проверку, — тихо сказала председатель и кивнула на Киврина. — Я про это. И они вошли в зал заседаний, дверь закрылась, в холле повисла тишина. А потом комиссия взорвалась шепотом. — Вы видели?! — зашипела та самая женщина, которая фыркала. — Она руку не отняла! Она сама к нему прижалась! — А он как на Веронику Петровну посмотрел! — подхватил молодой человек, наконец промокнувший пролитый кофе. — С таким ледяным спокойствием! Будто она пустое место! — А председатель? — вставил кто-то. — Председатель им улыбнулась! Она вообще никому не улыбается! Говорят, она улыбалась только два раза в жизни: когда внук родился и когда ее переизбрали! — Ну, теперь третий раз будет, — хмыкнул заместитель, наконец собравший рассыпанные бумаги. — Запишем в отчет: "Проверка прошла в теплой, дружественной атмосфере, директор института продемонстрировал высокий уровень... эээ... доверия к своему заместителю". Комиссия прыснула, стараясь не слишком громко. Сатанеев, все еще стоящий столбом, медленно повернулся к Веронике. Лицо его все еще хранило выражение глубочайшего потрясения, но сквозь него уже начинало проступать что-то другое — изумленное восхищение пополам с ехидством. — Вероника Петровна, — выдавил он наконец осипшим голосом. — Вы это видели? Вероника молчала. Она смотрела на закрытую дверь зала заседаний, и взгляд ее мог бы прожечь бетон. — Я, конечно, всякое видал за двадцать пять лет работы, — продолжил Сатанеев, и голос его постепенно обретал привычную басовитую силу. — И любовь в обеденный перерыв видал, и служебные романы с вытекающими последствиями. Но чтобы наш Иван Степанович, наша ходячая корректность, наш образец субординации — взял директора под локоток на лестнице, при всем честном народе, перед комиссией из Москвы, и повел..., — он покачал головой, все еще не веря своим глазам. — Нет, Вероника Петровна, вы только подумайте! Ведь он же ее... он же ее взял и повел! Сам! Указал направление! А она — пошла! Шемаханская, наша несгибаемая Кира Анатольевна, которая мужчин в радиусе километра к себе не подпускала, — взяла и пошла! Под ручку! И даже не дернулась! И председатель комиссии им улыбалась! Улыбалась, Вероника Петровна! Он крякнул и повернулся к Веронике всем корпусом. На лице его медленно, как восходящее солнце, расцветала широченная, почти неприличная ухмылка. — Ну что, Вероника Петровна, — пробасил Сатанеев с явным, ничем не прикрытым удовольствием. — Кажется, наш кролик теперь сам показывает фокусы. И, я бы сказал, весьма успешно. Прямо на глазах у изумленной публики, включая московскую комиссию. Без шляпы, без дрессировщицы — сам! Талант! Вероника дернулась, будто ее ударили. Губы ее сжались в тонкую линию, побелевшую от усилия. Она попыталась что-то сказать, но голос сорвался, и из горла вырвался только какой-то сиплый, нечленораздельный звук. — Не... не понимаю, о чем вы, Аполлон Митрофанович, — выдавила она наконец, но голос ее прозвучал глухо, мертво, будто чужая фонограмма. — Да неужели? — Сатанеев хмыкнул и сложил руки на животе. — А по-моему, всё очень даже понятно. Дрессировщица, простите за прямоту, осталась не у дел. А кролик..., — он кивнул на закрытую дверь, — нашел себе другую клетку. Попросторнее... и, заметьте, сам туда пошел, и директора за собой повел. И комиссия в полном составе это засвидетельствовала. Вероника молчала. Только пальцы ее, сжимавшие папку, побелели до костяшек — бумага под ними жалобно хрустнула. Сатанеев окинул ее долгим, насмешливым взглядом, хмыкнул и, не прощаясь, тяжелой походкой направился к залу заседаний. У самой двери он обернулся и добавил, обращаясь уже ко всем: — Ну что, коллеги? Зайдем? А то у нас там, кажется, не только проверка намечается, но и... гм... другие важные события. Свидетелями которых мы только что имели честь стать. Комиссия, переглядываясь и перешептываясь, потянулась за ним, а Вероника осталась стоять в холле одна, вцепившись в перила так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела на закрытую дверь, и в глазах ее горело что-то темное, страшное, опасное, но никому до этого уже не было дела. А в зале, усаживаясь за длинный стол, Кира вдруг повернулась к Киврину и шепнула так, чтобы никто не слышал: — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал? — Понимаю, — ответил он так же тихо. — Объявил на всю комиссию, что я с тобой. — Они теперь в Москву позвонят. Всем расскажут. — Пусть рассказывают. — Сатанеев теперь.... — Пусть. — А Вероника... — А Вероника пусть едет в Москву и пьет там свой чай. Кира посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее все еще стоял тот самый шок — но теперь он был другим. Не испуганным, не растерянным. Счастливым. — Ты знаешь, — сказала она тихо. — Я думала, что никогда... что ни один мужчина... что я уже не... Кира замолчала, не в силах подобрать слова. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому и сделал. — Дурак, — сказала Шемаханская, и в голосе ее дрожали слезы. — Твой дурак, — поправил Иван. — Да, — вдруг согласилась ведьма. — Мой. И под столом, никем не замеченная, ее рука нашла его руку и сжала крепко, до боли, будто боялась, что он исчезнет. Дверь открылась, впуская членов комиссии. Сатанеев вошел последним, с довольным видом усаживаясь на свое место. — Начнем, коллеги? — спросила председатель, и в голосе ее впервые за всю проверку слышались теплые нотки. — Думаю, у нас сегодня будет очень... продуктивное заседание. Кира и Иван переглянулись. Совещание началось. Дверь зала заседаний закрылась, отсекая гул голосов и щелчки каблуков Вероники, которая так и осталась стоять в холле. Внутри было просторно, светло и торжественно — длинный стол, покрытый зеленым сукном, строгие стулья с высокими спинками, портреты на стенах и огромное окно во всю стену, выходящее на институтский парк. Кира заняла свое место во главе стола — привычным движением поправила папку с документами, откинула выбившуюся прядь волос и превратилась в директора. Холодного, собранного, безупречного. Только тот, кто смотрел очень внимательно, мог заметить, что щеки ее все еще хранят легкий румянец, а в уголках губ прячется что-то очень похожее на улыбку. Киврин сел справа от нее — его обычное место. Но сегодня он сел чуть ближе, чем обычно. Совсем чуть-чуть — на несколько сантиметров, но Кира это заметила. И комиссия это заметила. И Сатанеев, который уже устраивался напротив, это заметил и довольно хмыкнул. Члены комиссии рассаживались медленно, с преувеличенной деловитостью перекладывая бумаги, доставая ручки. Но каждый из них, абсолютно каждый, хоть краем глаза, хоть украдкой, но поглядывал на пару во главе стола. Председатель Мария Семеновна заняла место напротив Киры — по другую сторону стола, как положено главе проверяющей организации. Она водрузила на нос очки, раскрыла папку и обвела присутствующих строгим взглядом. — Ну что ж, коллеги, — начала она своим обычным тоном, не терпящим возражений. — Доброе утро. Начнем, пожалуй. У нас сегодня последний день проверки, и нам необходимо завершить... Она запнулась. Совсем на секунду. Потому что взгляд ее упал на руки Киры и Киврина, лежащие на столе. Они не соприкасались, нет, но лежали так близко, что между ними можно было просунуть разве что лист бумаги. Мария Семеновна моргнула, поправила очки и продолжила так, будто ничего не заметила: — ...завершить анализ предоставленной документации и подписать итоговый акт. Заместитель председателя, тот самый мужчина с брюшком, который рассыпал бумаги в холле, заерзал на стуле и поднял руку. — Мария Семеновна, разрешите вопрос? — Слушаю вас, Петр Ильич. — У нас по разделу финансовой отчетности за прошлый квартал остаются некоторые... эээ... неясности. — он говорил, но глаза его то и дело косили в сторону Киврина. — В частности, по статье расходов на хозяйственные нужды. Сатанеев, услышав это, оживился и подался вперед. — Петр Ильич, разрешите пояснить! — прогудел он. — Там ситуация простая: мы закупили оборудование для мастерских волшебной древесины, а проводку сделали по хозрасходам, потому что... — Аполлон Митрофанович, — перебила Кира ледяным тоном. — Давайте по регламенту. Сначала вопрос, потом ответ. Сатанеев крякнул, но послушно откинулся на спинку стула. Однако взгляд его, брошенный на Киврина, говорил красноречивее любых слов: «Ну, Иван Степанович, ну ты даешь!» Киврин выдержал этот взгляд совершенно спокойно. Он вообще был сегодня удивительно спокоен — будто внутри у него наконец-то поселилась та самая ясность, которой ему так не хватало последние три дня. Он открыл свою папку, достал какие-то бумаги и приготовился слушать. Петр Ильич тем временем развернул ведомость и ткнул пальцем в какую-то строчку. — Вот здесь, Кира Анатольевна. Сумма немаленькая, а обоснования в приложении нет. Только общая строка. — Это закупка мореного дуба, — ответила Кира ровно. — Специальный заказ для мастерской Коврова. Древесина шла под конкретный проект, связанный с усилением защитных свойств периметра. Документы на закупку есть, они приложены к отчету за прошлый месяц. — А почему тогда проведено как хозрасходы? — не унимался Петр Ильич. — Потому что по бюджетной классификации нет отдельной статьи для магической древесины, — терпеливо объяснила Кира. — Мы уже полгода бьемся, чтобы ее ввели, но пока безрезультатно. Приходится проводить через хозяйственные нужды. Мария Семеновна слушала, кивала, делала пометки в блокноте. Но время от времени она поднимала глаза и смотрела на Киру с каким-то новым выражением. Не как на подотчетное лицо, а как на женщину, которая... ну, в общем, как на женщину, у которой только что случилось что-то очень важное. — Хорошо, — сказала она наконец. — С этим разобрались. Дальше. У нас еще вопросы по кадровому составу. Тут оживился молодой человек из комиссии — тот самый, что пролил кофе. Он поднял руку, как школьник, и затараторил: — Кира Анатольевна, у нас есть данные, что за последнюю неделю несколько сотрудников брали внеплановые отгулы. В частности, заместитель директора Иван Степанович Киврин отсутствовал на рабочем месте вчера. Чем это было вызвано? В зале повисла тишина. Киврин поднял голову и посмотрел на молодого человека спокойно, без тени смущения. — Состояние здоровья, — ответил он ровно. — Острая интоксикация организма неустановленным веществом. Я проходил обследование и восстановление в медицинском пункте института под наблюдением сотрудников мастерской волшебной древесины. Молодой человек опешил. — В медпункте? — переспросил он. — Но у нас нет сведений... — Потому что это не официальный медпункт, — перебил Киврин. — Это мастерская Коврова. Они имеют право оказывать первую помощь сотрудникам в экстренных случаях. Устав института, пункт 14, параграф 3. Молодой человек открыл устав, пробежал глазами строчки и растерянно кивнул. — Действительно... — пробормотал он. — Есть такой пункт. Кира чуть заметно улыбнулась. Только Киврин это заметил — и его губы тоже дрогнули. Мария Семеновна перевела взгляд с одного на другого и вдруг спросила: — Иван Степанович, а что за вещество? Установили? Киврин помолчал секунду, потом ответил: — Предположительно, болотная полынь в сочетании с другими компонентами. Точный состав еще выясняется. — Болотная полынь? — удивился Петр Ильич. — Это же... это же... — Именно, — кивнул Киврин. — Та, что в народе называется «забвенной». Комиссия переглянулась. Кто-то понимающе кивнул, кто-то нахмурился. Мария Семеновна сняла очки, протерла их и водрузила обратно — жест, означающий, что она обдумывает услышанное. — То есть вас... кто-то травил? — спросила она прямо. — Это предстоит выяснить, — ответил Киврин. — Но сейчас я чувствую себя хорошо и готов работать в полную силу. Мария Семеновна посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Киру. — Кира Анатольевна, вы в курсе? — В курсе, — ответила та. — И приняты все необходимые меры. — Какие именно? — Усиление контроля за пищевыми продуктами и напитками, поступающими в институт. А также..., — она запнулась на секунду, но продолжила твердо, — персональный контроль за состоянием сотрудников, вызывающих подозрение. Сатанеев, слушавший этот диалог с открытым ртом, вдруг крякнул и не удержался: — Персональный контроль — это, значит, за ручку водить? Кира метнула в него испепеляющий взгляд, но Сатанеев уже отвернулся и делал вид, что изучает какие-то бумаги. Мария Семеновна кашлянула в кулак, пряча улыбку. — Хорошо, — сказала она. — С этим тоже разобрались. Переходим к следующему вопросу. У нас есть претензии по отчетности мастерской волшебной древесины. Тут в разговор вступила женщина из комиссии, которую звали Елена Викторовна. Она раскрыла объемную папку и начала зачитывать: — За последние три месяца мастерской было списано аномально большое количество древесины. В частности, мореного дуба — на двести процентов больше обычного, ясеня — на сто пятьдесят, липы — на триста. Чем это объясняется? Кира переглянулась с Кивриным. — Это объясняется экспериментальными работами, — ответила она. — Ковров и Брыль занимаются разработкой новых защитных составов — это требует большого количества тестовых образцов. — Но триста процентов липы? — не унималась Елена Викторовна. — Это же просто дерево! Что с ним можно делать в таких объемах? — Липа используется для сердечных составов, — неожиданно подал голос Киврин. Все повернулись к нему. — Простите? — переспросила Елена Викторовна. — Липа, — повторил Киврин. — Она используется в составах, которые... которые помогают при душевных травмах. При потере близких. При..., — Ивае запнулся, но продолжил: — При состояниях, когда человеку нужно вернуть способность чувствовать. В зале повисла тишина. Мария Семеновна смотрела на него внимательно, изучающе. — Вы говорите так, будто испытали это на себе, Иван Степанович, — сказала она тихо. Киврин помолчал. Потом ответил: — Испытал. Кира чуть заметно напряглась. Рука ее, лежащая на столе, дрогнула и чуть сдвинулась в сторону Киврина. Совсем чуть-чуть, но он это заметил. — И помогло? — спросила Мария Семеновна. — Да, — ответил Киврин. — Очень помогло. Он не смотрел на Киру, но все вдруг поняли, что он говорит не только о липе. Елена Викторовна, почувствовав, что разговор уходит куда-то не туда, поспешила вернуться к отчетности: — Ну, допустим. А документальное подтверждение этих экспериментов у вас есть? — Есть, — ответила Кира. — Все отчеты Коврова приложены к квартальному отчету мастерской. Если нужно, мы можем предоставить дополнительные материалы. — Предоставьте, — кивнула Мария Семеновна. — Мы посмотрим. Она сделала пометку в блокноте и уже открыла рот, чтобы перейти к следующему вопросу, как вдруг... Дверь распахнулась. С такой силой, что ручка с хрустом врезалась в стену, оставляя вмятину в штукатурке. Все вздрогнули и обернулись. На пороге стояла Вероника Петровна. Она выглядела... странно. Идеальная укладка растрепалась, несколько прядей выбились и падали на лицо. Глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. Грудь часто вздымалась — она то ли бежала, то ли просто не могла отдышаться от волнения. В руках она сжимала ту самую папку, но пальцы побелели так, что казалось, еще немного — и бумага порвется. В зале заседаний НУИНУ повисла гробовая тишина. Мария Семеновна медленно, очень медленно подняла голову и уставилась на вошедшую поверх очков. Взгляд ее не предвещал ничего хорошего. — Вероника Петровна, — голос председательницы прозвучал как ледяной скрежет. — Вы, кажется, ошиблись дверью. Заседание комиссии — закрытое. Вероника не ответила. Она смотрела только на одного человека — на Киврина. — Иван Степанович, — выдохнула она. — Мне нужно с вами поговорить. Это срочно. Это... это важно. Она шагнула вперед, но замерла, потому что на пути ее встал неожиданный барьер — взгляд Киры. Кира Анатольевна Шемаханская смотрела на Веронику так, что даже Сатанеев, видавший виды, поежился. Это был взгляд хищницы, защищающей свою территорию. Холодный, опасный, не оставляющий сомнений: еще один шаг — и будет плохо. — Вероника Петровна, — сказала Кира тихо, но так, что в зале, кажется, замерзли стекла. — Вы нарушаете регламент — прошу покинуть зал. — Я не уйду! — выкрикнула Вероника, и голос ее сорвался на истерическую ноту. — Вы не имеете права меня выгонять! Я представитель проверяющей организации! Я... — Вы были представителем, — перебила Мария Семеновна ледяным тоном. — До тех пор, пока не начали нарушать субординацию и врываться в закрытые заседания. Ваше поведение будет отражено в итоговом акте, Вероника Петровна, а сейчас — потрудитесь выйти. Комиссия замерла. Такого поворота не ожидал никто. Вероника побелела еще сильнее — если это вообще было возможно. Губы ее задрожали. — Вы не понимаете, — прошептала она. — Вы ничего не понимаете. Он... он должен меня выслушать. Я имею право... — На что? — вдруг подал голос Киврин. Все обернулись к нему. Он сидел спокойно, даже расслабленно. Руки лежали на столе. Лицо выражало легкое недоумение — будто он наблюдал за спектаклем, в котором не участвовал. — На что вы имеете право, Вероника Петровна? — повторил Иван. Вероника смотрела на него с такой мукой, что даже Елена Викторовна, которая минуту назад фыркала, отвела глаза. — На объяснение, — выдохнула Вероника. — На разговор. На то, чтобы ты... чтобы вы меня выслушали. Я же... я же для тебя старалась! Я хотела как лучше! — Травить меня «забвенной полынью» — это как лучше? — спросил Киврин все тем же спокойным тоном. В зале ахнули. Вероника дернулась, будто ее ударили. — Я не травила! — выкрикнула она. — Я просто... я хотела, чтобы ты успокоился! Чтобы перестал дергаться! Чтобы был... моим! Последние слова она выкрикнула почти в истерике, и они повисли в воздухе, как звон разбитого стекла. Кира медленно поднялась. Всего одно движение — но в нем было столько угрозы, что Сатанеев инстинктивно вжался в спинку стула. — Вашим? — переспросила Кира тихо. — Вы сказали — вашим? Вероника перевела на нее бешеный взгляд. — А ты молчи! — зашипела она. — Ты, директорша несчастная! Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Думаешь, я не знаю, что у вас там было? Он мой! Я его первая встретила! Я с ним в Москве... я... — Вы с ним в Москве расстались двадцать лет назад, — перебила Кира, и голос ее зазвенел сталью. — Двадцать лет, Вероника Петровна. А теперь вы приехали, напоили его дрянью, чтобы он забыл, кто он есть, и пытались сделать своей марионеткой. Это называется не любовь. Это называется преступление. — Замолчи! — завизжала Вероника. — Не замолчу, — отрезала Кира. — Потому что я, в отличие от вас, имею право говорить. Я директор этого института. И я отвечаю за своих сотрудников. Включая Ивана Степановича. Кира сделала шаг вперед, обходя стол. Киврин тоже поднялся — то ли чтобы защитить, то ли чтобы остановить, но Кира уже шла к Веронике. — Вы хотели объяснения? — сказала она, останавливаясь в двух шагах от соперницы. — Получите. Иван Степанович Киврин — мой заместитель. Мой коллега. Мой... — она запнулась на секунду, но продолжила твердо: — И я не позволю никому, слышите, никому, причинять ему вред. Ни сейчас, ни в будущем, никогда. Вероника смотрела на нее с ненавистью, смешанной с чем-то похожим на восхищение. — Ты... ты..., — прошептала она. — Я, — кивнула Кира. — А теперь — вон из моего института! — Это не твой институт! — Мой, — усмехнулась Кира. — И у меня есть бумажка, которая это подтверждает. Хотите покажу? Сатанеев, наблюдавший за этой сценой с открытым ртом, вдруг крякнул и не выдержал: — Кира Анатольевна, а можно я ей тоже скажу? — Не лезьте, Аполлон Митрофанович, — бросила Кира, не оборачиваясь. — Жаль, — вздохнул Сатанеев, но покорно замолчал. Вероника стояла, вцепившись в папку, и смотрела то на Киру, то на Киврина. Глаза ее бегали, губы дрожали. — Иван, — позвала она жалобно. — Скажи ей. Скажи, что ты... что мы... — Мы — никто, — ответил Киврин спокойно. — Были когда-то, давно, а теперь — никто. Идите, Вероника Петровна. Правда, идите, не позорьтесь. Вероника всхлипнула. Один раз. Коротко. И вдруг развернулась и выбежала из зала так же стремительно, как ворвалась. Дверь с грохотом захлопнулась. В зале повисла тишина. Гробовая, абсолютная, звенящая. Комиссия сидела не дыша. Елена Викторовна прикрыла рот рукой. Петр Ильич забыл, что хотел спросить. Молодой человек смотрел на дверь круглыми глазами. Мария Семеновна медленно сняла очки, протерла их, водрузила обратно и обвела присутствующих долгим взглядом. — Ну что ж, — сказала она наконец. — Кажется, мы только что стали свидетелями... хм... интересного развития событий. Сатанеев не выдержал и громогласно заявил: — Мария Семеновна, а я что говорил? Кролик сам показывает фокусы! А дрессировщицу — вон! — Аполлон Митрофанович! — прикрикнула Кира, но в голосе ее не было злости - только усталость. — Молчу-молчу, — Сатанеев прижал руку к сердцу. — Я вообще нем как рыба. Но вы это... Кира Анатольевна... это было красиво, я аж заслушался. Кира посмотрела на него, потом перевела взгляд на Киврина. Тот стоял у стола, глядя на нее с той самой улыбкой, от которой у нее всегда что-то переворачивалось внутри. — Ты как? — спросил он тихо, одними губами. — Нормально, — ответила она так же тихо. — А ты? — Я — хорошо. Очень хорошо. Она хотела что-то сказать, но Мария Семеновна кашлянула, привлекая внимание. — Кира Анатольевна, Иван Степанович, — сказала она официальным тоном, но в глазах ее плясали смешинки. — Предлагаю продолжить совещание. У нас еще есть вопросы, требующие обсуждения. А... инцидент... мы зафиксируем в протоколе отдельно. Кира кивнула и вернулась на свое место. Киврин сел рядом. Комиссия зашевелилась, зашуршала бумагами, но каждый, абсолютно каждый, хоть краем глаза поглядывал на пару во главе стола. Сатанеев сиял, как начищенный самовар. — Ну что, коллеги, — продолжила Мария Семеновна. — Вернемся к нашим баранам. То есть к отчетности. Елена Викторовна, у вас были вопросы по липе? Елена Викторовна встрепенулась, открыла рот, но вдруг махнула рукой. — Да ну их, эти вопросы, Мария Семеновна. После такого..., — она покосилась на Киру и Киврина. — После такого я готова подписать что угодно. Честное слово. Комиссия прыснула. Кира чуть заметно улыбнулась. Киврин под столом нашел ее руку и сжал легонько, ободряюще. Совещание продолжилось. Но атмосфера в зале стала совсем другой. Той самой, когда люди, пережившие что-то важное вместе, становятся ближе, чем просто коллеги. И когда через час, без комиссии, Мария Семеновна подписала итоговый акт, она добавила от себя: — Кира Анатольевна, Иван Степанович, я хочу пожелать вам... счастья. Настоящего. Вы его заслужили. Кира и Киврин переглянулись. — Спасибо, Мария Семеновна, — ответила Кира тихо. А Киврин просто кивнул и улыбнулся. Комиссия собиралась уходить. Кто-то уже звонил водителям, кто-то обсуждал, где пообедать перед отъездом. Сатанеев суетился вокруг, предлагая организовать прощальный фуршет. Кира и Киврин остались вдвоем в опустевшем зале. — Ну что, — сказала Кира тихо. — Дожили. Она ворвалась, все испортила, а потом... — А потом ты ее выгнала, — перебил Киврин. — Это было... потрясающе. — Правда? — Правда. Я даже испугался немножко. — Врешь. — Немножко, — признался он. — За тебя испугался. Думал, кинется. — Пусть только попробовала бы, — хмыкнула Кира. — Я ее в порошок стерла бы. — Это я уже понял, — улыбнулся Киврин. — И знаешь что? — Что? — Я, кажется, влюбился в тебя еще сильнее. Кира посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее плясали смешинки — впервые за много дней. — Дурак, — сказала она. — Знаю, — ответил он. — Твой дурак. — Да, — вновь согласилась она. — Мой. И, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого нет, быстро коснулась губами его щеки. — Это аванс, — сказала она. — Остальное — вечером. И пошла к выходу — прямая, гордая, директор, но шаг ее стал чуть мягче, чем обычно. Киврин смотрел ей вслед, и сердце его билось ровно, спокойно, счастливо. В кармане тихо грели душу дуб и липа. В груди теплилась надежда. Впереди был вечерний разговор и, возможно, новая жизнь. Он улыбнулся и пошел следом.