Механизм для двоих

      В среду весь институт НУИНУ вел себя на удивление тихо. В коридорах не раздавалось ни смеха, ни топота, даже самые отчаянные нарушители спокойствия передвигались на цыпочках. Причина была очевидна: в приемной перед кабинетом Шемаханской с самого утра висела огромная темная туча. Она не двигалась с места, клубилась у потолка и периодически угрожающе ворчала, отчего лампы дневного света начинали нервно мигать. Секретарша Ольга, приученная ко всему, старалась не дышать и беззвучно стучать по клавиатуре, то и дело косясь на эту аномалию. После вчерашнего вечера, когда она пыталась отговорить Шемаханскую ставить на приказе подпись, у нее было такое чувство, будто она перешла линию фронта и теперь сидит в окопе посреди минного поля. Но туча над головой — это была не ее туча. Это была туча Киры Анатольевны, и Ольга молилась всем известным ей магическим сущностям, чтобы гроза не разразилась. Роковой час настал, когда к Кире Анатольевне заявился Сатанеев. Едва он переступил порог приемной, как туча вздрогнула, почернела до угольной черноты и разразилась настоящей стихией. В приемной засверкали гром и молния — одна из них с противным треском ударила в фикус, от чего бедное растение жалобно задымилось. И тотчас же, без паузы, с оглушительным шумом полил дождь. Потоки воды хлынули на стол, заливая документы, и главной жертвой стала бедная Ольга. Ее намочило с ног до головы: идеальная блузка мгновенно прилипла к телу, тушь потекла черными ручьями, а с мокрой челки весело закапало в клавиатуру. Сатанеев, даже не промокший, отряхнул пиджак. На его лице не дрогнул ни один мускул — он лишь посмотрел на дымящийся фикус с легким, почти философским сожалением. — Ольга Семеновна, — сказал он ровно. — Доложите, пожалуйста, директору о моем приходе. Ольга, вытирая рукавом мокрое лицо и понимая, что тушь размазывается еще сильнее, потянулась к селектору. — Кира Анатольевна, — голос ее дрожал, — Аполлон Митрофанович... к вам. Пауза. Короткая, но тяжелая, будто весь институт задержал дыхание. — Пусть войдет, — раздалось из динамика. Сатанеев прошел в кабинет, оставив за собой лужу на пороге. Туча, опустошив боезапас, удовлетворенно фыркнула и растаяла в воздухе, оставив Ольгу сидеть в полнейшей тишине посреди институтского потопа. Она посмотрела на фикус, который все еще слабо дымился, на клавиатуру, которая издавала подозрительное шипение, и поняла: это только начало. Сатанеев переступил порог кабинета и сразу почувствовал, что воздух здесь плотнее, чем в коридоре. Кира сидела за столом — прямая, неподвижная, с идеально ровной осанкой. Туча осталась в приемной, но здесь, в кабинете, царила другая атмосфера: вымороженная, стерильная, как в операционной перед сложным вмешательством. На столе перед ней лежал лист бумаги — тот самый. Сатанеев узнал его сразу. — Кира Анатольевна, — он позволил себе легкую, сочувственную улыбку. — Я зашел узнать, как вы себя чувствуете. Вчерашний вечер был... насыщенным. — Я чувствую себя прекрасно, — ответила она, не поднимая глаз от бумаг. — Если вы о приказе, Аполлон Митрофанович, то я его еще не подписала. — О, я вовсе не тороплю, — он прошел к креслу для посетителей, но садиться не стал. Остановился вполоборота, создавая иллюзию непринужденности. — Просто беспокоюсь о вашем состоянии. Проверка из Москвы — это всегда колоссальная нагрузка. А тут еще и Иван Степанович... — он сделал многозначительную паузу. — Нездоров. Вчера, после совещания, мне передали, что вы застали его в обществе Вероники Петровны. Неловкая ситуация, должно быть. Кира медленно подняла голову. В ее зеленых глазах не было ни тени той бури, что бушевала в приемной — только лед. — Иван Степанович чувствует себя удовлетворительно и продолжает исполнять свои обязанности в полном объеме. — Разумеется, — легко согласился Сатанеев. — Я ни секунды не сомневаюсь в его профессионализме. Однако объективные показатели... — он изящным жестом поправил манжету, — ...свидетельствуют о некотором снижении когнитивных функций. Провалы в памяти, рассеянность, затруднения с концентрацией. Это заметили многие сотрудники... и члены комиссии, к сожалению, тоже. Кира молчала, ее пальцы, лежавшие на столешнице, даже не дрогнули. — Я лишь предлагаю временную меру, — продолжал Сатанеев, и его бархатный голос обволакивал, убаюкивал, усыплял бдительность. — Подстраховку, чтобы в глазах Москвы институт выглядел безупречно. Вы же знаете, как они любят придраться к мелочам. А тут — заместитель директора, который не может связать двух слов на совещании, и директор, чьи... эмоциональные реакции — процитирую Веронику Петровну — «демонстрируют неспособность адекватно реагировать на чрезвычайные ситуации». Он наконец опустился в кресло. Свободно, по-хозяйски откинулся на спинку. — Я не прошу ничего несбыточного, Кира Анатольевна. Всего лишь временно делегировать мне право подписи некоторых документов и взаимодействия с комиссией. Вы сосредоточитесь на стратегическом управлении, Иван Степанович — на лечении, я — на оперативных вопросах. Все при деле. Все при пользе. — Вы так заботитесь об институте, — произнесла Кира ровно, без интонаций. — Трогательно. Особенно учитывая, что вчера вечером вы лично отправили меня в кабинет Киврина с документами.... Сатанеев не изменился в лице. Только чуть склонил голову, будто принимая комплимент. — Это моя работа, — скромно потупился он. — И моя искренняя привязанность к НУИНУ. Уникальное место. Жаль будет, если репутационные потери скажутся на его положении. И на вашем, Кира Анатольевна. Вы ведь недавно в кресле. Такой послужной список — и такая уязвимость. Кира смотрела на него спокойно, холодно, будто изучала экспонат под микроскопом. — Знаете, Аполлон Митрофанович, — сказала она наконец, — я, может быть, и недавно в этом кресле. Но я успела выучить главное: институт — это не бумажки и не полномочия. Это люди, которые работают, ошибаются, болеют, выздоравливают. И которыми нельзя управлять как механизмами, подменяя одних винтиками другими. — Очень поэтично, — улыбнулся Сатанеев. — Но поэзия, к сожалению, не помогает закрывать годовые отчеты. — Помогает, — отрезала Кира. — Потому что отчеты пишут люди, которым нужно доверять, которых нужно защищать, даже когда они слабы. Особенно когда они слабы. Она поднялась из-за стола. Медленно, плавно — не хищник перед прыжком, а человек, который принял решение. — Пока я сама могу управлять институтом, — сказала Кира. — Сама, без вашей «помощи», без вашего «спасательного круга». Ведьма обошла стол и остановилась напротив него. — А Иван Степанович — мой заместитель. Сатанеев медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — два хищника, оценивающих силы. — Вы совершаете ошибку, — сказал он тихо. — Вероника Петровна уже подготовила заключение по первым дням проверки. Там есть пункт о «неспособности руководства к оперативному реагированию». Если этот пункт попадет в финальный отчет... — Значит, попадет, — перебила Кира. — Я поеду в Москву и буду объяснять. Лично, перед комиссией. С документами, с отчетами, с результатами работы института за последний год и посмотрим, чьи слова перевесят. Сатанеев смотрел на нее долго. Очень долго. — Вы серьезно, — сказал он наконец. Не вопрос — констатация. — Абсолютно. Он кивнул. Медленно, словно принимая неизбежное. — Что ж, — сказал он. — Я услышал. Он взялся за ручку двери, но прежде чем открыть, обернулся еще раз. — Знаете, Кира Анатольевна, — произнес он задумчиво, — в вас всегда было это... неуместное благородство. Оно очень мешает. И вам, и окружающим, но я, в отличие от вас, умею ждать и я дождусь. — Ждите, — ответила Кира. — А меня ждет проверка. Она взяла со стола папку с документами — теми, что готовила к сегодняшнему обходу лабораторий. Взглянула на Сатанеева — холодно, спокойно, без тени сомнения. — У вас все, Аполлон Митрофанович? Он молча вышел. Только в коридоре, подальше от посторонних глаз, он позволил себе сжать кулаки. — Дура, — прошептал он одними губами. — Упрямая, слепая дура. Сатанеев ушел, оставив за собой запах дорогого одеколона и едва уловимый след раздражения. А в кабинете директора Кира Анатольевна Шемаханская стояла у окна и смотрела на серое утреннее небо. Приказ о делегировании полномочий лежал на столе — неподписанный, живой укор ее «неуместному благородству». — Посмотрим, — сказала она тихо. — Кто из нас дождется.

***

      Ольга так оставлять это дело не захотела. Сидеть в мокрой блузке, с потеками туши по лицу и документами, которые теперь можно было выжимать — это было уже слишком. Она знала, что разговор Киры Анатольевны с Аполлоном Митрофановичем либо затянется на добрых полчаса, либо закончится через минуту тем, что Сатанеева выставят за дверь с не самыми лестными напутствиями. И в любом из этих случаев лучше не попадаться директору на глаза: она была уверена, что у нее в рукаве припрятан не один гром и не одна молния на сегодня. Ольга поднялась, аккуратно обогнула фикус, который все еще слабо дымился, и, стараясь не наследить мокрыми туфлями, направилась в мастерскую волшебной древесины. Вообще-то она собиралась к Виктору Петровичу Коврову и Фоме Остаповичу Брылю еще с утра. Дело там было пустяковое, но важное: вчера у нее сломался степлер, самый обычный, но без него на столе наступал хаос. Она просила Шемаханскую отпустить ее на пять минут, но Кира Анатольевна то подписывала бумаги и требовала немедленно их перепечатать, то искала пропавшую папку и обвиняла Ольгу в том, что та положила ее не на ту полку, то внезапно вспоминала, что нужно срочно составить график на следующую неделю. К мастерской Ольга так и не попала, а степлер так и остался лежать разобранным в ящике стола. Теперь же она шла не только за степлером. Теперь у нее была личная просьба. Мастерская волшебной древесины находилась в цокольном этаже, куда редко заглядывало начальство. Ольга спустилась по лестнице, оставляя за собой влажные следы, и толкнула тяжелую дверь, пропахшую лаком, стружкой и чем-то сладковатым — то ли олифой, то ли магией. Ольга вошла в мастерскую в таком виде, что Виктор Петрович Ковров, поднявший голову от верстака, замер с напильником в руке, а Фома Остапович Брыль, полировавший что-то похожее на будущий артефакт, присвистнул и уронил тряпку. — Ольга Семеновна, — протянул Ковров, снимая защитные очки и протирая их, будто надеялся, что это исправит картинку. — Вы бы хоть позвонили предварительно. Мы бы чай поставили или зонт подготовили. — Это не дождь, — мрачно ответила Ольга, с которой на пол натекала лужа. — Это Шемаханская.... и Сатанеев. Брыль крякнул, отложил заготовку и решительно шагнул к ней. — Так, девушка, давайте-ка вас в порядок приводить. Виктор Петрович, гони сюда сушильный амулет, вон тот, с синим камнем. И полотенце, махровое, из ящика. Ковров уже рылся в недрах стеллажа, откуда тут же посыпались какие-то щепки, полуготовая чернильница и засохшая кисточка. Брыль тем временем взмахнул рукой, и с одежды Ольги начали медленно подниматься струйки пара. Ковров подключился с артефактом, и через минуту вокруг секретарши закружился теплый воздух, высушивая волосы, воротник и даже документы, которые она все еще прижимала к груди. — Ну вот, — довольно сказал Брыль, отступая на шаг. — Не «Шанель», конечно, но сохнуть будете быстрее. А тушь, простите, сами поправляйте, тут мы бессильны. Ольга шмыгнула носом, убрала мокрый платок и, не дожидаясь приглашения, выпалила всё, что накипело: — Я к вам по делу. И дело не в степлере, хотя он у меня тоже сломался. Дело в Иване Степановиче Киврине. Ковров и Брыль переглянулись. — А что Иван Степанович? — осторожно спросил Ковров, присаживаясь на табурет. — А то, — Ольга понизила голос, хотя в мастерской, кроме них, никого не было. — Он после приезда Московской проверки сам не свой. Ходит бледный, на вопросы отвечает невпопад, вчера вместо «доброе утро» сказал «явка провалена». И бумаги у него из рук валятся. А сегодня утром эта, из Москвы, Вероника Петровна, к нему в кабинет с чаем заявилась. И не один раз. — С чаем? — насторожился Брыль. — Ага. Я своими глазами видела. Утром пришла с термосом, днём опять. А он пьёт, как завороженный, и с каждым глотком всё хуже выглядит. Сначала голова болела, потом вообще перестал соображать. На совещании, при всей комиссии, встал у доски и замолчал — забыл, о чём говорит. А она тут же подскочила, под ручку его отвела, капельки какие-то давала. Вся такая заботливая, — Ольга скривилась, будто лимон разжевала. — А Кира Анатольевна смотрела на это и белее мела становилась. — Чай, значит, — протянул Ковров, и его обычно добродушное лицо стало жёстче. — С набором трав. Один — успокаивающий, другой — тонизирующий. А третий, видать, для полного паралича воли. — Это вы к чему? — Ольга уставилась на него. — К тому, Ольга Семеновна, — вмешался Брыль, почесывая затылок, — что не всякий чай — чай. И не всякая забота — забота. Есть травы, которые ум заволакивают покрепче любого дурмана. И если их подавать с ласковым словом да под видом спасения, человек и не заметит, как свою волю во второй чашке допьёт до дна. — Вот! — Ольга даже пристукнула кулаком по верстаку, забыв, что он мокрый. — Вот именно! Я поэтому к вам и пришла. Потому что дальше — хуже. Сатанеев вчера принес Шемаханской бумагу с просьбой делегировать ему временно полномочия. На время, как там написано. — Делегировать полномочия, — медленно повторил Ковров. — Сатанееву??? Временно.... — Ага. Но это еще не всё, — Ольга перевела дух. — Вчера, после того совещания, Кира Анатольевна была сама не своя. А Сатанеев к ней в кабинет зашел. О чем говорили — не знаю, но вышел он оттуда очень довольный. И велел мне срочно отнести ей на подпись приказ о временном делегировании полномочий. — Я хочу, чтобы вы вернули Ивану Степановичу нормальный вид. Потому что если вы этого не сделаете, плохо придется всему НУИНУ. Сатанеев, если дорвется до чужих полномочий, он не успокоится, пока всех под себя не подомнет. И тогда, — она обвела рукой мастерскую, стеллажи с деревом, верстаки и полуготовые артефакты, — тогда и вас отсюда попрут, и лесопилку вашу прикроют, и вообще непонятно, что будет. Ковров принялся старательно протирать очки. Брыль вновь задумчиво почесал затылок. — А что с Иваном Степановичем конкретно? — спросил он. — Что за хворь? Тоска? Бессонница? Или, может, на него что-то повесили? — Повесили, не повесили, — Ольга досадливо отмахнулась. — Чай этот пьет уже второй день. И с каждым глотком все дальше в себя уходит. А эта, Вероника, всё рядом, утешает, в лоб целует. Я сама не видела, но в канцелярии говорят — Кира Анатольевна застала их вчера в кабинете. Он сидел, а эта над ним склонилась и… ну, прямо скажем, не отчеты они обсуждали. Брыль присвистнул, на этот раз длиннее и задумчивее. — А Кира Анатольевна? — А что Кира Анатольевна? — Ольга опустила глаза. — Она дверь закрыла и ушла, а потом из кабинета час не выходила. А когда я вошла — была как стеклянная.... пустая. В мастерской повисла тишина. Даже сушильный амулет, исчерпав заряд, тихонько пискнул и погас. Ковров водрузил очки на нос и вздохнул. — Значит, так, Ольга Семеновна. Чай этот нам бы раздобыть. Хоть глоток, хоть щепотку заварки. Иначе мы только гадать можем, а время уходит. — А Иван Степанович? — спросила Ольга. — А Ивана Степановича, — сказал Брыль, — надо к нам заманить. Только вы уж сами, Ольга Семеновна. Потому что он нас, знаете ли, побаивается. С тех пор, как Виктор Петрович ему в позапрошлом году стул починил, а стул возьми и заговори. — Заговорил? — удивилась Ольга. — Ну да. Голосом покойного директора. Чисто техническая накладка, но Иван Степанович впечатлился. Ольга прикрыла глаза, пообещала себе, что после этой истории уволится и пойдет работать в библиотеку тихо-мирно, без туч, без молний и без чайных церемоний. Но сначала — сначала она доведет дело до конца. — Хорошо, — сказала она твердо, пряча конверт обратно. — Ивана Степановича я приведу. А вы, ребята, готовьтесь. И чтоб никаких говорящих стульев. Ольга выскользнула из мастерской волшебной древесины так же бесшумно, как и вошла, только мокрые следы на бетонном полу выдавали, что здесь только что кого-то сушили и о чем-то сговаривались. Брыль проводил её взглядом, покрутил в пальцах забытую тряпку и тяжело опустился на табурет. — Ну что, Виктор Петрович, — сказал он, не глядя на напарника. — Влипли. Ковров уже не протирал очки. Он сидел, уставившись на дверь, и барабанил пальцами по верстаку. — Влипли, — согласился он. — Только не мы. Институт влип. Иван Степанович влип. А директор наш… — он запнулся, подбирая слово. — Директор наш, Фома, сейчас в таком положении, что либо подпишет эту бумагу, либо головой об стену. — Подпишет, — мрачно кивнул Брыль. — Сатанеев не отстанет. Он же не просто так эту комиссию прикормил, он всё просчитал. — Всё, да не всё, — Ковров резко поднялся и подошел к стеллажу, где в дальнем углу, прикрытая старой мешковиной, стояла шкатулка темного дерева. — Он про нас не просчитал. — А что мы? — Брыль с сомнением покосился на шкатулку. — Мы мастера, Фома, а не боевые маги. Мы дерево чувствуем, а людей лечить — это к другим. — Других нет, — отрезал Ковров. — И дерево, знаешь ли, тоже живое. А человек, который волю теряет, он как сухая ветка: снаружи вроде цел, а внутри уже ни сока, ни жизни. Мы такие ветки лечили. Вспомни тот вяз у главного корпуса, когда молния ударила. Стоит до сих пор. — Вяз — это вяз, — Брыль почесал бороду, но в голосе его уже не было прежней неуверенности. — А Иван Степанович — человек. Тонкая работа. — А мы, по-твоему, чем всю жизнь занимаемся? — Ковров снял мешковину и открыл шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали инструменты, которых не найти ни в одном хозяйственном магазине: тонкие, как иглы, стамески с перламутровыми рукоятками, напильники, чьи насечки меняли цвет в зависимости от освещения, и маленький, с ладонь, молоточек, от которого исходило ровное, уютное тепло. — Тонкой работой, Фома. Самой тонкой. Брыль подошел ближе, заглянул в шкатулку. — Думаешь, поможет? — Думаю, попробовать надо, — Ковров бережно взял молоточек, взвесил на ладони. — А для начала — понять, чем его опоили. Ольга Семеновна права: без образца мы вслепую работать будем. — Так где ж его взять, образец? — Брыль развел руками. — К Веронике Петровне с обыском не пойдешь. Она при комиссии, ее трогать нельзя. Ковров помолчал, глядя на молоточек. Потом поднял глаза: — А к Ивану Степановичу можно. И не с обыском, а с заботой. Если Ольга Семеновна его приведет, мы его чаем угостим. Своим, а кружку, из которой он пил у этой… Вероники, — он произнес имя с таким отвращением, будто язык обжег, — кружку надо посмотреть. — Думаешь, заварка на стенках осела? — Думаю, не только на стенках, но остатки быть должны. Если успеем, пока Ольга его не привела. Брыль крякнул, потер ладони. — Ну, тогда я в канцелярию схожу. Там у них посудомойка общая, может, кружка еще не мытая стоит. — А если мытая? — А если мытая, — Брыль уже натягивал пиджак, видавший виды, с вечно оттопыренным карманом, где лежало что-то тяжелое и явно волшебное, — тогда будем думать дальше. Он уже взялся за дверную ручку, когда Ковров негромко окликнул: — Фома. Брыль обернулся. — Ты это… аккуратнее там. Сатанеев не дурак. Если пронюхает, что мы против него, нам не поздоровится. — А нам когда здоровилось? — усмехнулся Брыль и вышел в коридор. Ковров остался один. Он положил молоточек обратно в шкатулку, закрыл крышку и долго сидел неподвижно, глядя на темное полированное дерево. Потом встал, подошел к верстаку и начал перебирать заготовки. Нужно было выбрать правильную древесину. Если уж лечить человека, то с душой. А где душа, там и дерево должно быть особенное. Ольга тем временем поднималась по лестнице. Сердце колотилось где-то у горла, но она заставляла себя дышать ровно. План созрел внезапно, пока она сушилась над амулетом, и теперь нужно было провернуть его чисто, без сучка и без задоринки. Она заглянула в приемную — пусто, только фикус все еще слабо дымился, но уже без прежнего энтузиазма. Иван Степанович сидел у себя в кабинете. Она видела его сквозь приоткрытую дверь — сидел за столом, смотрел в одну точку, и даже свет настольной лампы не мог разогнать тени у него под глазами. Ольга набрала в грудь побольше воздуха и шагнула внутрь. — Иван Степанович, — сказала она негромко, но четко. — Простите, что беспокою. Там в канцелярии срочная накладная пришла по вашим старым патентам, и Виктор Петрович просил передать, что нашел кое-что интересное в документации. Говорит, это связано с тем хроно-резонансным дисбалансом, о котором вы вчера упоминали на проверке. Киврин медленно повернул голову. Взгляд его фокусировался с трудом. — Что?.. Какой дисбаланс? — он поморщился, потер переносицу под очками. — Я не помню… — Вот именно, что вы не помните, — мягко, но настойчиво сказала Ольга. — А Виктор Петрович говорит, это очень важно. Но он не может отлучиться из мастерской, там у них заливка какая-то сложная. Просил вас зайти. На пять минут. Посмотреть один чертеж. Она сделала паузу и добавила самым будничным тоном, на который была способна: — И потом, вам бы проветриться. Целый день в кабинете, голова разболится совсем. Киврин посмотрел на нее долгим, мутным взглядом. Ольга внутренне сжалась в пружину, но внешне оставалась совершенно спокойной. — Хорошо, — сказал он наконец и с усилием поднялся. — Пойду посмотрю. Ольга едва не выдохнула с облегчением, но сдержалась. Она посторонилась, пропуская его, и пошла следом, стараясь не слишком торопить и не слишком отставать. По дороге к лестнице они никого не встретили — и даже Вероника Петровна, по сведениям из канцелярии, уже уехала в гостиницу. Хорошо. Очень хорошо. У двери мастерской Ольга придержала Ивана Степановича за локоть. — Вы только, — сказала она совсем тихо, почти шепотом, — вы не пейте пока ничего. Ни чаю, ни кофе. Виктор Петрович говорит, у него там реактивы открыты, запах с ними смешивается, голова сильнее заболит. Киврин кивнул, не оборачиваясь. Он уже не соображал, где реактивы, а где нет. Он просто шел туда, куда его вели, потому что свои ноги будто не слушались, а чужие подсказки хоть как-то упорядочивали этот вязкий, тяжелый день. Ольга открыла дверь. — Виктор Петрович, — сказала она громко и четко. — Я привела Ивана Степановича, он посмотрит ваш чертеж. Ковров поднял голову от верстака. Брыль, только что вернувшийся и теперь застывший у стеллажа с чем-то завернутым в холстину, сделал шаг вперед и тут же остановился, взял себя в руки. — Иван Степанович, — Ковров снял очки и отложил их в сторону. — Проходите. Спасибо, что нашли время. Киврин переступил порог. Ольга осталась стоять в дверях, готовая в любую секунду заслонить собой проход, если кто-то вздумает войти следом. — Какой чертеж? — спросил Киврин. В голосе его не было любопытства, только усталое недоумение. Ковров помолчал секунду. Потом отодвинул в сторону бумаги, которыми был завален верстак, и показал пустую столешницу. — Никакого чертежа, Иван Степанович, — сказал он негромко. — Извините нас. Это был единственный способ вытащить вас оттуда, хоть на вечер. Киврин моргнул. Посмотрел на пустой верстак, на Коврова, на Брыля, на Ольгу, застывшую в дверях. — Вы…, — начал он и запнулся. — Мы не дадим вам сегодня пить этот чай, — сказал Брыль твердо. — И завтра утром постараемся не дать, а вы пока посидите тут, с нами. Без дыма, без трав, без ласковых слов. Просто посидите. Киврин молчал долго. Потом медленно, очень медленно опустился на табурет, который Ковров пододвинул к верстаку. — Я не понимаю, — сказал он хрипло. — Я ничего не понимаю. Зачем вы это делаете? — Затем, — ответил Ковров, — что вы свой, Иван Степанович. А она — чужая. И чай ее — отрава. Киврин закрыл глаза. Руки его, лежавшие на коленях, мелко дрожали. — Я пил его, — сказал он. — Три раза. И вчера. И вчера я тоже пил. И мне казалось… мне казалось, что это правильно, что Вероника единственная, кто понимает. — Значит, сегодня не будете, — отрезал Брыль. Он развернул холстину, и на свет появилась кружка — та самая, из канцелярской мойки, с темным маслянистым налетом в трещинке глазури. — Вот, полюбуйтесь. Это из вашего кабинета, после ее визита, не вымыли еще. Киврин открыл глаза и посмотрел на кружку. Долго, не отрываясь. — Я не помню, — сказал он тихо. — Я не помню, как пил из этой кружки. Я вообще мало что помню сегодня. — А вы не вспоминайте, — Ковров положил руку ему на плечо. — Вы просто посидите. Мы тут все рядом, а когда голова прояснится — тогда и будем решать, что дальше. Ольга все еще стояла в дверях. Она смотрела на сгорбленную спину Ивана Степановича, на его опущенные плечи, на дрожащие руки, и чувствовала, как к горлу подступает злость. Не на него. На ту, которая довела умного, честного, порядочного человека до такого состояния. — Я пойду, — сказала Ольга негромко. — Мне еще приказ этот… в стол спрятать, пока Сатанеев не хватился. — Идите, Ольга Семеновна, — кивнул Ковров. — И спасибо вам. Девушка вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. В мастерской остались трое: мастер, его напарник и человек, который только начинал понимать, что с ним сделали. А в коридорах НУИНУ опускался вечер. Сатанеев в своем кабинете неторопливо просматривал бумаги, изредка поглядывая на часы. Вероника Петровна уже пила кофе в гостинице, уверенная, что завтрашний день принесет новую порцию послушности и покорности. Кира Анатольевна сидела в кресле, глядя на закат за окном, и приказ о делегировании полномочий лежал перед ней неподписанным. А Иван Степанович Киврин впервые за двое суток не пил чай. Он просто сидел в теплом свете лампы, среди запаха стружек и олифы, и с каждым вдохом, с каждой минутой тишины возвращался к себе. В мастерской волшебной древесины было тихо. Только лампы гудели на пределе частоты, да изредка потрескивали половицы под тяжелыми ботинками Брыля, который мерил комнату шагами. Ковров сидел напротив Киврина и молчал. Это было особенное, ковровское молчание — плотное, обволакивающее, в котором не нужно было ничего объяснять и оправдываться. Иван Степанович сидел на табурете, опустив голову, и смотрел в одну точку на верстаке. Прошел уже час с тех пор, как Ольга его привела, а он не произнес ни слова. Брыль нервно почесывал бороду, поглядывая то на него, то на кружку, то на шкатулку с инструментами. Кружка стояла на самом краю верстака — улика, свидетельство, молчаливый обвинитель. — Иван Степанович, — не выдержал наконец Брыль. — Вы бы хоть чаю выпили. Ну не того, — спохватился он, заметив, как Киврин вздрогнул. — Своего. У нас хороший чай, вишневый лист, мята, Иван-чай... Своими руками сушили, с лесопилки привозим. Киврин медленно поднял голову. В глазах его — пустота, но уже не та, вязкая и туманная. Другая. Усталая, вымотанная, но — ясная. — Спасибо, Фома Остапович, — сказал он тихо. — Не хочу. Брыль развел руками и отошел к стеллажу, делая вид, что перебирает заготовки. Ковров снял очки, протер их, водрузил обратно. — Вы на Ольгу Семеновну не сердитесь, — сказал он негромко. — Она от чистого сердца. Рисковала очень. — Я не сержусь, — Киврин поморщился, потер переносицу под очками. — Я… я не знаю, на кого мне сердиться. На себя — так я не понимал. На нее — так она… она же с улыбкой, с заботой… Он замолчал. Пальцы его машинально ощупывали край верстака, водили по шершавому дереву, находили выбоины и сколы. Ковров следил за этим движением и молчал. — Я ведь вспоминаю сейчас, — заговорил Киврин снова, и голос его дрогнул. — Как она вошла утром. Сказала, что я плохо выгляжу. Что Кира… что Кира Анатольевна на взводе, что я должен держаться, чтобы не давать ей поводов. И я подумал… я подумал, что она права. Что я постоянно Киру Анатольевну подвожу, что от меня одни проблемы. Он сглотнул. — И чай был горький, но она сказала, что это тонизирующий. Что голова пройдет. И я поверил. Потому что очень хотелось, чтобы голова прошла. Чтобы перестать чувствовать эту тяжесть. Чтобы просто… просто работать. Делать дело. Не думать. Ковров слушал, не перебивая. Брыль замер у стеллажа, забыв про заготовки. — А потом, — Киврин говорил теперь с трудом, слова выходили сдавленно, будто он выдавливал их из себя, — потом, на совещании, я встал у доски и… и ничего не вспомнил. Совсем. Графики, которые я сам составлял, цифры, которые я проверял… пустота. И она подошла, взяла под руку, посадила. При всех. Он замолчал надолго. Так надолго, что Брыль уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ковров остановил его взглядом. — А Кира, — выдохнул Киврин и тут поправился. — А Кира Анатольенва смотрела на это и не могла ничего сделать. Потому что я сидел и позволял себя жалеть. Принимал эту заботу, как… как болван. Он резко поднялся. Табурет качнулся, едва не опрокинувшись. Киврин схватился за край верстака, пальцы его побелели. — Я должен к ней пойти, — сказал он. — Сейчас. Объяснить. — Не должны, — Ковров тоже встал, но медленно, плавно, без резких движений. — И не сейчас. — Когда? — Киврин обернулся к нему, и в глазах его впервые за вечер вспыхнуло что-то живое. — Когда она подпишет этот приказ? Когда Сатанеев сядет в ее кресло? Когда эта… Вероника… доведет меня до полного беспамятства? — Когда вы сможете посмотреть ей в глаза и не провалиться в эту дрянь, которая у вас в крови, — жестко сказал Ковров. — Сейчас вы — как тот вяз после молнии. Снаружи вроде целы, а внутри все проводящие пути перебиты. Вы придете к ней, начнете говорить — и замолчите на полуслове. Или скажете не то, или она не поверит, потому что вы сами себе не верите. Киврин замер. Руки его все еще сжимали край верстака. — Что же мне делать? — спросил он тихо, почти беззвучно. — Сидеть и ждать? — Нет, — Ковров положил руку на шкатулку темного дерева. — Работать. Он открыл крышку. Инструменты блеснули в теплом свете лампы — тонкие стамески, затейливые напильники, маленький молоточек, от которого исходило ровное, уютное тепло. — Вы знаете, Иван Степанович, — сказал Ковров, — дерево — оно живое, пока в нем есть сок. А сок течет по стволу, от корней к листьям. Если ствол перебить — ветки засохнут, корни загниют. Но если повреждены проводящие пути, их можно восстановить. Привить новый побег. Срастить расщеп. Он взял молоточек, взвесил на ладони. — Мы сейчас сделаем то же самое. У вас в крови — дрянь, которая блокирует вашу волю. Она не дает соку течь. Мы ее выпарим. Но это будет не быстро. И не чай. — А что? — спросил Киврин. Ковров посмотрел на Брыля. Брыль вздохнул, подошел к верстаку и положил перед Кивриным кружку с темным налетом. — Вот, — сказал он. — Образец. Я в канцелярию сходил, пока Ольга Семеновна за вами ходила. Успел, пока не вымыли. Киврин смотрел на кружку. На донышке, в трещинке глазури, маслянисто поблескивал налет — темно-зеленый, как застоявшаяся тина. — Это? — спросил он хрипло. — Это я пил? — Это, — кивнул Брыль. — Состав определим по остаткам. А потом… потом будем подбирать противоядие. — Противоядие, — эхом повторил Киврин. — Значит, я отравлен. Он произнес это не как вопрос, а как утверждение. И в голосе его не было удивления. Только горечь. — Да, — сказал Ковров. — Отравлены. Но, Иван Степанович, вы же ученый. Вы знаете: любой яд — это всего лишь комбинация молекул. И на любую комбинацию найдется другая комбинация. Он взял кружку, повернул ее к свету. — Мы найдем, только дайте нам время. Киврин медленно кивнул. Потом, с усилием, разжал пальцы, вцепившиеся в край верстака, и сел обратно на табурет. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Брыль облегченно выдохнул и полез в шкаф за чистой тряпицей, чтобы завернуть кружку обратно. Ковров убрал молоточек в шкатулку, но крышку не закрыл. — Иван Степанович, — сказал он негромко. — А теперь скажите честно. Когда вы пили этот чай в последний раз? Киврин задумался. На лице его отразилось мучительное усилие — он пытался восстановить хронологию, но события дня перемешались, слиплись в один тягучий ком. — Вчера днем, — сказал он наконец. — После совещания. Она пришла снова, сказала, что я переволновался, что нужно успокоиться. Налила… я выпил. А потом… потом пришла Кира. Он замолчал. Лицо его стало серым. — Я сидел, — сказал он тихо. — А Вероника стояла надо мной и гладила меня по голове. И я позволил, даже не отстранился, когда Кира вошла... просто сидел. — Так, — Ковров переглянулся с Брылем. — Значит, прошло около двеннадцати часов. Концентрация в крови уже снижается, но остаточный эффект держится. — Голова все еще тяжелая, — признался Киврин. — Но уже не та… не та вата. Мысли пробиваются. — Вот и хорошо, — кивнул Ковров. — Значит, организм сам начинает выводить, а мы поможем. Ковров подошел к стеллажу и достал с верхней полки небольшую деревянную шкатулку, светлую, почти белую. Открыл ее и вынул несколько пластинок тонкого спила — разных пород, разного возраста. — Дерево, Иван Степанович, — сказал он, — оно, как губка. Впитывает и отдает. Есть породы, которые забирают боль. Есть — которые дарят силу. А есть — которые возвращают память. Он выбрал одну пластинку, темно-коричневую, с частыми годовыми кольцами. — Это мореный дуб. Тысяча лет пролежал в торфянике, а не сгнил. Память у него — вековая. Он все помнит. И тишину, и холод, и как его достали на свет. Если вы посидите с ним в руках, он начнет отдавать вам свою память. А ваша — прояснится. Киврин протянул руку. Пластинка лежала на ладони тяжелая, плотная, прохладная. Он сжал ее пальцами. — Спасибо, — сказал он. — Я не знаю, как вас благодарить. — А вы не благодарите, — отмахнулся Брыль. — Вы лучше вот что скажите: вы завтра утром к ней пойдете? К этой Веронике? Киврин вздрогнул. Пальцы его крепче сжали дубовую пластинку. — Не знаю, — сказал он честно. — Если она придет… я не знаю, смогу ли отказаться. Она так смотрит, и говорит таким голосом… будто без нее я пропаду. — А вы и пропадете, если будете пить, — буркнул Брыль. — Только не без нее, а из-за нее. — Фома, — осадил его Ковров. И повернулся к Киврину: — Иван Степанович, вы завтра утром, как придете на работу, сразу к нам зайдите. Хоть на пять минут, мы вам дадим с собой эту пластинку. Положите в карман, носите при себе, она будет вам напоминать. — О чем? — спросил Киврин. — О том, кто вы есть, — просто сказал Ковров. — Не о том, что вам внушили, а о том, кем вы были всегда. Ученый. Честный человек. Заместитель директора, который свой институт никому не отдаст. Киврин долго молчал. Потом спрятал пластинку во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу. — Хорошо, — сказал он. — Я приду. Ольга тем временем сидела в приемной и смотрела на дверь кабинета Шемаханской. Свет под дверью горел, но оттуда не доносилось ни звука. Кира Анатольевна не вызывала, не просила чаю, не требовала перепечатать документы. Она просто сидела там одна. Ольга знала, что приказ о делегировании полномочий все еще лежит на столе. Сатанеев звонил дважды, интересовался, подписала ли директор. Ольга отвечала уклончиво: «Кира Анатольевна занята», «Кира Анатольевна проводит совещание», «Кира Анатольевна просила не беспокоить». Сатанеев не настаивал, он был терпелив, словно знал, что время работает на него. Но Ольга тоже знала кое-что. Она знала, что в мастерской волшебной древесины сейчас сидит Иван Степанович и держит в руках кусочек тысячелетнего дуба, знала, что завтра утром он придет туда снова. И что, возможно, если все сложится, он наконец сможет посмотреть Кире Анатольевне в глаза и сказать то, что должен. Она не знала, сработает ли это, но она очень хотела, чтобы сработало. В коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные. Ольга подняла голову. В приемную вошел Сатанеев. — Ольга Семеновна, — сказал он своим бархатным голосом. — Кира Анатольевна все еще занята? — Да, Аполлон Митрофанович, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Она просила не беспокоить. Сатанеев посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. Ольга выдержала этот взгляд, хотя внутри у нее все сжалось. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я зайду позже. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как вошел. Ольга выдохнула и поняла, что ладони у нее мокрые. Она посмотрела на дверь кабинета. Свет все еще горел. «Держитесь, Кира Анатольевна», — подумала она. — «Мы вас не отдадим». В мастерской часы пробили девять. Брыль наконец перестал мерить комнату шагами и сел на свой табурет. Ковров закрыл шкатулку с инструментами. Киврин все еще сидел с дубовой пластинкой в кармане, и лицо его постепенно, очень медленно, обретало краски. — Иван Степанович, — сказал Брыль. — А вы ужинали сегодня? Киврин задумался. — Не помню, — признался он. — То-то и оно, — вздохнул Брыль. — Виктор Петрович, давай тут у нас бутерброды были? Были. Ковров достал из шкафа сверток, развернул газету. На газете лежали три толстых ломтя хлеба, кусок сыра, соленый огурец. — Ешьте, — сказал он Киврину. — Без еды никакой дуб не поможет. Киврин взял хлеб. Откусил. Прожевал. — Спасибо, — сказал он снова. — Да перестаньте, — отмахнулся Брыль. — Вы лучше скажите, завтра с утра придете? Киврин посмотрел на него, потом на Коврова. И вдруг, впервые за долгий, мучительный день, уголки его губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — Приду, — сказал он. — Обязательно приду. За окнами мастерской опускалась ночь. В институтском коридоре гасли огни. Сатанеев в своем кабинете перебирал бумаги и ждал. Вероника Петровна в гостинице пила уже третью чашку кофе и думала о завтрашнем дне. Кира Анатольевна сидела в кресле и смотрела в темное окно. А Иван Степанович Киврин сидел в мастерской волшебной древесины, жевал бутерброд с сыром и с каждым глотком, с каждым вдохом, с каждой минутой этой странной, тихой, неправильной свободы возвращался к себе. Возвращался медленно. Трудно. С болью и стыдом, но возвращался.