Механизм для двоих

      На следующий день, во вторник, атмосфера в НУИНУ была уже не просто напряжённой, а электрически заряженной, будто перед грозой. Иван Степанович Киврин пришёл на работу первым, что было для него крайне нехарактерно. Он был безупречно одет, но движения его были замедленными, будто сквозь густую воду, а глаза за стёклами очков казались затуманенными. Вчерашний чай оставил после себя не только привкус трав, но и странную, тягучую апатию, сквозь которую мысли пробивались с трудом. Всё, о чём говорила Вероника — покой, Москва, чистый лист — казалось сейчас далёким, но притягательным сном. Реальность же — институт, графики, вечная настороженность — ощущалась как тесная, неудобная одежда. Проверка должна была продолжиться с утра. Но ещё до официального начала рабочего дня, когда в коридорах были лишь дежурные уборщицы, в институт вошла Вероника Петровна. Она не направилась к кабинету Сатанеева и не пошла в архив. Через главный холл она уверенно прошла к кабинету заместителя по науке. Она постучала. Секунду спустя дверь открыл сам Киврин — он сидел за столом, безуспешно пытаясь сосредоточиться на вчерашних отчётах. — Вероника? — удивился часодей, голос его был хриплым от утренней тишины и собственной заторможенности. — Так рано? Проверка начинается в десять.... — Я знаю, — улыбнулась она, проходя внутрь без приглашения и закрывая за собой дверь. — Но я подумала, что тебе будет тяжело после вчерашнего. Ты выглядишь неважно, Ваня. Голова болит? Он машинально кивнул, потирая переносицу под очками. Голова действительно гудела тяжёлой, сдавливающей болью. — Ничего страшного, переутомление. — Переутомление нужно снимать, а не усугублять, — мягко, но настойчиво сказала Вероника. У неё в руках уже был небольшой термос и та самая, знакомая ему по вчерашнему дню, чашка. — Я принесла чай.Только сегодня он не успокаивающий, а тонизирующий. С другим набором трав. Он снимет спазмы, прояснит голову. Без него тебе будет сложно держать удар на проверке. Она налила ароматную, тёмную жидкость в чашку и поставила перед ним. Запах был другим — более резким, с горьковатой ноткой полыни, но всё такой же сладковато-пряный. — Я не могу…, — начал Иван Степанович слабо, но она перебила. — Можешь. И должен. Ты же не хочешь, чтобы твоя директриса видела тебя в таком разбитом состоянии? Она и так, кажется, на взводе. Дай ей меньше поводов для… как бы это сказать…эмоциональных реакций. Он взглянул на чашку, потом на её спокойное, уверенное лицо. Мысль о том, чтобы предстать перед Кирой в этом полуразбитом состоянии, была невыносимой. Он взял чашку и сделал большой глоток. На этот раз эффект был почти мгновенным. Тупая боль в висках начала отступать, сменяясь странной, холодной ясностью. Мысли прояснились, но ощущение отстранённости, отрыва от реальности, лишь усилилось. Мир стал чётким, но плоским, как картинка. — Вот видишь, — удовлетворённо сказала Липова, убирая термос. — Теперь ты сможешь работать, а я пойду готовиться к проверке, увидимся. — она вышла так же бесшумно, как и вошла, оставив его одного с новой дозой «ясности», которая крепче любых цепей привязывала его к её заботе. Кира Анатольевна появилась позже, ровно к началу рабочего дня. Она вошла в главный корпус, и даже дежурный вахтёр попятился, почувствовав исходящую от неё волну ледяной, сконцентрированной энергии. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазами, но сами глаза горели холодным, зелёным огнём. Она прошла к себе, не здороваясь ни с кем, и захлопнула дверь. Сотрудники, видевшие это, переглядывались и говорили шёпотом: «Директор в ударе, сегодня лучше не попадаться». Первым делом утром было запланировано общее оперативное совещание по итогам вчерашнего дня. Все собрались в кабинете директора. Кира заняла своё место во главе стола, её поза была прямой и неподвижной, как у статуи. Киврин сел справа от неё, избегая встречи взглядом. Вероника на этот раз заняла место среди своих коллег, но её стул был так повёрнут, что она могла легко наблюдать и за Кирой, и за Иваном Степановичем. Совещание началось. Кира говорила чётко, сухо, по делу, отвечая на вопросы комиссии, но каждый раз, когда слово переходило к Киврину, в зале возникала странная, тягостная пауза. Он отвечал медленно, с видимым усилием, иногда теряя нить мысли. Вчерашняя лёгкость и подсказка по «хроно-резонансному дисбалансу» сегодня обернулась вязким умственным ступором. Его коллеги из института переглядывались в недоумении. Вероника наблюдала за этим с лицом, выражавшим профессиональную озабоченность, но в уголках её губ играла едва заметная удовлетворённая улыбка. Один из её московских коллег, мужчина лет пятидесяти, наклонился к ней и тихо спросил: — Вероника Петровна, а с замом по науке всё в порядке? Выглядит нездорово. — Переутомление, наверное, — так же тихо, но так, чтобы слышали сидящие рядом, ответила она. — Институт, знаете ли, режимный, нагрузки колоссальные. Да и, поговаривают, личная жизнь у наших учёных не всегда складывается гладко… Стресс. Эти слова, произнесённые с сочувственным видом, долетели и до Киры. Она не дрогнула, лишь слегка побледнела, и её пальцы, лежавшие на столе, сжались так, что костяшки побелели. В середине совещания произошло то, что все потом назовут «инцидентом». Киврину нужно было пояснить сложный график на проекторе. Иван встал, подошёл к экрану, взял указку. И вдруг, на середине фразы, его голос прервался. Он замер, уставившись в одну точку на графике, будто не понимая, что там изображено. В зале повисла гробовая тишина. — Иван Степанович? — тихо позвала его Кира. Он обернулся к ней, и в его глазах был настоящий, животный испуг и пустота. Он не узнавал её или не понимал, где находится. — Я…, — начал Киврин и снова замолчал. В этот момент Вероника быстро встала. — Простите, коллеги, — сказала она твёрдым, участливым голосом, направляясь к нему. — Иван Степанович, вы неважно себя чувствуете. Вам нужно присесть. Липова подошла к нему, аккуратно взяла его под локоть и, слегка надавив, усадила на ближайший свободный стул у стены. Её движения были быстрыми, профессиональными, но в них была та самая, демонстративная забота, от которой у Киры похолодела кровь. Вероника достала из сумочки маленький флакончик, похожий на валерьянку и протянула ему, часодей машинально взял. — Спасибо, — пробормотал он, и в его голосе звучала глубокая, растерянная усталость. Всё это происходило на глазах у всей комиссии и руководства института. Кира сидела на своём месте, и казалось, вот-вот лопнут тонкие сосуды у неё на висках. Она видела, как эта женщина ухаживает за её Иваном, как все смотрят на это со смесью жалости и любопытства, как Сатанеев в углу зала одобрительно кивает. Она была директором, и она должна была взять ситуацию под контроль, но в этот момент она была просто женщиной, которой нанесли публичное, унизительное поражение. Словно прочитав её мысли, Сатанеев, сидевший недалеко, тихо поднялся и вышел из зала. Через минуту он вернулся с тем же бумажным стаканчиком воды. — Кира Анатольевна, — его бархатный голос прозвучал тихо, но властно, заставив её вздрогнуть. — Прошу прощения за вмешательство, но вы, кажется, тоже не в своей тарелке. Весь день без отдыха… Пожалуйста. Он поставил стакан перед ней. Вода была ледяной, капли конденсата стекали по стенкам. Этот жест был уже не просто заботой, а публичным напоминанием о её «слабости» вчера. Он показывал всем, что директор не справляется, что она нуждается в такой же помощи, как и её заместитель и делал это с лицом, полным искреннего участия. Кира посмотрела на стакан, потом на его спокойное лицо, потом на Веронику, которая уже возвращалась на своё место, бросив на неё короткий, полный скрытого торжества взгляд. Внутри у неё всё перевернулось. Гнев, унижение, отчаяние — всё смешалось в один чёрный, кипящий ком. Кира медленно поднялась. Её движение было плавным, почти неестественным. Все взгляды устремились на неё. — Совещание приостановлено на пятнадцать минут, — произнесла она, и её голос, низкий и абсолютно ровный, прорезал тишину. — Иван Степанович, с вами всё ясно — вы освобождены от дальнейшего участия сегодня. Пройдите в медпункт. Остальные — кофе-брейк. Она не посмотрела ни на кого, особенно на Веронику, просто развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой гробовое молчание. Она не взяла стакан воды Сатанеева. Он так и остался стоять на столе, символом отвергнутой «помощи». В коридоре, уже за дверью, она прислонилась к стене, закрыв глаза. Внутри всё горело. Шемаханская слышала, как за дверью начинается гул голосов. Она знала, что только что совершила ошибку, показав свою слабость, но это была не слабость. Это был последний рычаг, который она могла нажать, чтобы вырвать его из этого спектакля, пусть ценой своего авторитета. А в зале Вероника Петровна, пряча улыбку, делала очередную пометку в своём блокноте: «Руководство института демонстрирует неспособность адекватно реагировать на чрезвычайные ситуации, включая проблемы со здоровьем ключевого персонала. Эмоциональная нестабильность директора налицо». Сатанеев же, забирая свой нетронутый стакан, думал о том, что битва идёт как нельзя лучше, и его ставка на «милую проверяющую» оказалась как никогда верной. Но самый изощренный ход был приготовлен на вечер. Сатанеев, через своих людей, узнал, что Вероника планирует «заглянуть на чай» к Киврину снова, решил действовать на опережение. За час до конца рабочего дня он зашел в кабинет к Кире. Лицо его было озабоченным. — Кира Анатольевна, небольшой, но неприятный вопрос. По линии снабжения реактивами для хронометрического сектора. Возникла срочная потребность в подписи Ивана Степановича, иначе завтрашние эксперименты встанут. Документы очень срочные. Я к нему заходил — он, кажется, погружен в беседу с нашей проверяющей. Неловко прерывать... Может, вы как директор... авторитетнее будет? Это была идеальная ловушка. Он не просил её сделать что-то недостойное. Он просил её сделать свою работу — обеспечить бесперебойность научного процесса. Но он прекрасно знал, куда и зачем он её направляет. Прямо к двери кабинета, за которой, как он предполагал (и не ошибался), будет разворачиваться очередная сцена ностальгического соблазнения. Он давал ей законный повод вмешаться, чтобы она увидела, чтобы прочувствовала унижение снова, чтобы её рана, её ярость и чувство беспомощности достигли точки кипения. А когда человек выбит из колеи, им легче управлять. Или, по крайней мере, прогнозировать его действия. Сатанеев не хотел краха института — он хотел шаткого равновесия, в котором его роль миротворца, трезвого хозяйственника и единственного, кто видит всю картину, станет незаменимой. Он сеял раздор не для хаоса, а для того, чтобы в этом хаосе его власть, его влияние и его контроль над ситуацией стали абсолютными. Когда Кира, с папкой якобы срочных документов в дрожащих руках, направилась к кабинету Киврина, её шаги были тяжелыми. Она шла не просто как директор, она шла как человек, которого целенаправтельно ведут на плаху, чтобы окончательно добить. А где-то в тени своего кабинета, Аполлон Митрофанович Сатанеев с удовлетворением поправлял галстук. Интрига была запущена. Оставалось наблюдать, как сделанные им ходы приведут к нужным результатам. Кира дошла до двери кабинета Киврина. Белый свет флуоресцентных ламп падал с потолка, окрашивая всё в стерильный, безжизненный цвет. Из-под двери тянулась тонкая золотая полоска света и... снова тот же сладковатый, травяной запах. Его не спутать ни с чем. «Опять чай», — констатировала Шемаханская мысленно. Рука сама потянулась к ручке, ведь она не собиралась подслушивать — не сегодня. Сегодня она была директором с неотложным делом. Глубокий вдох, и она резко, без стука, нажала на ручку и распахнула дверь. Картина, открывшаяся перед ней, на мгновение показалась сюрреалистичной, как плохой кадр из чужого кино. Иван Степанович сидел за своим столом, откинувшись в кресле. Его лицо было бледным, взгляд затуманенным, устремлённым куда-то вдаль поверх головы Вероники Петровны. А она стояла, наклонившись над ним, одной рукой опираясь о спинку его кресла, другой касаясь его щеки. И в тот самый миг, когда дверь открылась, её губы касались его лба в нежном, почти материнском поцелуе. Это не было страстью. Это было что-то гораздо более интимное и потому — более невыносимое. Это было обладанием жестом утешения, прощения, обещания покоя, который она, Кира, никогда не могла бы позволить себе. Иван не отстранился, напротив он позволил этому случиться. Его веки медленно опустились в момент прикосновения, как у уставшего ребёнка. Звук открывающейся двери заставил их обоих вздрогнуть. Вероника выпрямилась с грацией кошки, но её рука ещё на секунду задержалась на его плече. В её глазах мелькнуло не смущение, а лишь лёгкая досада на прерванный момент, быстро сменённая профессиональной улыбкой. — Кира Анатольевна! Мы как раз обсуждали тонкости оформления патентной документации по старым проектам. Иван Степанович немного устал, пришлось даже привести его в чувство, — её голос звучал ровно, но в словах «привести в чувство» слышалась ядовитая двусмысленность. Иван медленно повернул голову к двери. Его взгляд фокусировался на Кире с трудом. — Кира? — произнёс он хрипло. — Что-то случилось? Он не извинился, не отпрянул, а просто спросил, что случилось, будто она была нарушителем их уединённой, чайной идиллии. Всё внутри Киры оборвалось и вновь спрессовалось в ледяной, алмазный комок. Она увидела не поцелуй, а капитуляцию. Его капитуляцию перед этой ложной простотой, перед этим ядом воспоминаний. И этот жест — поцелуй в лоб — был печатью на акте о капитуляции. Папка с документами в её руке была уже не нужна. Любой служебный предлог рассыпался в прах перед этим зрелищем. — Всё в порядке, Иван Степанович, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно, металлически-ровно. — Я вижу, вы... заняты. Не буду вам мешать.... Её взгляд скользнул с его растерянного лица на довольное, чуть торжествующее лицо Вероники, и задержался на нём на долю секунды. В этот момент между женщинами пронёсся незримый разряд. Никаких слов не нужно было. Кира видела победу в глазах соперницы. И позволяла ей видеть в своих — не боль, не отчаяние, а холодную, бездонную пустоту, за которой начиналось нечто страшное. — Продолжайте, — произнесла Кира, сделав шаг назад в коридор. — Приятного вам... обсуждения документов. Шемаханская захлопнула дверь не резко, а очень чётко. Щёлк замка прозвучал как приговор. Вероника, оставшись с Кивриным, выдохнула, и её улыбка стала мягче, подлиннее. — Бедная, она, кажется, совсем не в себе. Наверное, проверка её сильно выматывает, — сказала она, снова поглаживая его плечо. Но Иван Степанович уже не слушал, он смотрел на захлопнутую дверь. Сквозь чайный туман в его сознании пробивалась острая, знакомая щемящая нота. Он видел не гнев в её глазах, видел то, что видел лишь однажды — полное отсутствие чего бы то ни было, пустоту перед бурей. — Вероника..., — он с трудом поднялся с кресла, его движения были тяжёлыми. — Мне... нужно побыть одному. Спасибо за чай.... Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к двери, за которой исчезла она. Кира вышла из кабинета Киврина и почти побежала по длинному коридору. Она не могла больше находиться в том помещении, где воздух был пропитан жалостью, любопытством и победными улыбками её врагов. Ей нужно было в кабинет, за дверь, под замок. Чтобы никто не видел, как у неё дрожат руки. Она ворвалась в свой кабинет, резко захлопнув дверь, и тут же прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Дыхание срывалось, в висках стучала кровь. Картины стояли перед глазами: покорное лицо Ивана; насмешливый взгляд Вероники Она хотела броситься к сейфу, достать тот чёрный бархатный мешочек, сделать что-то немедленно, яростное и разрушительное. Но её тело не слушалось, она просто стояла, прижавшись к двери, чувствуя, как её сила, её воля, её магия утекают сквозь пальцы, как песок. И тут раздался тихий, но настойчивый стук. Не резкий, а скорее вежливый, но такой уверенный, что его нельзя было игнорировать. Её сердце упало. Она знала, кто это. — Кира Анатольевна, это я, Сатанеев. Откройте, пожалуйста. Это срочно. Она не ответила. Может, он уйдёт. Стук повторился, чуть громче. — Кира Анатольевна. Я слышу, что вы там. Откройте, нам необходимо обсудить произошедшее.... во избежание дальнейших инцидентов. Его голос звучал как голос разума, спокойный и неумолимый. Он не уйдёт, он знал, что она здесь, и не отступит. Если она не откроет, он может позвать охрану под предлогом беспокойства за её здоровье и будет ещё один публичный скандал. Собрав остатки воли, Кира сделала шаг от двери, провела рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы слабости, и повернула ключ. Дверь открылась, и в проёме возникла массивная фигура Аполлона Митрофановича. Он вошёл, мягко закрыв дверь за собой, и обвёл кабинет привычным, хозяйским взглядом. — Спасибо, — сказал он без тени торжества. — Действительно, лучше обсудить это с глазу на глаз. Сатанеев не сел, хотя она не приглашала. Он просто стоял посередине комнаты, создавая своим присутствием ощущение тесноты, даже в таком просторном кабинете. — Что вы хотите, Аполлон Митрофанович? — её голос прозвучал хрипло. — Ясно выразите свою позицию и оставьте меня. — Моя позиция проста, — он сложил руки на животе. — Институт на грани срыва проверки и потери лица. Ваш заместитель недееспособен — временно, будем надеяться. Вы, как я вижу, не в состоянии принимать взвешенные решения, находясь под влиянием… сильных переживаний. Кто-то должен взять на себя оперативное руководство. Чтобы спасти то, что можно спасти. — Оперативное руководство? — она фыркнула, но звук получился слабым. — Вы предлагаете Вам его взять? На каком основании? — На основании здравого смысла и моей компетенции, — ответил он невозмутимо. — Я предлагаю вам… передышку. Официально делегировать мне полномочия по взаимодействию с комиссией на оставшееся время проверки. Вы сосредоточитесь на здоровье Ивана Степановича, если это вас так беспокоит. А я — на сухих фактах и отчётах. Без эмоций. Это была ловушка, чистейшей воды. Если она согласится, это будет публичным признанием своей несостоятельности — он получит легитимный доступ ко всем процессам, сможет представлять институт, а её оттеснят на второй план. Если откажется — он обвинит её в недальновидности и эгоизме, которые вредят институту. — Вы очень любезны, — сказала Кира, ледянея с каждым словом. — Но я прекрасно справляюсь. Иван Степанович — взрослый человек, ответственность за своё здоровье несёт он сам. А мои переживания, как вы их называете, не влияют на мою работу. — Влияют, Кира Анатольевна, — мягко парировал он, делая шаг вперёд. — Все видели, как вы покинули совещание. Все видят, как вы сейчас выглядите. — его взгляд скользнул по её бледному лицу, по дрожащим рукам, которые она пыталась спрятать за спиной. — Я не враг вам, поверьте. Я хочу того же — стабильности НУИНУ. Но стабильность требует холодной головы, а ваша голова… занята другим. Он снова приблизился. Теперь он был в двух шагах от неё, и Кира могла почувствовать его дыхание. — Отойдите, — прошептала Шемаханская, но в её голосе уже не было прежней силы, только хрип и усталость. — Я отойду, — сказал он тихо, почти нежно. — Но сначала выслушайте. У вас есть два выхода. Первый — продолжать так, и мы все потерпим крах. Комиссия напишет разгромный акт. Ивана Степановича, скорее всего, отстранят, а может, и пригласят туда, где о нём лучше позаботятся. — он сделал паузу, давая этим словам проникнуть глубже. — А второй… принять мою помощь — дать мне вести диалог с комиссией. Показать, что институт — это не только личные драмы его директора, а слаженный механизм. Я гарантирую, проверка завершится без эксцессов, а вы… вы получите время. Чтобы разобраться со своими чувствами. Или… чтобы смириться. Последние слова он произнёс с особой, ядовитой чёткостью. Он предлагал ей не просто передышку, а предлагал ей капитулировать. Признать, что её личная война проиграна, и спасать то, что осталось — институт, а сердце и человека, которого она любила, списать как потери. Кира смотрела на его спокойное, уверенное лицо и понимала, что он победил. У неё не осталось сил бороться на два фронта — против Вероники, которая крала Ивана, и против него, Сатанеева, который крал у неё институт. Она молчала. Её молчание было ответом и Сатанеев его понял. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Я подготовлю соответствующий приказ о временном делегировании полномочий. Вы его подпишете, для порядка. А сейчас… я оставлю вас — отдохните. Он развернулся и направился к двери. На пороге он обернулся. — И, Кира Анатольевна… не делайте ничего опрометчивого. Сейчас важнее всего — сохранить лицо института и своё собственное. Он вышел, мягко прикрыв дверь. Кира осталась одна в центре своего кабинета. Тишина, воцарившаяся после его ухода, была оглушительной. Она проиграла. Всё. Она медленно опустилась в своё кресло, уставившись в пустоту. Она больше не была директором НУИНУ, а была марионеткой, у которой отобрали последние нити. А Сатанеев, её заместитель, теперь дергал за них, успокаивающе улыбаясь всем, кто смотрел. Внутри не было больше ни ярости, ни отчаяния. Была ледяная, абсолютная пустота. Она чувствовала себя выпотрошенной. Её воля, её гордость, её право бороться — всё это Сатанеев методично, как опытный хирург, извлёк и отложил в сторону, оставив лишь пустую оболочку. Она подняла взгляд и обвела кабинет взглядом. Эти стены, этот стол, этот вид из окна на лабораторные корпуса — всё это было её царством. И теперь она должна была просто… отдать ключи. Мысль вызвала в ней не вспышку гнева, а лишь новую волну леденящей усталости. Она была слишком измотана: вчерашняя ночь без сна, сегодняшний позор, постоянное ощущение, что Ивана у неё крадут на глазах у всех, — всё это сломало её. Её рука потянулась к нижнему ящику стола, где лежал тот самый чёрный бархатный мешочек. Последнее оружие, последний ритуал. Она развязала шнурок и высыпала содержимое на ладонь. Серебристые лепестки, тёмная кора, кристаллики. Всё, что требовалось для того, чтобы пробить брешь в реальности, найти слабое место в чарах Вероники, нанести ответный удар. Она была готова заплатить любую цену. Но пальцы её не слушались. Они просто сжимали хрупкие ингредиенты, не передавая им ни импульса воли, ни жара ярости. Она не могла сосредоточиться, перед глазами вставали не магические символы, а его пустой взгляд. Его равнодушие было сильнее любой порчи. Она с силой швырнула мешочек обратно в ящик и захлопнула его — бесполезно. Всё бесполезно. Даже её магия требовала веры — в свою правоту, в свою силу, в необходимость победы, а эта вера умерла. В дверь снова постучали. На этот раз быстро, нервно. Дверь приоткрылась, и в кабинет робко заглянула Ольга. В руках она сжимала лист бумаги. Девушка была смертельно бледна, её пальцы так сильно дрожали, что бумага шелестела. — Кира Анатольевна? Это Ольга... Кира Анатольевна, прошу вас, — голос дрогнул.— Мне… мне передали кое-что от Аполлона Митрофановича. Но я… я не хочу это просто так отдавать. Что-то в интонации заставило Киру поднять голову. В голосе её обычно бесцветной и исполнительной секретарши звучали страх, но и странная решимость. Кира медленно произнесла: — Войдите. — Я… я принесла это, — она сделала шаг внутрь и замерла, глядя на Киру испуганными, широко раскрытыми глазами. — Аполлон Митрофанович велел немедленно отнести вам на подпись и сразу вернуть. Но, Кира Анатольевна… — она замолчала, глотая воздух. — Но что, Ольга? — голос Киры прозвучал устало, без интереса. — Но это же… это же неправильно! — выпалила девушка, и её щёки залились краской. Она быстро подошла к столу и положила бумагу перед Кирой, но не отпустила её, прижимая пальцами к столешнице. — Это… делегирование полномочий ему? На время проверки? Но проверку ведёте вы! Вы — директор! Все это увидят и подумают… подумают, что вас… что вы не справляетесь. Она говорила торопливо, сбивчиво, будто боялась, что её прервут или что она сама потеряет смелость. — Он… Аполлон Митрофанович, он весь день ходит такой… довольный. И с этой Вероникой Петровной они что-то всё время шепчутся. А Иван Степанович… все в канцелярии говорят, что он совсем не в себе, будто его подменили! — Ольга сделала паузу, переводя дух, её глаза блестели. — Кира Анатольевна, нельзя это подписывать. Это ловушка. Если вы подпишете, он… он уже не отдаст. Он воспользуется этим. Все его боятся, но вас… вас уважают. Пожалуйста, не делайте этого. Кира смотрела на взволнованное лицо своей секретарши. Эта тихая, незаметная Ольга, которую она всегда считала просто частью канцелярского механизма, сейчас рисковала многим — своим местом, спокойствием, возможно, чем-то большим — чтобы попытаться её остановить. Эта искренняя, наивная попытка защитить её от самой себя была таким контрастом с холодным расчётом Сатанеева, что на мгновение растопила лёд вокруг её сердца, но лишь на мгновение.