Глуша пустоту

Лес встретил его тишиной, которая не бывает в мире живых. Алексей знал эту тишину — она приходила на кладбище по ночам, когда ветер стихал и даже собаки переставали лаять. Тогда казалось, что все, кто лежит под землёй, открывают глаза и слушают. Слушают, не придёт ли кто. Сейчас он сам стал тем, кто слушает. Он вошёл в чащу на рассвете. Роса ещё не сошла, серебряная паутина висела между веток, и каждый шаг отзывался влажным хрустом — то ли ветка ломалась, то ли старая кость. Алексей не торопился. Он нёс за плечами мешок, в котором лежала краюха хлеба, завёрнутая в чистую тряпицу, глиняная кружка и деревянный крест. Больше ничего. Оружия не было. Он не знал молитв против нечисти — те, что знал, читались для живых, а не для мёртвых. Он вообще мало что знал наверняка. Но он знал одно: где-то в этом лесу живут трое, и если он сможет их найти, то, может быть, сможет и помочь. Он шёл три дня. Ноги болели, спина ныла, кашель выворачивал грудь по утрам так, что на губах выступала кровь. Но он не останавливался. Ел по горсти сухарей, запивая водой из ручьёв, спал на голой земле, укрываясь мешком. Под утро ему снилась дочь. Она стояла на пороге его бывшей церкви, босая, в белом платье, с синяками на лице, и молчала. Он просыпался и долго смотрел в серое небо, пока не начинало светать. На второй день он нашёл на тропе кошачий след. Маленький, почти детский, но глубокий — будто зверь нёс на себе тяжёлую ношу. Алексей пошёл по следу, и след привёл его к болоту. Он не стал обходить — перешёл вброд, холодная жижа добралась до колен, но он не почувствовал холода. Вода была чёрной, и в ней плавали прошлогодние листья, похожие на обрывки писем. Где-то посередине болота он заметил кочку, на которой кто-то сидел. Не человек, не зверь — тень. Тень с серыми, спутанными волосами и зелёными глазами. Кикимора. Она не шелохнулась, когда он прошёл мимо. Только посмотрела вслед, и этот взгляд был тяжелее всей его прожитой жизни. На третий день он вышел на поляну. Круглую, как блюдце, с берёзами по краям. В центре лежал валун, поросший лишайником. На валуне сидел кот. Рыжий, старый, с одним мутным глазом и вторым — здоровым, цепким. На голове у кота была грязная вязаная шапка с помпоном. Помпон висел на одной нитке, шапка съехала набок, но кот не пытался её поправить. Он сидел, поджав лапы, и смотрел на Алексея так, будто ждал его всю жизнь. — Давно тебя ждём, — сказал кот. Голос был хриплый, человеческий, с горловой ноткой. — Садись. Алёна придёт к вечеру. Алексей опустился на пень. Руки его дрожали — не от страха, от усталости. Он положил мешок рядом, достал кружку, налил воды из фляги. Кот наблюдал, не мигая. — Ты не боишься? — спросил Васька. — Боюсь, — ответил Алексей. — Но не вас. — А чего? — Себя. Что не смогу. Кот зевнул, показав розовый, потрескавшийся язык. — Это правильный страх. Все, кто не боится себя, давно уже сгинули в этом лесу. Они замолчали. Алексей смотрел на валун, на серое небо, которое низко висело над поляной. Вспоминалось.

***

Его рукоположили в двадцать семь. Молодой, горячий, с бородой, которую он отращивал три года, чтобы походить на настоящего батюшку. Первая церковь — в селе, где пахло коровьим навозом и самогоном. Прихожане приходили пьяные, крестились не глядя, исповедовались в одном и том же: бил жену, украл соседского гуся, не почтил родителей. Алексей отпускал грехи, хотя иногда хотелось не отпустить, а закричать: вы что, не понимаете, что творите? Но он молчал. Смирение — первая добродетель. Потом его перевели на кладбище. Маленькая церковь за рекой, тридцать приходов, полтораста душ. Здесь было тихо. Покойники не жаловались, не пили, не били жён. Алексей служил панихиды, отпевал, крестил младенцев, которые рождались и умирали, не успев вдохнуть. Жизнь текла медленно, как смола по стволу. Он женился поздно, в сорок. Агрипина была вдовой, с дочерью Еленой, семи лет. Он полюбил девочку сразу — за тихий, внимательный взгляд, за то, как она обводила пальцем узоры на иконах, не касаясь ликов, за то, как однажды сказала: «Бог, наверное, устал от нас. Но всё равно слушает». Он крестил её сам. Держал над купелью, и она не плакала, только смотрела большими серыми глазами, а потом улыбнулась. Груша умерла через пять лет. Рак, быстро, за три месяца. Алексей не просил чуда — он знал, что чудеса не для всех. Он просто сидел у постели, держал её за руку и читал псалмы, пока она не закрыла глаза. Елене тогда было двенадцать. Она не плакала на похоронах. Стояла, опустив голову, и комкала край чёрного платка. Ночью Алексей услышал, как она рыдает в подушку. Он не вошёл. Не умел утешать. Только постоял за дверью, положив ладонь на притолоку, и прошептал: «Господи, дай ей сил». Она выросла красивой — тонкая, светловолосая, с серьёзным лицом и тихим голосом. В семнадцать ушла в город, учиться на фельдшера. Через два года вернулась с круглым животом. Ребёнок родился мёртвым. Елена не сказала, кто отец. Он не спросил. Деревня зашепталась, но Алексей запретил себе слушать. Он помогал, чем мог: носил воду, топил печь, сидел с ней по вечерам, когда она плакала. Она уехала обратно в город. Через год её нашли в овраге — с переломанными рёбрами и следами побоев. Следователь замял дело. Алексей пришёл к нему домой, не помня себя. Что он сказал, что сделал — помнил смутно. Потом был подсвечник, кровь на скатерти. Следователь выжил, но ослеп на один глаз. Церковное начальство лишило Алексея сана. Забрали крест, ризы, ключи от церкви. Выгнали из дома — дом был церковный. Он ушёл в лес с одним мешком, деревянным крестом, который вырезал сам из берёзовой ветки, и молитвой, которая больше не работала. Семь лет он прожил в землянке. Кормился подаянием редких путников, ловил рыбу в реке, собирал грибы. По ночам ему снилась Елена. То маленькой приходила, с серыми глазами, то взрослой, с синяками на лице. Она молчала. Он просил прощения за то, что не уберёг. Она не отвечала. Однажды, уже на пятый год, к нему пришёл странник. Старый, сутулый, с клюкой, в рваной рясе. Назвался Герасимом, сказал, что идёт на богомолье в дальний монастырь. Заночевал в землянке, а утром, уходя, оставил на пороге маленький высохший цветок. Папоротник. «Пригодится», — сказал странник и исчез в тумане. В ту ночь Алексею приснилась Елена. Она стояла на пороге его бывшей церкви, в белом платье, и сказала: «Они такие же, как я. Мёртвые. Не убивай их. Помоги им». Он проснулся с ясной, спокойной мыслью: он пойдёт в тот лес. Найдёт тех, кого нужно. Предложит им то, чего у них нет. А взамен попросит об одном.

***

Сейчас он сидел на пне, на поляне, и смотрел на кота. Кот смотрел на него. Никто не говорил ни слова. Лес молчал, только изредка падала сухая берёзовая ветка, и этот звук был похож на тихий шаг. К вечеру из чащи вышли две фигуры. Одна — высокая, тонкая, с распущенными чёрными волосами, босая, в истлевшей рубахе. Лицо её было прекрасным — чистая кожа, большие глаза цвета мёда, губы бледные. Но за спиной, Алексей знал, гнила плоть. Другая — низкая, сутулая, с серыми космами, зелёными глазами, длинными костлявыми руками. Кикимора. Они остановились на краю поляны. Мавка смотрела на Алексея пустыми глазами — в них не было ни злобы, ни любопытства, ни страха. Только усталость. Бесконечная, как этот лес. Кикимора прищурилась, повела носом, будто чуяла. — Попом пахнет, — сказала она. — Но не настоящим. Выгнанным. — Да, — ответил Алексей. — Выгнанным. — Зачем пришёл? — Говорить. Мавка сделала шаг вперёд. Подошла к валуну, провела пальцами по гладкому камню, будто искала что-то, чего уже не было. — Говорить не о чем, — сказала она. Голос ровный, без интонаций. — Мы делаем то, что должны. Ничего не изменится. — Может, изменится, — тихо сказал Алексей. Он достал из-за пазухи маленький высохший цветок и положил на колено. Мавка посмотрела на цветок, перевела взгляд на его лицо. — Что это? — Память. О том, что иногда даже мёртвые могут выбрать другую дорогу. Кикимора хмыкнула, но промолчала. Кот подошёл к Алексею, сел рядом и положил голову ему на колено. — Ты что-то знаешь, — сказал кот. — Я чую. Не всё, но что-то важное. — Знаю немного, — признался Алексей. — Но достаточно, чтобы предложить вам сделку. Мавка склонила голову, и в её пустых глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Какую сделку? — Я помогу вам. А вы поможете мне. Не сейчас. Потом. Если у меня получится. — Поможешь... в чём? — Есть вещи, которые можно вернуть, — сказал он. — Не тело, не жизнь. Но что-то, что вы потеряли. Я знаю, где это может быть. А вы… вы пощадите одну деревню. Маленькую, на юге. Там живёт девочка. Моя внучка. Кикимора сухо засмеялась. — Ты просишь пощады для одной деревни, а сам не знаешь, сможешь ли нам помочь? Опрометчиво. — Возможно, — кивнул Алексей. — Но я здесь. А других желающих помочь вам не видно. Тишина повисла над поляной. Мавка долго смотрела на цветок, потом на Алексея. В её взгляде не было веры. Не было надежды. Была только крошечная, едва уловимая, как трещина во льду, пауза, которая может либо сомкнуться, либо разойтись дальше. — Расскажешь завтра, — сказала она наконец. — А сегодня — ночь. Спи. Она развернулась и ушла в лес. Кикимора — следом. Кот остался. Он улёгся на мох у ног Алексея и замурлыкал — тихо, надрывно, как старый, уставший механизм. — Спи, — повторил кот. — Завтра будет трудно. Но ты пришёл не зря. Я чую. Алексей лёг на голую землю, подложив мешок под голову. Над ним висело низкое звёздное небо. Он закрыл глаза и впервые за много лет не попросил у Бога ничего. Просто лежал, слушал, как урчит кот, и ждал утра.