Object of My Desire

      Ему никогда не нравились девушки. Это Хенри про себя знал и это в себе ненавидел. С самого детства внимание другого пола интересовало его меньше, чем собственного. Мальчики казались более складными, чем девочки, более собранными и уверенными в себе. Маленькому Крилу, у которого и без того не было друзей, приходилось ещё труднее. Когда мальчики в его классе уже начинали интересоваться девочками, он испытывал омерзение. Искреннее омерзение к противоположному полу. Хенри был замкнут, нелюдим даже до обретения своих способностей, а с их развитием… Мальчик лишь укрепился в своих убеждениях о природе людей.       После того как Мартин Бреннер, "Папа", забрал его на опыты и начал проводить эксперименты с его кровью, Хенри озлобился ещё сильнее. Он рос в изоляции. Никого вокруг, кроме безжалостных мясников в одежде учёных, истязающих его день за днём. Создающих из него биооружие. А потом не только из него, но из полуторы дюжины детей, его кровных родственников (хотя и невозможно сказать, кем он им приходился). Его страданий Папе было недостаточно. Нет, этот ублюдок хотел ещё сильнее его унизить. Поэтому старый мудак пристроил его к детям в роли санитара. Безымянного "помощника", хотя вернее будет сказать "раба". Годы в лаборатории были без преувеличения самыми паршивыми в жизни Первого. Ежедневная работа, круглосуточная слежка, вживлённая в шею Сотерия. Даже если бы парень захотел, сбежать у него не получилось бы. Однако и в гнетущей темноте его тюрьмы была парочка лучиков света.       Хенри повезло быть красивым. С его улыбкой, напускной добротой, вежливостью и кротостью, придающей ему загадочности, Первый пользовался популярностью у каждой женской особи работников лаборатории. Сколько из них предлагали ему себя, словно мясо. Откровенничали, флиртовали, шептали пошлости, обещали послабления по режиму его содержания. Хенри хотелось блевать. Пока случайно не напоролся на него.       Светловолосый, чем-то похожий на него самого юноша, на которого Хенри сразу стал засматриваться. Такой аккуратный, чуть более строгий, внимательный к детям. И очень, очень красивый. Однажды Первый смог развести его на поцелуй. Ох, каких бабочек в животе он тогда ощутил. Это был самый, самый светлый день за долгое время угнетений. Впервые ощутить тепло, небезразличие, ласку… Они продолжали тайно встречаться, разделяя невинные поцелуи и прикосновения. Пока Бреннер не узнал о том, чем занимается его главный подопытный. Было бы излишним говорить о том, сколько раз его ударили под дых электрической дубинкой, а потом добивали по спине хлыстом. Так громко Хенри не кричал от боли ни до, ни после. А когда он узнал, что его предмет симпатии был казнён, эмоций на слёзы и крики не осталось.       "Это ненормально, Первый. Это порочно. Таким незачем жить на свете. Каждый отвернулся бы от тебя, если бы узнал о твоих наклонностях."       Папа весьма популярно ему объяснил, что означает его тяга. Как и всегда после особо неистовой порки, Бреннер приходил к своим подопечным и успокаивал. Уёбок. Будто не он распоряжался и согласовывал каждый удар. Но избитый ребёнок будет ластиться даже к своему обидчику, если больше у него никого нет. Один из немногих уроков, которые Первый уяснил от Папы. Только он сам уже не был ребёнком. И не был настолько глуп. Поэтому не всегда ему следовал. И получал ещё и ещё.       Когда ты лежишь мордой в пол на кристально чистой белой плитке, которую сам же заливаешь рвотой и мочой, сотрясая такие же перламутровые стены криками, ты готов просить кого угодно и о чём угодно, лишь бы боль прекратилась. Лишь бы ненавистный ток перестал бить в шею, под дых, в паховую область. А когда тебя, едва находящегося в сознании, потом волокут по коридору, как мешок с картошкой, и забрасывают в ужасно тесную комнату, которую почти сразу заполняет смрад, ты уже не веришь в спасение. И хочешь, чтобы и тебя застрелили, как шавку. Однако такая судьба могла постичь любого другого санитара, но не его. Слишком уж он Бреннеру был нужен. Поэтому мучения продолжались изо дня в день, год за годом.       Он ненавидел всех, каждого до единого врача и учёного, ненавидел и желал убить, как только ему предоставится такой шанс. Ох, если бы он только смог достать ненавистную Сотерию. Им бы всем пришёл конец. Возможно, с этим ему ещё сможет помочь второе светлое пятнышко этого места. Маленькое и робкое, как он сам когда-то был. Хрупкая и невинная Элевен. Ох, Элевен. Наивная крошка, сама не знающая свой потенциал. Может, хоть она сможет принять его дар и оценить заботу по достоинству? Так или иначе, девочке ещё тренироваться и тренироваться, а Первый уже лезет на стенку в своей одноместной тюрьме.       Чего бы он ни отдал за пару минут свободы от вездесущих видеокамер. Хоть небольшой передышки, когда он мог бы быть предоставлен сам себе. Но нет. Камера в комнате Хенри работает двадцать четыре часа в сутки. Устанавливал её тоже кто-то с особым пристрастием к хладнокровным пыткам. Красный огонёк, мигающий каждые две секунды, направлен прямиком туда, где находится его шконка. Перекладывай подушку, не перекладывай — всё равно эта гадина бьёт точно в глаза. Остаётся только отворачиваться к стене и сворачиваться в неудобную позу буквой "зю". Старый мудак не заменял ему кровать с того самого момента, как Хенри подростком прибыл в лабораторию. Конечно, он уже давно из неё вырос. И теперь, всего лишь в двадцать лет, его уже мучают самые разные боли, как какого-нибудь старика. Колени, спина, рёбра — всё это отваливается либо от избиений, либо от условий его скотского содержания.       Он их всех убьёт.       Обозлённый, Хенри отворачивается к стене и сжимает кулаки. Он даже не пытается уснуть. Сегодняшний день был паршивее обычного. За якобы помощь Элевен он получил несколько ударов шокером в шею. Туда, где была и без того болезненная опухоль от Сотерии. Ох, как же "Папа" любил его помучить…       Вдруг Первый вздрагивает от странного звука. Дверь. Кто-то почти бесшумно закрыл за собой дверь его комнаты. Сколько уже времени? Два часа? Три? В любом случае слишком поздно. Напряжённый, как загнанный в угол зверёк, Хенри замирает и прислушивается. Кто его гость? Чего хочет? Может, если притворяться спящим, его оставят в покое? Как бы не так… Его никогда не оставляют в покое, если он становится нужен. Наверняка сейчас поведут на сдачу крови. Какую ещё бедняжку будут ей накачивать? Впрочем, неважно. Себя Хенри жалеет куда больше. Но проходит минута, две, три и ничего не происходит. Даже странно. Обычно не церемонятся. Но непрошенный гость и не уходит — если прислушаться, Хенри слышит его тихое, едва уловимое дыхание. Внутреннее раздражение всё тяжелее сдерживать. Ох, как же хочется сделать маленькое, едва уловимое движение шеей, чтобы чужая издала отчётливый хрусь и мёртвое тело, словно тряпичная кукла, глухо рухнуло на пол. Но нет. Этому не суждено случиться, пока кто-нибудь из детей не избавит Первого от мерзопакостного датчика.       Игра в молчанку затягивается. Прошло уже минут пять, а то и семь. Дыхание гостя тоже переменилось. Кажется, ему совсем осточертело ждать. Хенри даже позволяет себе наивную мысль, что за ним просто решили понаблюдать, пока он спит. Каких только странных наклонностей он не заметил у местных врачей. Но тишина обрывается так же резко, как и воцарилась после щелчка закрывающейся двери.       — А до меня доходили слухи о безупречных манерах всех воспитанников доктора Бреннера. Что ж, боюсь, они оказались фальшивыми.       Голос незнакомый. Тихий и насмешливый. Гадать бесполезно. А тянуть время ещё и опасно.       — Прошу прощения. Не слышал, как кто-то вошёл.       Изображая сонливость, Хенри медленно разворачивается и садится на койке. Та издаёт жалобный скрип. Тяжело сказать, откуда он исходит — от каркаса шконки или от пружин матраса. Вероятнее всего, правильны оба ответа.       — Извинения приняты. Время действительно позднее. Увы, оно самое оптимальное, когда мы можем поговорить с глазу на глаз без лишних свидетелей.       Без лишних свидетелей? Хенри бросает взгляд на камеру, и его дыхание перехватывает. Мерзкая красная лампочка, денно и нощно мозолившая его глаза, потухла и подозрительно долго не подаёт признаков жизни. Сердцебиение Первого учащается, но он не знает, что и думать. Кто этот мужчина? Что он от него хочет? Ждать беды и новых пыток, или всё-таки…?       Наконец привыкнув к мраку, Хенри разглядывает своего гостя. Этот человек ему отдалённо знаком. На самом деле трудно не запомнить чудака в лабораторном халате, никогда не снимающего солнцезащитные очки. Даже сейчас, когда и без того ничего не видно. Первый не знает, как этого человека зовут, но уверен, что работает он не на Бреннера. Кажется, он откуда-то из вирусологии. И зачем тогда Папа его сюда направил? Решил сделать Первого подопытной крыской и для других отделов, что уж мелочиться-то? Какой щедрый, однако, человек.       — Спешу тебе сообщить, что доктор Бреннер не осведомлён о моём посещении.       Как это, "не осведомлён"? В этой части лаборатории никто и чихнуть не может без отдельного на то разрешения лично от Мартина Бреннера. А даже если гость и пришёл по собственной воле, уже утром старому мудаку покажут запись камеры, и… Взгляд Хенри возвращается к его вечно шпионящей соседке. Точно. Он её отключил. Первый снова глядит на гостя, и тот довольно усмехается.       — Верно догадался. У нас есть где-то два часа уединения.       Зачем… зачем он идёт на такой риск?       — Что… вам от меня надо?       — Слишком прямой вопрос, мистер Крил. Хотя от этого не менее точный.       "Крил"? Если этому человеку известна его фамилия, которую в стенах этого прекрасного заведения не произносит даже Папа, то и природа Первого должна быть ему известна. Неужели этот доктор хочет выкрасть Хенри для своих опытов? Тут даже сложно решить, где ему будет хуже — здесь или в вирусологии. Поэтому Хенри сразу настороженно напрягается.       — И всё же. Зачем вы здесь, доктор…?       — Вескер. Альберт Вескер, — наконец представляется учёный, и Хенри кажется, что где-то он на это имя точно натыкался, но от усталости и растерянности не может вспомнить, где. — Я здесь из-за тебя, Хенри. У меня есть некоторая гипотеза касательно тебя. И я решил её проверить.       Ещё и имя назвал. Ну всё, точно эксперименты. Но если камера выключена всего на два часа, может, получится хоть как-то этого Вескера заболтать? Изображать светскую беседу Хенри точно умеет. К тому же он слышит своё имя, своё настоящее имя впервые спустя столько лет, что вызывает определённый трепет в груди и отблеск надежды. Вдруг ему хотят помочь? Выкрасть отсюда, как принцессу, просто потому что весь мир был к нему так несправедлив и он заслуживает лучшего? Внутренний голос подсказывает, что никому он не нужен, чтобы ради него ещё и так рисковать.       — Интересно узнать, гипотеза относительно чего, доктор Вескер, — Хенри поднимается с кровати и убирает руки за спину. Пускай ему и запрещено снимать рубашку с длинным рукавом даже наедине с собой, запястье левой руки Первый привык прятать. — И почему её необходимо проверять в глубокой ночи с выключенной камерой.       Огонёк всё так же не горит. Одновременно освобождающее и нагнетающее ощущение. Сейчас может случиться что угодно. От чудесного спасения до медленных пыток. И его гость явно получает удовольствие от его замедлившегося от страха дыхания и защитной позы. Играется.       — Снова весьма хорошие вопросы, — хвалит Вескер и подходит ближе к Первому, внимательно всматриваясь в его бледное худое лицо. — До меня доходили слухи, Хенри. Слухи о твоих "наклонностях".       Сердце уходит в пятки. О нет. Такое предположение его даже не посетило. Хенри бледнеет ещё сильнее и втягивает голову в плечи, пытаясь сжаться и исчезнуть, на что доктор только смеётся.       — Мои источники меня не обманули, хм? Скажи… — он проводит костяшкой указательного пальца по скуле Хенри, и его голос снижается до вкрадчивого мурчания. — Тебя привлекают мужчины, я прав?       Это прикосновение… Такое невесомое, но Хенри ощущает его каждой клеточкой своего тела. Словно по нему разливается тепло до самых кончиков пальцев. Зачем, зачем так по-злому с ним играть? Так издеваться? Будто непонятно, что по ласке он изголодался больше, чем по нормальной еде или подходящей по размеру кровати. Уж лучше бы его ударили под дых дубинкой, чем так дразнили.       — С-слишком прямой вопрос, мистер Вескер… — тихонько отвечает Первый. В прошлый раз подобный разговор закончился самой худшей пыткой в его жизни, но сейчас ощущения в сто крат хуже. Хуже от этой нежности, которой его дразнят, чтобы он сознался. Хенри приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы, не дай бог, не податься ближе к этому статному, сильному мужчине. Господи, как же ему этого хочется.       — И от этого не менее точный, — мурчит Вескер, наклоняясь ближе к его уху. — Ты испытываешь его, м? Влечение к лицам своего пола — гомосексуальность. Обыденное для природы явление.       "Обыденное"? Хенри не верит своим ушам. Нет же, он сломанный, он не должен существовать, любой, к кому он проявит симпатию, будет убит, ему нельзя, нельзя даже думать об этом, но… Даже если он не ответит, тело говорит за него. Как замедлилось дыхание, участился пульс, прилил к щекам румянец. Врать нет смысла. Хенри уже сдал себя с потрохами.       — Но доктор Бреннер…       "Папа не всегда говорит правду," — раздаётся в голове Хенри его собственный голос. Да, Бреннер лжёт. Чаще лжёт, чем нет. Так почему же Первый ему безукоризненно поверил в этот раз, когда не верил во все другие? Почему именно собственная "сломанность" не вызывала сомнений? Потому что про неё он слышал ещё до Бреннера, с самого раннего детства, от всех тех врачей, к кому его водила мать, и от самих родителей? Да, по их мнению маленький Хенри Крил, предпочитающий некоторые конвенционально девичьи увлечения и не обращающий на самих девочек ни малейшего внимания, был лишним. Несоответствующим миру. Неправильным. И в нём укоренились эти представления о самом себе. Теперь же появившийся буквально из ниоткуда мужчина умудряется посеять в его голову зерно сомнения. И понимает, какие противоречия сразу начинают терзать Первого. Понимает и пользуется его замешательством.       — Бреннер — закостенелый в своих убеждениях старик. Есть много видов, среди которых в том или ином виде распространены гомосексуальные связи. Львы, дельфины, обезьяны. Крайне умные животные, создающие однополые союзы, — Вескер усмехается и убирает прядку непослушных волос Хенри за ухо. — И люди входят в их число.       Как же хочется ему верить. Как же хочется позволить себе его поцеловать. Более прямолинейного намёка и представить нельзя. Но Хенри мешкает. Парнишку, чьего имени он так и не узнал, ликвидировали чуть больше года назад. С того момента Первый поклялся самому себе, что больше не позволит своей "испорченности" вырваться наружу. Как бы ему ни было одиноко, как бы он ни мучился, он не подвергнет опасности ещё одного мужчину. Не обречёт его на смерть. Хенри знает, что будет ждать его самого, если эта тайна раскроется. Его сильно накажут, будут избивать, неделями морить голодом, мучить депривацией сна, но не убьют. Смерть для Первого — проявление милосердия. И всё же Альберт Вескер рискует собственной жизнью, находясь здесь. Если только это не подстроено. Если только за дверью Папа не ждёт, пока он поддастся на провокацию, чтобы подвергнуть его пыткам. Хенри снова косится на камеру — единственный аргумент, что Вескер и правда действует по собственной воле.       — Я всё предусмотрел, — мурчит он, проследив за взглядом Первого. — Ближайшие часа полтора нас никто не потревожит.       — В-Вас убьют, если узнают… — шепчет Хенри, но его губы предательски вздрагивают, жаждая поцелуя.       — Ты переоцениваешь шайку Бреннера. К тому же, как они узнают?       Они придумают, как. И всё равно, сколько рациональная часть Хенри Крила ни твердила ему, что это ловушка, он не может не поддаться. Когда ему на ухо раздаётся горячее дыхание такого красивого, брутального мужчины, которому идёт даже этот чёртов лабораторный халат. Даже его запах — свежий, но с едва уловимым шлейфом мускуса — кружит голову. Альберт Вескер уже рискнул, придя сюда и выключив камеру. И как бы Хенри ни боялся, как бы ни колотилось от страха и волнения его сердце, он был готов рискнуть в ответ.       Ещё миг, один короткий выдох для храбрости, и он накрывает губы Вескера своими.       Тот явно только этого и ждал. На выемку на спине Хенри сразу властно ложится ладонь, притягивая его худенькое тело. Прижавшись к Вескеру, Первый судорожно выдыхает. Так его ещё никто не держал. Собственнически, крепко. Это точно сон. Если Хенри и снятся влажные сны, мужчины в них очень даже похожи на этого доктора. Высокий, мускулистый, властный, светловолосый с мурлыкающим голосом — идеал в его глазах. И этот идеал сейчас его целует. И с каждой секундой поцелуй всё жарче. Хенри едва успевает хватать губы доктора своими. Дыхание совсем сбилось, но он впивается пальцами в ткань халата на плечах, боясь, что сон может оборваться, стоит ему отстраниться. Мясистый язык проникает в его рот, и Первый не сдерживает сдавленный стон. Да. Вескер словно чувствует, что ему нужно. Как ему нужно. Хенри жадно втягивает его язык, посасывает, легонько толкает своим и снова втягивает. Ещё и ещё. Руки Вескера скользят вниз по его спине, опускаются на ягодицы и немного их сжимают. У Хенри ещё никогда так быстро не вставало. К органу приливает кровь, в брюках становится очень тесно. Горячая плоть нуждается в прикосновении. Первому не чужда мастурбация, пусть его и неоднократно за неё наказывали. Самая частая причина для наказаний, на самом деле. Вот только так сильно хотеть другого мужчину здесь и сейчас ему не доводилось. Он сам жмётся ближе, трётся пахом о бедро. Ох да. Следующий стон звучит куда отчётливее. Хмыкнув, Вескер отстраняется и касается пальцем оттопыренной губы Первого.       — Что ж… Я получил ответ на свой вопрос. И даже больше… Он оглаживает его ягодицу, и Хенри закусывает губу. Господи, что с ним творится. Он хочет ещё и ещё, хоть и не знает, "чего" ещё. Секса у него не было, и он с трудом его представляет. Да и остатки гордости не позволят ему отдаться мужчине, которого он только-только встретил. Хенри всю жизнь отыгрывает роль недотроги, но сейчас плывёт, как самая распутная девка. Собраться получается, только когда пальцы проникают сзади под его ремень и касаются голой кожи.       — П-Подождите… Я ещё…       — Девственник, — подсказывает совсем спокойным и незапыхавшимся голосом Вескер. — Разумеется. Другого я и не ожидал.       Он наклоняется к шее Хенри и льнёт к ней губами. Ахнув, Первый обнимает учёного, боясь не удержаться на ногах. Вескер посасывает его кожу, целует, проводит языком, снова целует… Голова кружится от удовольствия, с губ срываются тихие "да" и "ещё", и Вескер не то ведёт, не то несёт его к кровати, помогает сесть и сам нависает сверху. Под их общим весом шконка скрипит ещё жалостливее, чем обычно. Им нельзя шуметь. Эта мысль явно посещает не одного Хенри, поэтому матрас быстро оказывается на полу вместе с ним самим.       Ловко расстегнув несколько верхних пуговиц его рубашки, Вескер накрывает губами выпирающую ключицу Хенри. Когда он выгибается от удовольствия, пальцы снова проскальзывают под бельё сзади. Первого бьёт дрожь. Конечности словно сводит от желания. Но нельзя, нельзя, чёрт возьми, быть таким легкодоступным.       — Подождите… Д-Доктор Вескер…       Звучит очень, очень неубедительно. Конечно он не хочет "ждать". Хочет узнать, каково это, когда в тебя вставляет пальцы кто-то другой. Касается той до одури приятной точки внутри. Гладит её. Нажимает. Но приходится изо всех сил держать себя в руках.       — Я не готов…       — Неужели… — улыбается учёный и, наклонившись к уху Хенри, на него выдыхает. — Твоё тело говорит об обратном. Оно просто умоляет меня тебя взять. Сорвать твой бутон. Отыметь прямо здесь, на полу.       Самое паршивое то, что он совершенно прав. Вескер прихватывает губами мочку его уха, и Хенри прикрывает глаза. Ох, как же ему хорошо. Длинные тонкие пальцы утопают в светлых волосах на затылке мужчины, просят не отстраняться и продолжать, и Вескер продолжает, прикусывает мочку, целует и даже легонько посасывает. Первый извивается в его руках. Ему щекотно, ему приятно, ему горячо… Чужие пальцы легонько поглаживают меж ягодиц, Хенри упирается ногами в матрас, бессознательно поднимая бёдра.       "Так близко. Так, блин, близко ко входу. Вставь уже. Коснись меня там," — стучит у Крила в голове, но случается ровно наоборот. Ладонь Вескера покидает его брюки и вот уже гладит низ живота. Доктор отстраняется, заглядывая в потемневшие и затуманенные возбуждением глаза Хенри. За стёклами очков Первый не может разглядеть чужие, хотя даже так понятно, что они насмешливо сужены. Эта минутная задержка позволяет ему взять себя в руки.       — Моё тело… Как и тело любого другого человека, порочное и глупое. И ему никогда раньше не было так хорошо. Вот оно и откликается так беззастенчиво на каждое ваше прикосновение, — Хенри переводит дыхание, всё ещё тяжёлое от возбуждения. — Но я не готов. Я не хочу раздеваться. Не хочу отдаваться первому встречному мужчине. Каким бы отчаянным ни было моё положение, я не желаю продавать своё тело. Хотя такие возможности и были.       Повисает гнетущая тишина. Лицо Вескера непроницаемо, но от него самого исходит явное раздражение. "Кем этот мальчишка себя возомнил?" — наверняка подумал он. А что если он сейчас уйдёт и больше никогда не вернётся? Эта мысль пугает Первого. Нужно поскорее объяснить — нет, это не категоричный отказ. Да, он хочет заняться сексом, но не в первую ночь, ведь это противоречит его моральным принципам. К тому же ему нельзя раздеваться, пока он не спрячет тату. Это самая веская причина. Хенри так и не понял, известно ли учёному о всех его тайнах или нет, но пока что добровольно себя выдавать Первый не хочет. Если только Вескер даст ему немножко времени… Все эти сбивчивые оправдания так и не успевают соскочить с языка, ведь учёный первым прерывает их молчание.       — Что ж… Я не привык принуждать к сексу, — губы Вескера растягиваются в ехидной ухмылке, а пальцы легонько ползут вниз по животу Первого, пока не касаются паха поверх его брюк. — Маленький мальчик совсем не готов взрослеть, м?       — Я-я не маленький… — бормочет Хенри, прикрыв глаза от наслаждения, на что Вескер только усмехается.       — Это я чувствую. И твоё решение уважу. Секса не будет, — он наклоняется так низко, что почти касается своим носом чужого, и хищно ухмыляется. — Но без оргазма я тебя не оставлю, мой сладкий.       Поцелуй. Хенри отвечает на него с такой готовностью, будто это не он только что заявлял о её отсутствии. Поцелуи торопливые, страстные, влажные. Язык Вескера исследует его рот, скользит по зубам, касается нёба. Хенри отчаянно хватается за его щёки, тянет на себя, не даёт оторваться. Целует и целует, пока сильные ладони по-хозяйски исследуют его тело, даром что через одежду. Раз, и Вескер безошибочно находит его правый сосок и дразнит его сквозь рубашку. Два, и вторая рука ловко расстёгивает его ремень и сами брюки. Наконец-то давление на эрегированный член немного уменьшается. Вот бы ему от этого полегчало дольше, чем на секунду, но нет. Хенри сдавленно стонет. Пытка не прекращается. Вескер гладит его живот, иногда опуская ладонь ниже и касаясь мягких и совсем реденьких светлых волос на лобке. Каждое такое прикосновение заставляет бёдра Первого отчаянно подаваться вперёд, ища ласки.       "Господи, коснись уже, я горю, я блин весь горю…"       Собственная ладонь, до этого зарытая в светлых волосах Вескера, скользит вниз по его спине. Пальцы сводит от невыносимого зуда. Ещё немного, и он начнёт просить. Может, этого от него и добиваются.       Задыхаясь, Хенри всё же отстраняется от чужих губ, но те сразу накрывают его дрожащий кадык.       Как его тело восхваляют. Ощущается это именно так. Как его оглаживают, целуют, обнимают… Всё, всё для него. И в своём эгоизме ему всё равно недостаточно.       — Доктор… Вескер…       Зовёт он тихо, неуверенно. Боится шуметь или опасается реакции. Вескер проводит языком по его шее, медленно скользя выше к левому уху. Хенри стонет и от шёпота покрывается мурашками.       — Да, сладкий?       — Можете… Пожалуйста… коснуться меня…?       — Так я же уже касаюсь… — усмехается Вескер, прикусывая мочку его уха. — Руками, губами, языком…       Совсем невесомо его ладонь скользит вниз по животу Хенри, пока губы посасывают мочку. Кончики пальцев уже проникают под бельё, но замирают в паре сантиметров от основания его мужского начала, и Первый не выдерживает.       — Господи, да коснитесь уже моего члена, прошу!       Отчаянное бормотание. Становится так стыдно, что Хенри отворачивается, пряча глаза. Какое позорище. Так пресмыкаться ради того, чтобы его ублажили. Да он и сам может это сделать. Почему тогда до сих пор не сделал? Не обвил тонкими пальцами ствол, не довёл себя до быстрой разрядки?       Потому что ему любопытно. Такая глупая нерациональная причина. Интересно, каково это, кончить в руках другого мужчины. Когда от тебя ничего не зависит. Когда не ты контролируешь скорость. Мягкость прикосновения. Силу фрикций. Да, можно кончить "как обычно". Но когда ещё представится такая возможность для исследования своего тела и его реакций?       — Уже лучше, — мурчит Вескер ему на ухо. — На первый раз прощаю. Но на будущее, к просьбам необходимо добавлять "пожалуйста", Хенри. Запомни.       Первый кивает, хоть и не до конца улавливает смысл слов. А потом он перестаёт улавливать вообще хоть что-то. Ладонь Вескера опускается ниже, и пальцы скользят по стволу. Хенри ахает и выгибается навстречу. Наконец-то, господи.       Тёплая и крепкая ладонь, огладив ствол, накрывает головку. Первый поворачивает голову ещё сильнее и закусывает простыню. Иначе он совсем несдержанно застонет. Громко стонать нельзя. Нельзя, но очень, чёрт возьми, хочется.       — Такой мокрый, м?       Горячее низкое мурчание Вескера сопровождается медленным движением ладони. Хенри даже не осознавал, сколько смазки уже выделил его орган. Как он истекает. Будто уже кончил.       — Так хочешь папочку, м?       Получается только сдавленно, но утвердительно промычать в закушенную простыню. Вескер прижимает ствол к животу и медленно гладит. Не раздевает, как и обещал, и Первый уже об этом жалеет. Ему дрочат мучительно медленно. Даже не обхватывают длину. Вескер почти лениво мажет пальцами по головке и снова скользит ладонью к основанию.       Это пытка. От такого он не кончит. Истекая вязким и полупрозрачным ещё сильнее, Хенри постанывает, стараясь делать это как можно тише. Пальцы одной руки сжимают простынь, пока второй Крил хватается за чужое плечо, прижимая Вескера к себе. Эту хватку язык не повернётся назвать объятием. Хенри буквально держится за него, получая мучительное удовольствие.       — Тебе хорошо, мой мальчик?       Более резкое движение руки и губы, впивающиеся в его шею и посасывающие кожу. Ахнув, Хенри вынужденно выпускает простыню и не сдерживает тихое, но очень отчётливое да-а. Протяжное и полное наслаждения. Вескер тоже остаётся им очень доволен.       — Тогда скажи папочке, чего ты хочешь.       Пальцы оплетают ствол, и ладонь резко опускается к основанию. Хенри выгибается, кусая изнутри щёку. Во рту сразу появляется металлический привкус крови, но стон получается сдержать. Однако сдержать едва связное отчаянное бормотание уже не выходит.       — Тебя… Вас… Кончить… Я хочу кончить, пожалуйста, дайте мне кончить…       Свободной рукой Вескер поворачивает лицо Хенри к себе. Перед глазами Первого плывёт. Всё воспринимается, как в замедленной съёмке. Вескер смотрит на него. Губы искривлены в довольной усмешке. Глаза за стёклами очков будто неестественно горят синим пламенем. Идеальный. Маскулинный. Властный. Завораживающий. Он наклоняется к губам Первого, грубо придерживая парня за подбородок, и хрипло хвалит:       — Запомнил. Умница.       Кажется, Вескер перестаёт сдерживать себя и мучить его. Целуя Первого, он крепче прижимает ладонь к стволу и ускоряет движения. Часто. Резко. Решительно. Если бы не поцелуй, Хенри бы стонал во всё горло. Но Вескер затыкает его рот языком и за считанные секунды доводит до оргазма. Яркого, продолжительного, обильного. У Хенри темнеет в глазах, пока всё тело сотрясается от блаженства. Оно приходит волнами и наполняет каждую его клеточку. От кончиков пальцев до корней волос. В трусах столько горячего семени, будто он не мастурбировал неделю. Хенри снова жалеет, что не разрешил себя раздеть.       Он ничего не соображает. В голове странная пустота, а мир вокруг словно заволокло белесой дымкой. Кажется, Вескер чмокает его в лоб, прежде чем подняться с матраса, но твёрдой уверенности в этом нет. Где-то шумит вода — умывальник в его комнате. Вескер, должно быть, моет руки. Ещё бы… Такого оргазма у Хенри давно не было. Наверное, ему должно быть стыдно, но сейчас даже на стыд не хватает сил. Тяжело судить, сколько проходит времени, прежде чем через слой ваты до Первого доносится спокойный холодный голос.       — В следующий раз я буду ожидать от вас чуть больше инициативы, мистер Крил.       Пускай в голове Хенри всё ещё плывёт после недавнего оргазма, но суть он улавливает — будет "следующий" раз.       — А-Ага… — выдыхает Первый, не в силах подняться с матраса, вызывая этим усмешку Вескера.       — У тебя ещё есть полчаса на то, чтобы вернуть комнате первоначальный вид. Потом я буду вынужден включить камеру.       Полчаса. Более чем достаточно. Можно позволить себе полежать ещё минут десять, осмысливая произошедшее. Правда этой самой "осмысленности" в выражении лица Хенри нет ни капли. Ох, как же ему сейчас было необыкновенно хорошо. Когда он в последний раз кончал без пальцев внутри? Даже не припомнить. Ещё минуту Вескер смотрит на его распластанное на матрасе тело, тихонько хмыкает и разворачивается к двери, прощаясь на самом пороге.       — Доброй ночи, Хенри. Мы ещё увидимся.       Первый даже не успевает что-то сказать в ответ. Дверь его комнаты закрывается бесшумно, и ночной гость исчезает так же незаметно, как и появился. Растворился в темноте, наподобие призрака или тени. Хенри протяжно зевает. Всё же нужно хотя бы часа полтора поспать.       С трудом он поднимается на ноги и возвращает матрас на кровать. Привычный скрип — матрас встал на своё место. Ещё несколько минут уходят на то, чтобы застелить постель. Какой же он потный и липкий. От него разит собственной спермой и чужим запахом. Рубашка прилипла к телу, будто Хенри пробежал марафон, который так терпеть не мог в школе. Мерзкое ощущение, но по крайней мере татуировку он смог утаить. К следующему разу нужно как-нибудь её спрятать. Замотать бинтом или вроде того. Ванной в его комнате, разумеется, нет, поэтому помыться он сможет лишь после "подъёма" в пять тридцать утра. Нужно будет проскользнуть в душевые самым первым, не подав вида. Но это проблемы утреннего Хенри. Сейчас ему остаётся только раздеться, снять запачканные смазкой и спермой трусы и надеть брюки на голое тело. Немногим лучше. Вязкое пятно осталось даже на них, благо ткань белая и на ней оно чуть менее заметно. Он умывается, избавляясь от уже высохшего пота, и смачивает водой шею со всех сторон, тщательно смывая липкость. Прикосновение к Сотерии вызывает острую боль, пронизывающую и отдающую прямо в мозг. Хенри закусывает рукав, чтобы не закричать. Неосторожность. Забыл, что она вообще там есть. Ёбаный Бреннер с его ёбаной Сотерией. Этого старого мудака нужно прикончить первым.       За следующие десять минут Хенри стирает нижнее бельё, прячет его под подушку, чтобы оно как можно быстрее высохло, и укладывается в кровать. Снова тягучий зевок. Первый так измождён, что даже мыслей в голове толком нет, кроме одного пульсирующего "как же мне было хорошо". Так хорошо не было ни разу. Особенно после заточения. Хенри прикрывает глаза, но успевает заметить, как мерзкая красная лампочка вновь начала мигать. Эти два часа его жизни Бреннеру не принадлежали. Первая маленькая победа.       Уже через минуту Хенри Крил засыпает крепким сном с лёгкой улыбкой на губах. Какой бы тяжёлый день его ни ждал, он продержится, лишь бы следующей ночью снова встретить Альберта Вескера.