Сталь и кровь

      — Отказано. Ваша кредитка заблокирована, мисс. Либо платите наличными, либо уходите, — пожилой мужчина вновь с неодобрением смотрит на меня так, словно я собираюсь ограбить его жалкую, почти богом забытую, заправку на окраине города.        Но правда в том, что мне не нужны жалкие гроши в его кассе, мне нужна чёртова мятная жвачка, чтобы перебить запах алкоголя и сигарет. Ведь если моя мать узнает, что я курила на вечеринке у Дианы, она запрёт меня дома на месяц, и это в лучшем случае. В худшем, меня будут возить под конвоем охраны до института и обратно, и в дополнение отнимут телефон. А это то, чего бы я меньше всего хотела.       — Может быть, попробуем ещё раз? — вежливо улыбаюсь я, хотя мой левый глаз уже начинается дёргаться от того, с какой силой я давлю из себя эту спокойную улыбку.       Чёртов старик не понимает, что его заправка — это последнее место на моём пути, где я могу купить жвачку. Конечно, можно было бы попросить Леона, моего водителя, развернуть машину и вернуться в центр города, однако время поджимает. Отец велел мне быть дома ровно в десять, и я уже рискую опоздать, вынужденная сделать остановку в этом месте.       — Мы уже пытались трижды, мисс, и ответ один и тот же. Ваша кредитка заблокирована. Вы можете заплатить наличными, — в очередной раз отвечает старик, нахмурив брови, прибавляя на своём лбу больше морщинистых складок.       — Разве я похожа на ту, что носит наличные? — сквозь сжатые зубы парирую я, приподнимая солнцезащитные очки вверх, и смотря на него так, словно тот сказал самую нелепую и глупую вещь в мире. Я и наличка? Увольте. Только карта. Однако… С этого самого момента я думаю, что мне всё же придётся обзавестись наличными и кошельком.       Отец и правда заблокировал мою кредитку. Раньше я думала, что он блефует, но сейчас я понимаю, что он был совершенно серьёзен. И где-то внутри меня что-то неприятно сжалось, словно некая капризная часть меня обиделась на действия отца.       Время поджимает. Моя голова немного туманная из-за лишней дозы алкоголя, глаза ужасно сильно режет резкий свет флуоресцентных ламп, а неприятное гудение автоматов с напитками лишь усиливало и без того неприятные ощущения. Да и ноги ужасно сильно ныли из-за неудобных дизайнерских туфлей. Короткое коктейльное платье металлического цвета едва прикрывало мою задницу, а раздражающая текстура ткани постоянно пробуждала во мне яростное желание содрать эту тряпку и остаться в одном нижнем белье. И будь я пьяна сильнее, чем сейчас, мне было бы всё равно, и я бы разделась прямо здесь. Или закатила бы истерику, крича о том, что перед ним дочь президента, и все в этом городе должны целовать мои туфли, и давать мне то, что я хочу, лишь по щелчку моих пальцев.       Но прямо сейчас у меня нет времени устраивать очередные шоу, которые бы вновь прославили меня в сети и подпортили репутацию не только мне, но и моей семье. Нет. Сейчас, несмотря на выпитый алкоголь, я более-менее трезво оцениваю свои приоритеты. Именно поэтому я вновь глубоко вдыхаю через нос, подальше запихивая своё раздражение, прячу красные глаза под тонированными солнцезащитными очками, и отвечаю:       — Я заплачу наличкой. Подождите пару минут.       Схватив свою кредитку, я иду к выходу, на ходу осыпая своего отца ненавистными словами. Выйдя из магазина, я слегка вздрагиваю от ночной прохлады и спешу к припаркованному возле топливораздаточной колонки чёрному лексусу, около которого стоит Леон. Невероятно высокий мужчина сорока пяти лет с седыми, как пепел, волосами, одетый в строгий чёрный костюм. Он бывший военный, а ныне мой водитель и телохранитель.       — Леон, одолжи мне несколько лир. Отец заблокировал мою кредитку, — фыркаю я, упирая руки в бока.       — Для чего вам нужны деньги? — сохраняя невозмутимое выражение лица, отвечает Леон, закрывая топливный бак и вешая заправочный пистолет на место.       — Хочу купить жвачку.       — При всём моём уважении, мисс, но от вас так сильно пахнет табаком и алкоголем, что жвачка вас не спасёт.       — И что? — упрямо заявила я. — Может быть, я просто сидела рядом с теми, кто курил?       — У вашей матери острый нюх, или вы забыли, что она великолепный парфюмер? — с некой усмешкой отвечает Леон, выгибая брови и смиряя меня сочувствующим взглядом. А я тихо матерюсь себе под нос. Ещё бы, я посмела забыть, какой острый у моей матери нюх!       Проклятье.       Я вздохнула и мои плечи опустились, теряя былую браваду. Леон прав. В очередной раз. Но может быть… Может быть, в этот раз у меня получится? Ведь моя мать, как и отец, да и, в принципе, весь наш особняк, уже на протяжении недели готовится к ежегодному традиционному политическому вечеру, который жители Сардинии за глаза прозвали «Вечер Тузов». И может, вселенная хоть раз сжалится надо мной, и моя мать просто закроет на меня глаза? В конце-концов, впереди целая ночь, я ещё успею и проспаться, и протрезветь. Чёрт возьми, за ночь можно успеть многое.       — Я прекрасно это помню, — соглашаюсь я, заправляя передние локоны тёмно-русых волос за уши. — И всё же, мне нужна эта жвачка. Может быть, сегодня колесо фортуны будет на моей стороне?       Леон тяжело вздыхает, потирая пальцами переносицу, словно мои наивные надежды и упрямство утомляют его больше, чем работа телохранителя. И всё же, он кивает, открывает для меня заднюю дверь лексуса. А после того, как я сажусь в салон и закрываю за собой дверь, он направляется внутрь магазинчика, а спустя мгновенье, он уже спешит обратно к машине.       — Вот, — Леон садится за руль и протягивает мне упаковку мятной жвачки. — Продавец сказал, что вы настойчиво хотели именно мятный вкус.       — Спасибо, ты лучший, — отвечаю с довольной улыбкой, беру жвачку и, открыв упаковку, отправляю в рот две пластинки. И как только прохладный вкус мяты и вязкая консистенция жвачки ощущается на моих вкусовых сосочках, я блаженно стону и лениво укладываюсь на задние сиденья. Закрываю глаза и наконец-то снимаю проклятые туфли, пока машина медленно выезжает с территории заправки. Господи, какой кайф!       — Леон, — на выдохе спрашиваю я, поднимая ноги и массируя затёкшие икры.       — Да, мисс? — отозвался тот.       — По шкале от одного до десяти, в какой запаре находятся сейчас мои родители? Ты был в доме перед тем, как приехать за мной. Поэтому, ты единственный, кто может просветить меня.       Леон не отвечает в течение нескольких минут, и я уже было начала думать, что наши с ним относительно доверительные отношения скатились к тому, с чего мы начинали три года назад, но внезапно он вздохнул и пробормотал:       — Семь баллов. Когда я выезжал за вами, ваша мама кричала на организатора вечера, потому что в ресторан, который должен готовить фуршетный стол на завтра, привезли партию просроченных морепродуктов. А ваш отец, как обычно, сидел в своём кабинете.       — Блядство, — выругалась я, прикрывая глаза и опуская ноги обратно на сиденье. — Если мать злая, она точно не сможет пропустить меня мимо глаз. Кажется, я в полной заднице.       — Я предупреждал вас накануне, что вам не стоит посещать эту вечеринку, мисс. Но вы ужасно упрямы и своенравны, и любите идти наперекор запретам. Поэтому да, вы в полной заднице.       — Знаешь, твоя «поддержка» очень ободряет, — ворчу я, надувая пузырь из жевательной резинки. На самом деле Леон — хороший человек, иногда он даже прикрывал меня перед родителями. Но меня крайне раздражала, а порой и задевала его привычка говорить обо всём прямо в лоб. Без лишней лжи и лести. Открыто и напрямик, и если он соглашается с моими словами о том, что я в заднице, значит, так и есть.       Чёрт. Вселенная явно не хочет быть благосклонна ко мне. Кажется, так было всегда. Сколько я себя помню, вселенная словно нарочно издевалась надо мной, подкидывая порции дерьма или подставы, которые сыпались на мою голову весьма часто. И этот раз, к сожалению, тоже не исключение. Но вселенная может пойти куда подальше именно сегодня. Потому что сегодня была не простая вечеринка наследников самых влиятельных людей города, нет, сегодня был день рождения моего парня Дина. И я была готова стерпеть любую карму, но не собиралась пропускать этот день ни за что.       — При всём моём уважении, мисс, — внезапно говорит Леон, и голос его заставляет меня вынырнуть из омута своих раздумий и вернуться в реальность. Я слегка растерянно моргаю и, повернув голову вбок, смотрю на слегка седой затылок Леона.       — Что? — спрашиваю я.       — Я привык говорить правду прямо, и вы правда сегодня не в лучшем положении. И речь не только о вашем состоянии, но и о том, что ваш отец приказал мне проводить вас в его кабинет, когда мы прибудем в особняк.       Мои глаза расширяются от удивления и шока, а пульс учащается, пока нечто неприятное, похожее на страх, скребётся под рёбрами и разливается прохладой по венам. Блять, это… Это нехорошо! Проклятье, это совсем нехорошо, если уж на то пошло. Мой отец становится гиперопекающим лишь тогда, когда он окончательно выходит из себя, и, кажется, сегодня, тот самый случай. Но… Почему? Я вроде бы не сделала ничего критичного за последнюю неделю и вела себя почти как образцовая дочь семьи Кавалли. Так почему?       — Вот дерьмо, — я нервно сглотнула и ощутила, как табун мурашек пробежался вдоль по моим рукам, ногам и спине. А в груди ядовитым и обжигающим чувством пульсировал страх.       Моменты, когда я по-настоящему боялась своего отца, случались не так часто, но всё же… Вся моя сущность, как и тело, прекрасно помнит все места, время и события, когда тяжёлая отцовская рука с замахом прорезала воздух и врезалась в меня. Было ли мне больно? Безусловно. Любила ли я отца? Да. Но кажется, что он никогда не любил меня, если не считать наигранности во время важных политических встреч и вечеров. Сколько себя помню, отец вечно упрекал меня за малейшие ошибки и наказывал, а мать не спешила останавливать его, нет. Она предпочитала делать вид, что не замечает синяки на моём лице и теле всякий раз, когда отец считал, что я слишком сильно накосячила.       И, может быть, это глупо и неправильно, но они всё же мои родители, и я люблю их.       Но с каждым разом, с каждым новым конфликтом и недопониманием, мне начинает казаться, что корни моей любви к ним носят психологически-уродливые, неправильные черты, которые превратили мою любовь в некую неправильную зависимость и сделали из меня послушную и слабую жертву домашнего абьюза. У моей любви извращённые корни, и отравили их мои родители и моя… моя слабость перед ними. Ведь каждый раз, совершая очередную выходку и портя репутацию моего отца, я наивно надеюсь, что они наконец-то заметят меня. Мою боль и нужду в их присутствии рядом. В объятиях и поддержке. Но кажется, что эта схема не всегда работает так, как нужно. Потому что вместо того, чтобы снять свои маски политиков и идеальных людей элитного общества, они лишь сильнее ныряют в эту грязь и отгораживаются от меня за высокой каменной стеной, сломать которую я не в силах.       И это ранит сильнее, чем может казаться.       Я вздыхаю, кладу руки на живот и смотрю в окно, на то, как яркий свет лексуса прорезает ночную тьму, освещая густой лес по обе стороны от пустой дороги. Я стараюсь отгородиться от стремительно нарастающей, опасной тревоги глубоко под рёбрами и вспоминаю то, как прошла вечеринка. Вспоминаю ощущение губ и рук Дина на себе, улыбку и смех Дианы, прыжки в бассейн с балкона второго этажа особняка её семьи и то, как хорошо порой бывает забыться в басах музыки, толпе малознакомых людей и выпивке.       Остаток пути проходит в относительной тишине с моей стороны, если не считать моего чавканья жвачкой, которое Леон, судя по всему, не мог выносить и включил приёмник, позволяя тихой музыке заполнить салон машины. А когда лесные массивы за окном сменяются видами роскошных вилл и особняков с высокими заборами, я вновь нервно сглатываю, пытаясь унять стремительно нарастающий ритм моего сердца.       Ровно двадцать минут потребовалось нашей машине, чтобы преодолеть дорогу на холм, выехать на извилистый поворот, проехать ещё несколько метров и остановиться возле тяжёлых, массивных ворот и поста охраны. Леона охрана пропускает без лишних слов, хотя всё же я заметила, как один из охранников бросил взгляд на салон автомобиля, заметил меня, сказал что-то в рацию, а затем… Затем тяжёлые, массивные ворота начали сдвигаться вбок, открывая вид на огромный, белоснежный, современный особняк: роскошный сад, фонтан в центре подъездной дорожки и ночные фонари, освещающие территорию дома.       Леон вжал педаль газа, и машина тронулась с места, приближая меня к месту, которое я привыкла называть не своим домом, а клеткой. Буквально через две минуты машина останавливается на подъездной дорожке строго напротив парадного входа в дом, возле которого уже стоит наш дворецкий — Виктор. Ну вот и всё. Свобода и фальшивое ощущение жизни закончились, и началась реальность. Мои ладони вспотели. Пульс участился. Страх и тревога сжали моё горло, мешая дышать и мыслить объективно. Да и алкоголь давал свои побочные эффекты, и лишь усиливал мою панику перед тем, что грядёт.       Леон заглушил двигатель машины, и я слышу неторопливый цокот ботинок Виктора в нашу сторону.       Я вновь делаю глубокий вдох. Затем ещё. Ещё и ещё, и так до тех пор, пока мне не удаётся взять контроль над своими эмоциями, и успокоить бешено стучащее под рёбрами сердце. Но тревога, она никуда не ушла и осталась сидеть внутри меня. Но я уже давно научилась приглушать её голос, по крайней мере в такие моменты. Есть три варианта развития событий, и хотя я заранее знаю каждый возможный сценарий этих вариантов, никогда нельзя быть уверенной в чём-то на сто процентов. Особенно когда дело касается таких непредсказуемых вещей, как поведение человека.       Раздаётся щелчок замка, Виктор открывает дверь с моей стороны, позволяя ночной прохладе проскользнуть в салон и развеять кокон тепла и уюта, что царили в ней весь путь сюда. Я вновь ощущаю табун мурашек на коже, и непонятно от чего. То ли от ощущения холодного ветра на своей коже, то ли это мой страх вырвался наружу и обвивается вокруг меня подобно змее.       — С возвращением, мисс, — вежливо говорит Виктор, держа дверцу машины открытой.       А я? А я… Я всё ещё в неком ступоре. Кажется, что цепи тревоги сковали мои ноги и утягивают на дно, мешая двигаться и не оставляя шанс на спасение. Я не готова. Блять, я не готова встречать ненависть и разочарование в лицах своих родителей вновь! Не тогда, когда я слишком уязвима. Мне страшно. Я… Я не хочу, чтобы мне вновь было больно.       Сердце вновь начинает заходиться в диком ритме, а глаза наливаются слезами.       Проклятье.       Нет.       Нет.       Спокойно.       Надо просто дышать. Надо просто надеть маску, вновь признать, что я не права, согласиться со всем, что мне скажут, опустить голову и быть послушной девочкой. Да. Это та самая, безопасная и рабочая схема.       «Давай, Джианна, ты сможешь. Ты уже проделывала это раньше, сделай и сейчас. Понадобится лишь пара минут, чтобы это закончилось. Ты сможешь», — мысленно говорю я, делая глубокий вдох и выдох, но не могу отделаться от мысли, что я похожа на загнанного в угол раненого зверя. А может быть, так и есть. Этот дом — клетка, эта семья — хищники, а я — слабачка.       Я вновь делаю глубокий вдох, затем открываю глаза, снимаю с волос очки, сажусь, беру в руки туфли и двигаюсь к открытой двери, прекрасно понимая, что каждая минута задержки может стоить мне очень дорого. Как вдруг Леон говорит:       — Хотите, я пойду скажу им, что вы приехали и пошли в свою комнату?       Я удивлённо смотрю на него, слабо улыбаюсь, ощущая мягкий и тёплый импульс чего-то светлого в груди, но всё же качаю головой и отвечаю с толикой грусти:       — Они всё равно придут проверять меня. К тому же, тебе может попасть из-за меня, а я не хочу, чтобы отец штрафовал тебя или увольнял. Из-за моих действий под раздачу не должны попадать остальные. К тому же, если отец вдруг уволит тебя, то кто же будет меня возить и таскать мои пакеты на шоппинге? Ты же знаешь, что мой характер могут выдержать не многие, и ты единственный, кто продержался дольше всех?       Леон смотрит на меня через плечо, усмехается, кивает, но всё же смотрит с неким беспокойством в глазах. Он уже не раз заставал мои истерики после ссор с родителями, слушал меня и помогал справиться с эмоциями. И в глубине души я рада, что в моей жизни есть человек, который видел меня не только как капризную и избалованную мажорку. Но и видел меня настоящую, и заботился обо мне, пока другие закрывали глаза и игнорировали мою боль. И порой я ловлю себя на мысли, что я отдала бы всё на свете, лишь бы моим отцом был Леон.       — Вы уверены, что всё будет хорошо? — вновь уточняет Леон, приподнимая брови, из-за чего на его лбу появляется несколько морщин.       — Да… По крайней мере, я надеюсь на это, — вздыхаю я и поджимаю губы. — В противном случае, я напишу тебе, если соберусь сбежать.       — Буду ждать, мисс, — кивнул он. — Будьте осторожны.       Я вновь киваю и вылезаю из машины, мои босые ступни ступают на каменную брусчатку, и холод моментально лижет мою кожу, но это мелочи по сравнению с тем, что ждёт меня в стенах этого роскошного дома.       — Привет, Виктор, — слабо улыбаюсь я пожилому мужчине, который лишь кивает мне в ответ, закрывает дверь машины, и торопливо идёт в сторону двери, чтобы открыть её для меня. Я нерешительно замираю, пока вся моя сущность буквально вопит о побеге, но я вновь заглушаю её голос, расправляю плечи, гордо задираю нос и иду вперёд.       Внутри дома меня встречает тепло и кричащая, пафосная роскошь, которую многие боятся показывать. Многие, но только не мои родители. Дорогие картины, купленные на зарубежных аукционах или у коллекционеров? Мрамор? Золото? Дорогие ковры? Огромные люстры с бриллиантами? Чёртов камин и рояль? Дорогая кожаная мебель? Коллекции изысканного вина? Всё это окружает меня с самого детства. Это не дом, это чёртов музей. Три этажа, десять комнат, черт возьми, здесь есть даже мини-спортзал. А в гараже находится огромная коллекция раритетных и современных, безумно дорогих машин. Стоит ли говорить, что у моей матери здесь есть личная лаборатория и планетарий? Это действительно не дом, а сплошной музей трофеев моих родителей. Место, которое должно было приносить безопасность и покой, приносит лишь навязчивое ощущение золотой клетки. И не более. Я никогда не чувствовала здесь ни тепла, ни ласки, ни ощущения домашнего уюта.       Я прохожу следом за Виктором вдоль коридора, кивая встречающейся на нашем пути прислуге, на ходу приклеивая жвачку к подошве туфель. Мы поднимаемся на второй этаж, и я пытаюсь сдержать тошнотворные позывы, которые подступают к моей глотке, когда витающий по дому аромат пионов и зелёного чая бьёт в мой нос. Моя мать обожает этот аромат, а я с самого детства его терпеть не могу.       — Виктор, — тихо спрашиваю я, когда мы направляемся по широкому коридору в сторону кабинета отца.       — Да, мисс? — отзывается пожилой мужчина, не удостаивая меня и взглядом. Противный старик.       — Как сильно они злы?       — Не могу сказать, я не видел их примерно с восьми вечера.       — Блядство, — шепчу я, хмыкая, а Виктор недовольно цокает языком.       Он ярый противник матерных слов и, наверное, единственный человек за всю мою жизнь, который ни разу не использовал ненормативную лексику в своей речи. Даже если Виктор злился, все его ругательства были невероятно культурными, что всегда поражало меня и забавляло. Я не удивлюсь, если однажды вскроется, что он — потомок какой-нибудь королевской династии.       Пройдя вдоль длинного коридора, мы заворачиваем за угол и направляемся к двери, возле которой стоят двое охранников. Я нервно сглотнула, сжимая свободную руку в кулак и делаю глубокий вдох, пытаясь не волноваться. Чёрт возьми, я теперь жалею, что не напилась до беспамятства, потому что сейчас я бы отдала всё, чтобы избежать этого разговора. Но уже слишком поздно. Раз я решила быть ответственной, ну, почти ответственной, нужно принимать свою участь.       Виктор останавливается в нескольких шагах от кабинета отца, пропускает меня вперёд, вытягивая руку, как бы говоря: «Твоя персональная дорожка в ад открыта». Охрана отца смиряет меня безразличным взглядом. Я поджимаю губы и подхожу к двери, но останавливаюсь, когда слышу приглушённые голоса родителей из глубин кабинета.       — Я почти уверен в том, что он отстранит меня! — прорычал отец, и раздался приглушённый хлопок, словно он ударил чем-то тяжёлым по поверхности своего рабочего стола. Я вздрогнула. Даже стоя по ту сторону двери, я уже понимала, насколько сильно мой отец сейчас не в настроении.       — С чего бы такие мысли, Карлос? — спокойный, почти уставший, голос моей матери тихо раздаётся в ответ.       — Он ясно дал мне понять, что я не устраиваю его как правитель Сардинии! И всё из-за чего? Из-за того, что я без его ведома заключил крупный договор с крупной туристической фирмой из Франции?! Этот жадный ублюдок не потерпел моей самостоятельности, но по факту, он будет тем, кто будет забирать основную выручку с этого дохода! — отец вскипает всё больше.       — Винсента можно понять, — сохраняя поразительное спокойствие в голосе, отвечает мама. — Он владеет этим морским путём, а круизные лайнеры могут помешать прохождению торговых судов. Но я не думаю, что он уберёт тебя с поста президента. В конце концов, за все десять лет твоего правления Сардиния расцвела. Не было ни одной крупной стычки, и мы начали привлекать внимание иностранных туристов и бизнесменов. Винсент вспыльчивый, но мудрый глава. Он выносит свои решения, основываясь не на слухах, он опирается на факты, данные и аналитику. Я не думаю, что он уберёт тебя с поста президента только потому, что ты решил сделать что-то без его ведома. К тому же, эта сделка принесёт пользу как Сардинии, так и Капри. Если разложить плюсы этого Винсенту, то максимум что он сделает — ограничит твою власть.       — Ты думаешь, мне это нравится?! — тут же огрызается отец, и в тоне его сквозят ничем не прикрытые ярость и ненависть. — Нравится быть ручным псом какого-то ублюдка и делать всё что он говорит?! И при этом не иметь права что-то решать?       Я закатываю глаза и едва заметно фыркаю, насмехаясь над фальшивым драматизмом в словах отца, из-за чего один из охранников, косо смотрит на меня. Сколько показного яда изливает мой отец по этому поводу? Очень много. Но на деле его это устраивает. Однако стабильно раз в пару месяцев ему нужно устроить истерику по этому поводу. Наверное, для того, чтобы никто из прислуги, или даже мы с матерью, не подумали о том, что он бесхребетный червь, которому на самом деле нравится пресмыкаться перед теми, кто гораздо сильнее него. Ведь тот, кому это действительно не нравится, делает всё, чтобы выйти из-под каблука своего господина, чёрт возьми, борется за то, чтобы действительно быть самостоятельным, но это… Это не про моего отца.       На несколько минут за дверью кабинета повисает тишина, и я уже было расслабилась, подумав, что мать не станет язвить в ответ, вновь нажимая на больные точки отца, как она всегда любила это делать. И часть меня готова была победоносно кричать, потому что предстоящая встреча обещала быть более-менее терпимой. Но все мои надежды рухнули в бездну, когда голос матери разрезал тишину:       — Все эти двадцать лет тебя устраивало быть псом клана Барбаросса, — парирует она. — Сначала ты пресмыкался перед их отцом, а когда старик умер, ты начал облизывать ботинки Винсенту! Так какая разница? К чему ты устраиваешь этот спектакль, когда ни черта не делаешь, чтобы взять власть в свои руки по-настоящему?! Ты сидишь на этом месте, и тебе нравится иметь видимость власти, но ты никогда не сможешь стать таким, как Винсент Барбаросса или Дерэнт Джордано! У тебя кишка тонка пойти против них, так что хватит этих истерик. Кому и что ты хочешь доказать? Все знают правду, Карлос, просто боятся её озвучивать.       — Да ты… — начинает было мой отец, но тут, по воле случая или по капризу судьбы, я, желая услышать как можно больше подробностей, навалилась на дверь чуть сильнее, и та поддалась вперёд. А я буквально ввалилась в кабинет, едва успевая поймать равновесие, чтобы не упасть и не разбить свой прекрасный носик. Я ухватилась правой рукой за спинку ближайшего кресла, туфли выпали из моей левой руки, и я рухнула на одно колено.       Блядство! Вселенная сегодня давала просто огромные знаки о том, что она не на моей стороне.       В комнате повисла давящая тишина. Я нервно хихикнула, мои щёки пылали, а сердце отбивало такой дикий ритм, словно я бегу марафон. Я вновь хихикнула, толи радуясь тому, что не упала плашмя, толи от облегчения, что никто из родителей не спешит поднять меня за шкирку и отчитать за подслушивание.       — Ну и ну, — выплёвывает отец. — Как всегда навеселе?       Я фыркаю, кряхчу и поднимаюсь на ноги, слегка шипя, когда ощущаю неприятную мышечную боль в ногах. Я гордо выпрямляюсь, провожу рукой по своим волосам, длина которых достигала чуть ниже моих ключиц и доставала до груди. Упираюсь бедром в кресло и, скрестив руки на груди, смотрю на родителей.       Отец, как и всегда, сидел за своим большим рабочим столом, на своём стуле-троне из древесины какого-то редкого дерева, одетый в чёрную рубашку и тёмно-бардовый пиджак. Его слегка седые волосы уложены в стильную причёску, борода уже идеально подстрижена, а в левом ухе висит всё та же надоедливая серьга-гвоздик. В тусклом освещении кабинета, его слегка смуглая кожа казалась ещё темнее, а тени залегли под его глазами. На столе перед ним стоит пепельница, а рядом лежит открытый кейс с сигарами.       Мать же стояла сбоку от его стола, скрестив руки на груди и смиряя меня острым, изучающим взглядом прищуренных глаз. Её губы, накрашенные вызывающе красной помадой, поджаты, на лице, несмотря на нахмуренные брови, нет ни единой морщинки. Её иссиня-чёрные волосы убраны в элегантный пучок, на шее красуется очередное бриллиантовое колье, а дизайнерский брючный костюм цвета слоновой кости лишь усиливает всю строгость образа.       Мать переминается с ноги на ногу, всё ещё недовольно смиряя меня взглядом, и я знаю, что она уже поняла, что я пьяна. А отец нервно барабанил татуированными пальцами по поверхности стола, смотря на меня так, словно его вот-вот стошнит от моего присутствия здесь. И будем честны, меня тоже от них тошнит. И дело вовсе не в выпитом алкоголе, а в том, что они лишь создают видимость идеальной семьи, а на деле они люто ненавидят друг друга, но всё ещё цепляются за этот брак из-за взаимовыгоды. Возможно, у каждого из них есть любовники.       — Иначе и быть не может, — наконец-то говорит мать, выплёвывая свои слова сквозь сжатые зубы, словно ядовитая змея.       — Немного, — сохраняя спокойный вид, отвечаю я. — Всё не так уж и плохо. По крайней мере, я стою на ногах и даже говорю с вами. Было бы хуже если бы Виктор нёс мою тушку на руках, и я была бы в отключке.       — Это не значит, что тебя не стошнит в любую минуту. Месяц назад ты явилась домой в похожем состоянии и заблевала ковры в гостиной, — закатывает глаза отец, упираясь языком в щёку и кривя лицо от отвратительных воспоминаний того вечера.       Но тогда я действительно перебрала.       — Отец прав. То, что ты выглядишь более-менее трезвой, не означает, что ты в адекватном состоянии, — подключается мать и подходит ко мне. Схватив меня левой рукой за подбородок, и впиваясь большим и указательным пальцами в мои щёки, она поворачивает мою голову в разные стороны, внимательно изучая меня. И я клянусь, что её ноздри раздулись, когда она наклонилась ко мне настолько близко, что наши носы практически соприкоснулись. Запах её концентрированных духов с ароматом ванили буквально забил мой нос, заставляя мой желудок болезненно скрутиться, а волна рвотных позывов застряла где-то посреди горла.       Она обнюхивала меня, как какая-то ищейка. Чёрт возьми, я готова поспорить, что она сможет уделать лучших собак-ищеек, если предоставится возможность! Для моей матери никогда не составляло особенного труда уловить скрытый за завесой духов запах алкоголя или табака. Или устроить скандал на продуктовых рынках, если та или иная специя не обладала нужной пряностью, как утверждал продавец.       — Дыхни, — приказывает она, и я выполняю её приказ беспрекословно. Я выдыхаю прямо ей в лицо, и она кривится.       — Я, кажется, предупреждала тебя, Джианна! — хватка её пальцев на моём подбородке усиливается и я морщусь.       — Это был лишь косяк, и то половина! И мне не понравилось, если ты об этом, — отвечаю я и едва успеваю договорить, как мать даёт мне смачную пощёчину. Мою щёку обожгло горячим пламенем и покалыванием, голова резко дёрнулась вправо, а рука инстинктивно потянулась было к пострадавшей щеке. Но я одёрнула себя и лишь сделала глубокий вдох, заставляя себя временно отключить эту боль и выставить свою броню с шипами в оборону.       Это не первый раз. Такое уже случалось раньше, и мне бы пора перестать удивляться каждый раз, как в первый… Но чёрт возьми, я не понимаю, как к этому привыкают? Для меня каждый удар отзывается болью не только в теле, но и в душе. Я никогда к этому не привыкну.       — Не бей слишком сильно, — спокойно просит отец, и судя по короткому вздоху и пряному аромату табака, он закурил одну из своих карибских сигар. — Останутся синяки. А она завтра должна быть идеальной.       — Да плевать я хотела! — рявкает мать, а я спокойно поворачиваю к ней голову и выпрямляю спину. — Я предупреждала тебя быть сегодня трезвой, Джианна, но ты не послушала меня!       — Ты делаешь из этого слишком большую трагедию, — так же спокойно отвечаю я, не обращая внимания на покалывание в щеке. — У Дина был день рождения, и я выпила не так уж и много. А ты выворачиваешь всё это так, будто я выпила ящик текилы. Хотя я пила мохито. И спешу сообщить тебе новость: алкоголь успеет выветриться за ночь и за остаток завтрашнего дня, прежде чем всё начнётся. Вы велели мне быть дома в десять, и я приехала ровно в десять. Так какие ещё могут быть проблемы? Ты думаешь, я не знаю, какой завтра день и что от меня требуется?       — Именно. Ты не понимаешь, что своим поведением ты позоришь нас, и что даже твоё похмелье завтра может перечеркнуть нашу жизнь! Я сказала тебе не пить, но ты не послушала! Я запретила тебе идти на эту вечеринку, и ты опять не послушала! Так ответь мне, почему я должна относиться к тебе, как к взрослой девушке, если ты ведёшь себя как чёртова малолетка, которая заслуживает хорошей порки!       — Но кажется, что в твоей пустой голове наконец-то появился намёк на присутствие мозга и здравого смысла, — усмехается со своего места отец. — В чём-то она права, дорогая. Она действительно вернулась вовремя, и вроде как не сильно пьяна, раз может язвить в ответ. На крайний случай, завтра вызовем нарколога, и её прокапают. До вечера она оклемается.       — Едва ли так и будет.       — Дай ей шанс, дорогая. Может быть, в этом году она действительно ничего не испортит и не подведёт нас.       — Я уже давала ей шансы, и она не оправдала ни один из них!       — Полагаю, — я встреваю в разговор. — Титул «Разочарование года» в этом году тоже достанется мне? Это рекорд.       — Поязви мне тут, — рявкает мать, вновь замахиваясь, но отец останавливает её тем, что подрывается с места, ударяет ладонями по столу и кричит:       — Достаточно!       Мать замирает, её губы поджимаются, а рука всё ещё занесена для удара, но неподвижна. Я с некой гордостью и дерзостью выдерживаю её тяжёлый, пропитанный гневом и недовольством взгляд, хотя глубоко внутри меня происходит настоящий армагеддон. Моё сердце вновь отбивает дикий ритм, а тело слегка потряхивает от всплеска адреналина, но я стараюсь не показывать этого. И какая-то часть меня даже гордится тем, что отец впервые остановил мать и заступился за меня. Пусть это и сделано лишь из-за его личной выгоды.       Воздух в комнате сгущается и потрескивает от сильного напряжения, стены давят со всех сторон. Кажется, что малейшая искра способна подорвать это место и оставить после лишь пепел и обугленные кости. Становится невыносимо душно из-за плотного, невидимого шлейфа мрака, который навис над нашими головами. Это не диалог семьи, нет, это сражение характеров и принципов.       — Иди в свою комнату, Джианна, — не терпящим возражений голосом приказывает отец. Я киваю, подбираю с пола свои туфли и, развернувшись, стремительно выхожу из кабинета, не замечая, как с моих губ слетает едва слышный, облегчённый выдох.       Всё прошло не так уж и плохо, как я предполагала. Если не считать пощёчину.       Я выхожу из кабинета отца, закрываю за собой дверь и, прежде чем я успеваю сделать шаг в сторону своей комнаты, громкие голоса родителей взрывают тишину, повисшую мгновение назад. И в этот раз они кричат друг на друга за плохие методы моего воспитания, не забывая припомнить, какая я хреновая дочь. Но в этот раз я не слушаю, нет. Ничего нового для себя я не узнаю и просто не хочу это слышать. Пусть лают друг на друга сколько хотят, а я… Я устала.       Поджав губы, я направляюсь дальше по коридору, поднимаюсь на третий этаж и захожу в свою комнату. Закрыв за собой дверь на замок, я прислоняюсь к ней спиной и шумно выдыхаю. Туфли выпадают из моей руки, и она тут же автоматически тянется к пострадавшей щеке. Я слегка шиплю от неприятных ощущений, но в целом… Было не так больно. И сейчас щека просто неприятно ноет, но не болит, нет. И это радует, потому что синяка не будет. Но внутри это отзывается чем-то тёмным, неприятным и мерзким, чем-то, что невидимыми когтями скребётся у меня на душе и ранит прямо в сердце.       И хотя моя тревога начинает утихать, на смену ей приходят одиночество и жалость, которые уже давно стали моими верными друзьями. Не знаю, почему я всегда надеюсь на то, что однажды родители скажут мне причину, почему они так сильно ненавидят меня. Почему они относятся ко мне не как к родной дочери, а как к их личной игрушке, в которой они могут воплотить свои неосуществлённые амбиции. Я не жду, что они начнут обнимать меня, поддерживать или скажут «Я тебя люблю», но… С двенадцати лет меня постоянно мучил лишь один вопрос: «Что я сделала не так?» Ведь у подобного отношения должны быть хоть какие-то причины? Не могут же родители просто ненавидеть своего ребёнка просто так?       Мои глаза наливаются хрустальной влагой, и я сжимаю зубы, запрещая себе плакать. Нет. Только не из-за этого. Нельзя. Я не могу. Если я сломаюсь из-за этого, то не смогу уже собрать себя заново. А я знаю, что я сильная и смогу справиться с этим, пускай это и тяжело, но я смогу. Я должна.       — Так, спокойно, дыши, дыши, — бубню я, прислоняясь затылком к двери, закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов, стараясь унять подкатывающую к горлу истерику. И непонятно, то ли это алкоголь наконец-то решил на полную силу раскрыть свой эффект, то ли это моя броня оказалась пробитой и теперь идёт трещинами, открывая меня настоящую. Не важна причина, важно лишь то, что я должна собраться и держаться за свои мечты, за то, к чему я стремлюсь.       И это свобода.       В конце концов, в искусстве притворяться мне нет равных, и если я хочу получить желанное, надо и дальше сжимать кулаки, укреплять броню и двигаться вперёд, сменяя маски. И так до тех пор, пока я не вырвусь из этой клетки.       Я делаю ещё несколько глубоких вдохов и выдохов, и подступившая к горлу истерика, сжимающая меня в своих стальных тисках, наконец-то просто растворилась. Дышать стало гораздо легче. Даже неприятное чувство, которое засело где-то в районе живота и пекло, постепенно утихло. Пальцы перестали дрожать, а хрустальная влага высохла, так и не успев пролиться.       Это хорошо.       Это очень хорошо.       Хмыкнув, я подхожу к стеклянным панорамным дверям, открываю их и выхожу на небольшой, но уютный балкон, на котором я часто люблю прятаться от окружающего мира в компании книги, музыки и личного дневника. Для своего удобства я даже принесла сюда кресло и купила небольшой столик, чтобы любимые снэки и кружка обожаемого персикового чая были всегда под рукой. Но прямо сейчас, я хотела просто исчезнуть. Сбежать.       Ночной воздух слегка обжигает мою кожу прохладой, ступни мёрзнут, соприкасаясь с холодом мрамора полов, но я едва ли замечаю это. Ветер слегка раздувает мои волосы по сторонам, внизу во тьме ночи раздаётся шум моря и редкие сигналы проплывающих вдали судов. Уложив руки на края балконных перегородок, я с некой тоской и завистью смотрела на маленькие мерцающие вдали огни. Туда, где в сотнях тысяч километров от меня находится государство Капри. Независимое, современное, сильное и невероятно манящее не только своей роскошью, технологиями, качеством жизни, но и свободой. Это была моя тайная страсть и мечта. Уехать туда и начать жить заново. Жить полноценной жизнью, в которой я сама буду распоряжаться своей судьбой и исполнять свои мечты.       Капри — это был мой путь к свободе.       Капри является дружественным государством Сардинии и историческим партнёром во многих сферах. Однако многие местные жители знают, что здесь, на Сардинии, сидят угодные лидеру мафии Капри люди. Такие, как мой отец. Конечно, уже не первый год вокруг отца ходят слухи о том, что всеми его действиями управляет серый кардинал — Винсент Барбаросса, который является лидером самой крупной и большой мафиозной группировки на Капри. Однако прямых доказательств ни у кого нет, да и кто захочет лишний раз распускать слухи, за которые может грозить серьёзное наказание, вплоть до тюремного заключения? Никто. Да, мой отец делает всё, чтобы не терять свою власть.       И это выглядит действительно жалко. Даже завтрашний вечер отец превратит в роскошное представление, и сделает всё, лишь бы угодить тем, кто намного выше него как по статусу, так и по силе. И это не показатель его независимости или силы воли, нет. Это лишь наглядная демонстрация, насколько сильно он погряз в этой системе марионеток.       В такие моменты я чертовски рада, что унаследовала именно характер матери.       Шум моря внизу слегка успокаивает меня, и хотя щека всё ещё покалывала, я не ощущала себя подавленной, как раньше, нет. Одного лишь вида на дальние огни ночного Капри и несколько минут наедине каким-то странным образом помогли мне не только прийти в себя, но и почувствовать себя намного лучше. Тревога под моими рёбрами вновь затихла, страх сменился лёгкой меланхолией, а беспокойные мысли заменились образами моих мечт. Огонёк надежды вновь разгорелся в моём сердце, придавая сил. Я не сдамся. Мои мечты — ключ от клетки. И я знаю, что смогу достигнуть их. Если понадобится, то я зубами буду прогрызать к ним путь. Надо лишь… Надо лишь немного подождать. И потерпеть. В конце концов, никто не говорил, что дорога к своей мечте будет лёгкой и без ухабов.       Я сделаю это и выйду победителем в этой игре. И никак иначе.       Ведь там, в далёких переливающихся огнях, меня ждёт нечто большее, чем всё, что окружает меня сейчас. И это право жить свободной жизнью.       Завтра я не только продемонстрирую родителям то, какой прилежной дочерью я могу быть, но и докажу самой себе, что я могу пойти наперекор системе и начну строить мост к своей свободе. Никто не придёт и не спасёт меня, я давно не верю в сказки про прекрасных принцев, нет. Только я сама творец своей судьбы.       Завтра я сделаю первый шаг. И никто не сможет помешать мне.

***

      Это утро на Сардинии отличалось от предыдущих тем, что температура упала на непривычные пять градусов. Воздух казался каким-то странно тяжёлым, он словно был пропитан запахом пороха и гари. Будто бы заранее нагнетая обстановку перед главным событием этого дня. И вроде бы кажется, что привычная райская атмосфера Сардинии всё ещё сохраняется, но если прислушаться и присмотреться, можно увидеть, насколько хрупка и фальшива эта атмосфера, а сегодня она идёт трещинами с удвоенной скоростью.       Сегодня местные предприниматели будут драть друг другу глотки, за право попасть на мероприятие в приёмный зал мэрии, а торговцы поменьше будут соревноваться друг с другом за право представить свою продукцию на выставке. Мир на Сардинии? Нет. Только не сегодня. Каждый местный житель знает, что это не просто вечер, который за глаза называют «Вечер Тузов». Это уникальный шанс заключить выгодные сделки и заполучить лакомый кусочек, который принесёт огромную прибыль. И многим действительно плевать на то, что иногда этот вечер заканчивается перестрелкой на окраине города или новостями о свежем трупе, найденном в канаве. А ведь этот вечер должен символизировать мир, но в конечном итоге… Он лишь символизирует алчные желания.       Несмотря на частые кровавые инциденты, каждый год шума вокруг этого вечера съезда главной правящей элиты трёх стран становится всё больше и больше. Принято считать, что это событие является не только центром принятия важных вопросов, но и служит неким мостом к миру между двумя соседними странами, которые находятся в статусе-кво последние пятьдесят лет. Однако это мероприятие уже давно перестало быть центром чего-то действительно важного. Все решения уже обговорены и приняты заранее, а прямая трансляция в интернете и по телевидению показывает лишь спектакль. На самом деле «Вечер тузов» — это некая арена, на которую съезжаются главы мафии соседних стран, инвесторы, потенциальные покупатели и клиенты, за которых соревнуются люди двух враждующих кланов. Это место, где они показывают превосходство друг над другом в различных сферах. Этот вечер — арена для хищников, которые привыкли играть не по правилам.       А мы… Мы просто посредники между ними, сардины, зажатые в своей консервной банке, которые не могут ничего себе позволить и закрывают глаза на гарантии хрупкого мира и безопасности. Пока мой отец у власти и ему позволяют править, пока в наших портах останавливаются яхты и есть инвестиции, как и спрос на наш местный колорит, люди будут закрывать глаза на всё. И это раздражает меня больше всего, хотя я сама отношусь к числу тех, кто молча проглатывает последствия этого события.       Когда за окном раздаётся недовольный голос моей матери, которая кричит на садовника за неровно подстриженный куст, я вздыхаю и сажусь в кровати, понимая, что окончательная призрачная нить моего более-менее хорошего настроения и надежды на нормальное утро уже разрушена. Если мать кричит с самого утра, это значит, что настроение у неё отвратительное, и она будет отыгрываться на мне, стремясь выплеснуть весь свой яд до вечера, чтобы после быть фальшиво-вежливой с гостями. И не то чтобы я хочу быть куклой для битья, но я обещала самой себе, что сегодня буду идеальной и дам родителям то, чего они так хотят — образцовую марионетку по имени Джианна. Но глубоко под рёбрами вся моя сущность кричит, нет, воет о том, что я должна идти наперекор и доказать, что я не их игрушка. Но именно сегодня, когда есть уникальная возможность выстроить фундамент моего моста к свободе, я проглочу свою гордость и заглушу внутренний голос. Позволю помыкать собой, чтобы начать свой путь к свободе.       Встав с кровати, я выхожу на балкон и лениво тянусь, наслаждаясь прохладным бризом с моря, развевающим мои волосы по сторонам, и подставляю лицо под солнечные лучи, наслаждаясь тихой минуткой своего собственного уголка спокойствия. Я делаю глубокий вдох и выдох, ощущая, как обстановка вокруг меня становится тяжелее и тяжелее, как наэлектризовывается воздух и трещит от напряжения, и как слегка дрожат мои руки.       Страшно ли мне? Ещё как.       Покажу ли я это? Нет.       Я не боюсь пожертвовать своей гордостью сегодня, если это означает начать двигаться вперёд. Я могу прождать на дне сколько угодно и потом начать всплывать. Я могу быть не в порядке, бояться и загибаться от боли, но буду делать вид, что всё в порядке, если нужно. Эта маска помогает мне проживать каждый день, и я привыкла к тому, что моя броня и защита активизируется лишь тогда, когда я на грани.       Жить в притворстве уже привычно для меня.       Но почему же тогда мне так тревожно? Почему это противное и тяжёлое, жгучее ощущение того, что сегодня произойдёт что-то плохое, не покидает мою грудную клетку? Волнует душу, запуская тревожный механизм, и сжимает в тисках так крепко, что становится тяжело дышать?       Может быть, это естественный страх и тревога перед большим шагом вперёд, к переменам? Возможно. Но всё же… Это странное предчувствие намного глубже и сильнее, оно пропитано некой болью и отчаянием, корни которых берут начало глубоко из тьмы. Словно нечто внутри меня заранее предчувствует, что надвигается мощный шторм, жертвой которого стану непосредственно я. И я не могу понять, что именно означает это ощущение и откуда оно взялось. Но это пугает меня и оседает дорожкой мурашек на коже, и хаотичными тревожными мыслями отражается в голове. И если так продолжится, то я могу сорваться… И тогда всё пойдёт не так, как я хочу.       Я кусаю свою нижнюю губу так сильно, что зубы слегка прорывают тонкую ткань, принося жжение и лёгкий металлический привкус во рту. Блядство! Я вздрагиваю и морщусь, отвлекаясь на лёгкую боль, и прикладываю пальцы к пострадавшей губе. Это не первый раз, когда из-за своей тревоги я не нарочно превращаю свои губы в месиво. И я знаю, что это плохо, но по крайней мере, это единственный якорь, который позволяет мне не утонуть в пучине моих тревожных мыслей и возвращает меня в реальность. Как и сейчас.       Я часто моргаю, морщусь и спешу в ванную комнату, чтобы обработать губы и начать приводить себя в порядок, пока не явилась мать и не отчитала меня.       По крайней мере, в этом утре действительно есть единственный хороший факт, за который я готова благодарить вселенную. И это факт того, что похмелье после вчерашней вечеринки обошло меня стороной. Было бы в сто раз хуже, если бы моя голова раскалывалась на части и я не могла встать с кровати.       Приведя себя в порядок и обработав губы, я смотрю на своё отражение в зеркале, и мои губы самопроизвольно расплываются в подобие улыбки. Жалкая. Именно так я и ощущаю себя всю жизнь. Жалкая, но не бессильная. Нет. Несмотря на всё дерьмо, с которым мне приходится сталкиваться, я всё ещё могу найти внутри себя тот самый крошечный огонёк, который даёт мне силы, чтобы двигаться дальше.       Заправив за ухо прядь волос, я поправляю небрежный пучок на макушке и в последний раз пристально изучаю своё отражение в поисках изъянов, которые могли бы привести моих родителей в бешенство. Но вроде бы, не считая слегка красных белков глаз, всё было в порядке: всё та же бледная кожа и едва заметные веснушки, овальные черты лица, слегка курносый нос и сухие розово-бледные губы. Единственное, что могло «портить» картину, — это брови и ресницы, которые потеряли свою фиксацию после последних косметических процедур, однако я не переживаю на этот счёт. Мать сегодня в любом случае потащит меня под руку к косметологу и всевозможным бьюти-мастерам, чтобы к вечеру я была идеальной куклой.       Хмыкнув, я ощутила, как неприятно скручивает и завывает, словно голодный кит, мой желудок, требуя еды. И если честно, я почти не помню, ела ли я вчера на вечеринке или нет. Но судя по тому насколько сильно я голодна, видимо вчера моя рука больше тянулась к рюмке, нежели к роскошному фуршету. Тогда сам факт того, что у меня нет похмелья, как и то, что мой организм адекватно отреагировал на алкоголь и отсутствие еды, удивляет меня ещё больше.       Выйдя из ванны, я надеваю тапочки, и выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз, направляясь прямиком в столовую, едва успевая уворачиваться от суетившейся вокруг прислуги. И хотя сам «Вечер тузов» будет проходить в городской мэрии, мать каждый год заставляет прислугу вычищать дом до блеска, аргументируя это тем, что любой из гостей в любой момент может захотеть осмотреть особняк главы Сардинии. Поэтому я лишь с неким сожалением наблюдала за прислугой, которая с особой тщательностью протирала пыль, носила коробки с какими-то предметами декора, а садовники приводили цветочные горки и галерею матери в произведение искусства. Даже бедный старый Виктор, чья работа обычно заключалась лишь во встрече гостей, их сопровождении и подаче напитков, сегодня занят, бегая по первому этажу с коробками дорогой хрустальной посуды.       Подавив зевок, я останавливаюсь возле столовой, слыша голоса родителей. Я делаю глубокий вдох, выпрямляю плечи и спину, успокаивая свою нервозность. Спокойно. Главное — дышать. Я повторяю про себя словно мантру лишь одну фразу: «Ты сможешь. Всё это имеет смысл. Всё это ради твоего будущего».       Почувствовав, как тревожный комок в груди начал распутываться, а невидимый груз упал с плеч, я вновь делаю глубокий вдох и захожу в столовую, моментально надевая на себя одну из своих привычных масок послушной куклы. Отец и мать уже сидят за длинным овальным стеклянным столом сервированным на три персоны. Как и прежде, они сидят строго напротив друг друга во главе стола. Сколько себя помню, родители никогда не желали сидеть рядом друг с другом. Наверное, единственные моменты, когда они вынуждены были делить одно пространство на двоих, происходили во время совместных публичных появлений и мероприятий. И каждый раз, сидя между ними, я ощущала себя хрупким мотыльком, который находится между двух смертельных огней.       — Доброе утро, — я прочищаю горло и спешу к своему месту, строго посередине стола. Отодвинув стул, я сажусь, беру стакан воды и выпиваю маленькими глотками. В столовой, как и всегда, стоит тишина, которую разбавляет приглушённый шум газонокосилки за окном и лёгкий звон посуды.       — Доброе утро, — подаёт голос отец, отрываясь от своего телефона и окидывая меня внимательным взглядом.       Он, как и подобает его статусу, уже выглядит так, словно только что сошёл со страницы журнала «Национальная политика и мир бизнеса». Идеально выглаженный костюм, уложенные волосы. Его кожа буквально блестела от чистоты, а мимические морщины и мешки под глазами стали едва заметны.       Я киваю и допиваю воду, когда слева от меня раздаётся сдержанный, но резкий голос матери:       — Выглядишь ты лучше, чем я ожидала.       Я перевожу на неё слегка нервный взгляд, и едва заметно улыбаюсь.       — Да, в этот раз я чувствую себя прекрасно, — хмыкнув, я открываю крышку, смотрю на содержимое тарелки, и едва подавляю в себе яростное желание раздражённо закатить глаза. Каждый чёртов год, в этот самый день, повара готовят этот чёртов омлет с сыром и шпинатом и подают вместе с тостами, как историческую дань тому дню, когда было принято решение проводить этот политический съезд. Мать всегда называла этот завтрак традиционным, хотя, по мне, всё это просто чушь, которую она придумала, чтобы заставить меня и отца есть то, что, по её мнению, продлит нашей коже здоровый вид.       — Надеюсь, ты проблевалась, прежде чем спускаться на завтрак? — добавляет мать, а я морщусь.       Большое ей спасибо за то, что испортила мне аппетит, как и за очередное напоминание о том, какое я ничтожество! Неужели она не может и минуты провести без того, чтобы не упрекнуть меня или не напомнить мне о моих косяках?       — Дорогая, — встревает отец. — Упоминать об этом за столом, как минимум, неуместно с твоей стороны. Я едва приступил к еде.       — А что я такого сказала? — огрызается мать, нахмурив брови и делая глоток воды из своего бокала.        — Ты могла бы не упоминать тот инцидент с рвотой, по крайней мере, за столом! Как я теперь должен есть эту хрень и не представлять, что это блевота Джианны? — раздражается отец, небрежно отбрасывая вилку в сторону, откидываясь на стул и скрещивая руки на груди. А я вновь морщусь, потому что теперь, благодаря ему, я тоже вижу вместо омлета нечто иное и противное на своей тарелке.       Ну просто «шикарный» завтрак.       — Молча! — рявкает мать и переводит на меня пронзительный взгляд, который пробивает меня насквозь и холодными мурашками проходит вдоль по моему телу. — А ты, — продолжает она, сжимая пальцы рук в кулаки. — Ешь быстрее, нас ждут в салоне красоты к десяти. И только попробуй устроить сцену, как в прошлый раз! И даже не думай о том, чтобы попытаться сбежать. Я не допущу того, чтобы моя дочь позорила меня и мою семью, выглядя как дёшево одетая проститутка в коротком блестящем платье и с макияжем на лице, как у клоуна! Если понадобится, я самолично прикую тебя к себе наручниками, и никто, слышишь меня, никто тебе не поможет, особенно Леон. Поняла? Хватит того, что твои выходки позорят нас на весь город, отец с трудом смог замять скандал, который ты устроила в бутике на прошлой неделе! На этот раз я не дам тебе возможности опорочить наше имя и репутацию!       Чёрт возьми, вот это речь. Наверняка она даже дыхание задержала, пока выливала на меня свой яд. Пожалуй, за последнюю неделю, это самая длинная речь которой она меня удостоила. Какая честь!       — Я не планировала ничего такого, — спустя несколько минут затянувшейся тишины, отвечаю я, беззаботно пожимая плечами и возвращая всё своё внимание к тарелке перед собой. На душе слегка тревожно от того, что обстановка вокруг вновь начинает сгущаться, подобно грозовому облаку. Однако я, на удивление, была относительно спокойна.       — Надеюсь на это, — встревает отец. — Я очень рассчитываю на то, что ты действительно взялась за ум, Джианна. Сегодня всё должно пройти идеально и без казусов. Этот вечер очень важен не только для меня, но и для всех нас.       Я вновь едва сдерживаю себя от того, чтобы не отпустить язвительный комментарий в сторону отца о том, что он больше заботится о себе и своём положении, нежели о жителях Сардинии. Сделав глубокий вдох, я беру ложку и, прогнав прочь нежелательные тревоги, начинаю завтракать, стараясь настроить себя на предстоящий весьма тяжёлый и насыщенный день в компании матери. Потому что она — это воплощение самого дьявола, одержимого своими больными стандартами красоты и репутации. Для неё это лишний шанс показать, насколько она идеальна. А это автоматически возвышает её эго и статус до небес, указывая обычным людям на их место в социальном мире Сардинии. А для меня… это лишь дорогой спектакль, полный фальши, где мне уготовлена одна из главных ролей.       Наверное, почти каждая девочка порой мечтает провести день вместе со своей мамой. Но только не я. Для меня этот день сродни одному из девяти кругов ада. Я бы отдала всё, чтобы сбежать от матери как можно дальше. Но сегодня, ради достижения своих целей, мне придётся быть послушной дочерью. И у меня нет иного выбора, кроме как проглотить свои истинные желания, усилить внутреннюю броню и позволить матери руководить собой.       Что же, этот день обещает быть весьма непростым.       Остаток завтрака проходит в относительно спокойной обстановке, если не считать недовольства родителей, когда их телефоны разрывались от звонков помощников и организаторов. А я мысленно хвалила себя за то, что додумалась оставить свой телефон в комнате, потому что это могло бы лишь усугубить ситуацию.       После завтрака мать приказным тоном говорит мне переодеться, и я подчиняюсь ей без возражений. И на этот раз, я не одеваю первое, что попалось под руку. Нет. Если я не хотела нарваться на больший гнев со стороны матери, я должна была соответствовать её ожиданиям даже внешне. Именно поэтому вместо привычных джинс и толстовок я достала из недр шкафа твидовый костюм в клеточку и лёгкую белую блузку.       Быстро переодевшись, я обуваюсь, беру сумочку и оставляю волосы распущенными. Не вижу смысла тратить время на причёску, потому что первым делом мастера займутся моими волосами, когда мы приедем в салон.       Положив в сумочку всё необходимое, я спускаюсь вниз и спешу к матери, которая ждёт меня возле выхода. Она смиряет меня изучающим, пристальным взглядом с головы до ног и поджимает губы. Её лицо при этом остаётся невозмутимо спокойным. Она кивает, словно осталась довольна моим выбором, и открывает дверь со словами:       — Поехали, иначе опоздаем, — она выходит из дома и спешит к чёрному лексусу, возле которого нас ждёт её личный водитель и охрана. Я иду за ней и смотрю по сторонам, в надежде увидеть Леона, но его здесь нет. И это отдаётся некой тоской под моими рёбрами, и разрушает надежды на то, что я смогу хотя бы немного отвлечься. Но, видимо, сегодня Леона освободили от его обязанностей телохранителя.       Мне искренне хочется верить в то, что вечером я смогу его увидеть и поделиться тем, как прошёл мой день с матерью. И я знаю, что он выслушает меня и поймёт, и не будет осуждать. В конце концов, он знает о моих отношениях с родителями больше, чем кто-либо другой. И я доверяю ему так, словно он мой крёстный отец. Удивительно, как порой ты можешь чувствовать близкую духовную связь с тем, кто для тебя абсолютно чужой, пока в отношениях с родными людьми ты чувствуешь лишь пропасть.       Сев в машину, я пристёгиваюсь ремнём безопасности и, достав из сумочки телефон, снимаю блокировку с экрана. Я просматриваю сотни уведомлений из социальных сетей, мессенджеров и маркетплейсов, проводя весь путь до города в своём личном безопасном коконе.       А когда мы въезжаем в Аурону, столицу Сардинии, я отправляю Дину сообщение о том, что с нетерпением жду нашей встречи на официальном приёме вечером, и, заблокировав телефон, убираю его в сумочку. Пришло время вновь вживаться в образ и роль идеальной дочери.       Я смотрю в окно, ловя случайные взгляды прохожих на нашу процессию машин. Аурона, историческая столица Сардинии, была для меня тем местом, где цивилизация остановила своё развитие, хотя изо всех сил пыталась пробиться дальше. В отличие от Капри, Аурона не имела дорогой современной архитектуры и стеклянных высотных зданий, нет. Она сохраняла свой аутентичный старинный образ с узкими улицами, мощёными тротуарами, домами в охристых и песочных оттенках и красной брусчаткой, высота которых редко превышала три этажа. А редкие балконы были увиты плющевыми растениями. Не считая пластиковых окон, почти все дома сохраняли свой исторический образ, и городские коммунальные службы активно поддерживали эту тенденцию. Поскольку такой местный исторический колорит намного больше привлекает туристов, нежели современная архитектура.       Аурона так же богата старинными городскими площадями, на которых по вечерам устраиваются уличные концерты, а иногда там проходят различные выставки или ярмарки, особенно в преддверии праздников. Все офисы, магазины и даже местный торговый центр находились внутри старинных зданий. Никого не заботили неоновые вывески и дорогие машины на парковках рядом со старыми зданиями, как и то, что многие предпочитали ездить на трамваях и велосипедах. Для туристов работал даже прокат повозок с лошадьми.       Честно говоря, я не могу представить себе Аурону, полную зданий современной архитектуры. Нет. Я любила Аурону такой, какая она есть. Даже её окраины, где располагались местные старинные особняки богатых семей. И я знала, что если проехать чуть дальше, ближе к портовым поселениям, можно увидеть старые деревянные дома и деревни, жители которых трудятся в порту, на аграрных работах и везут свою продукцию на местный рынок и городские базары. Именно поэтому у жителей Сардинии есть постоянный доступ к натуральной продукции, благодаря которой уровень различных заболеваний значительно снижается. Торговля, сферы обслуживания, медицина и другие важные экономические отрасли — всё это прекрасно граничит с местным древним колоритом и создаёт уют.       Однако для меня Аурона не была тем местом, где я могу быть свободной. Ведь когда твой отец — президент, тебя знают все, хочешь ты того или нет.       Когда наша процессия машин останавливается возле высокого трёхэтажного здания с вывеской «La' Rose. Косметологическая клиника и салон красоты», я вздыхаю и поджимаю губы, видя, как из дверей салона выбегает персонал. Они выстраиваются в длинную шеренгу возле парадной лестницы, с широкой улыбкой, от которой меня иногда бросает в дрожь. Так наигранно, так учтиво, и всё это ради того, чтобы угодить моей матери и получить лишние деньги. Жалкие. Однако именно так устроено общество. К тем, у кого в руках есть власть и большие деньги, будут относиться как к королям и будут стремиться угодить им во всём.       Две машины, спереди и позади нас, так же останавливаются. Охрана выходит из машин и спешит к нашей, чтобы не только открыть дверь и подать руку, но и оцепить территорию. Когда я выхожу из машины, то вновь надеваю свою невидимую маску, улыбаюсь и жду мать, которая не заставляет себя ждать. А после мы идём внутрь салона, где нас встречает не только выстроившийся по стойке персонал, но и сам директор выходит поприветствовать мою мать, пока нас сопровождает охрана. Я вежливо здороваюсь со всеми и держу спину прямо, как подобает леди. Хотя меня не отпускало яростное желание расслабиться хотя бы на минуту и позволить себе не быть идеальной. Но раз уж сегодня я играю свою роль, придётся держаться.       Я жду когда мать закончит говорить с мастерами, а после меня забирают две девушки и уводят в первый кабинет, с которого начинается моя подготовка к вечеру. И нет, я не жалуюсь, уход за кожей важен, и я рада получить нужные процедуры. Но некоторые из них, откровенно говоря, мне и вовсе не нужны. Но мать одержима тем, чтобы все было так, как она хочет. Даже люди. Именно поэтому я молча смирилась с тем, что сегодня меня отполируют до блеска, словно фарфор.       Хотя я, откровенно говоря, не понимаю одержимость моих родителей выглядеть идеально, словно истинные аристократы, помешанные на роскоши. Безусловно, внешний вид важен на таких мероприятиях, но никто и никогда не старается так, как стараются мои родители. Для них это словно шанс лишний раз блеснуть своими финансами и пустить пыль в глаза другим. Хотя большинству гостей, откровенно говоря, плевать на бриллианты и марку вина.       Гости вечера съезжаются не для того, чтобы блистать, словно сервиз, который достали из ящика на праздник, нет. Они приезжают сюда ради выгоды и новых возможностей. А не для того, чтобы придирчиво оценивать наши манеры, одежду и украшения, как и богатое убранство.       То же самое касается и лидеров двух ведущих мафиозных кланов Капри и Сицилии. Думаю, что им совершенно плевать на роскошь. Ведь они приезжают сюда, чтобы лишний раз утереть друг другу носы, продлить призрачно-опасные гарантии мира. Как и лишний раз напомнить всем нам, от кого именно зависят наши жизни.       Быть посреди двух пороховых бочек, прикованными цепями, без возможности сбежать, это, пожалуй, самое худшее. Потому что никогда не знаешь, в какой момент фитиль может поджечься и произойдёт взрыв.

***

      Следующие несколько часов я провожу в относительном покое, если не считать частых переходов из одного кабинета в другой для различных косметических процедур. И пока я послушно позволяла профессиональным косметологам ухаживать за моей кожей, то старательно делала вид, что слушаю музыку в наушниках, когда на деле жадно прислушивалась к тихим разговорам персонала. Чтобы хоть как-то скоротать своё время и не заснуть. Ну и узнать последние сплетни. Ведь всегда интереснее слушать мнение тех, кто видит ситуацию со стороны.       Эгоистичная и обиженная часть меня просто ликовала, когда я слушала различные сплетни про своих родителей. Одни были хуже других. И чёрт возьми, как же это было приятно — слушать, как перемывают косточки тем, кто тиранил меня за закрытыми дверьми. Слушая тихие голоса сотрудников, я едва сдерживала себя от того, чтобы не подлить керосина в огонь и не разжечь это пламя сильнее.       Конечно, большая часть слухов всё же была направлена на предстоящий вечер. Многие говорили о том, что в этот раз велики шансы того, что моего отца снимут с поста президента. И на его место поставят кого-то из элиты Капри. И как бы сильно работники салона ни пытались быть тихими, у них это не получалось. Однако моё притворство и расслабленный вид, как и наушники в ушах, создавали для остальных убедительную иллюзию того, что я остаюсь в неведении. Но я продолжала жадно ловить каждое сказанное ими слово.       Сейчас, лёжа на кушетке с маской на лице и положив руки на специальные валики, я делала расслабленный вид, всё ещё давая сотрудникам иллюзию безопасного пространства. И на этот раз сразу три мастера работали надо мной.       — Вы слышали новые слухи? — внезапно спросила девушка, которая занималась маникюром, продолжая приводить мои ногти в порядок.       — Какие именно? — отозвалась та, что массировала кожу моей головы каким-то массажёром.       — Я слышала лишь то, что в этом году глава Сицилийской мафии намерен прибрать к своим рукам наш южный порт, — дополнила другая девушка, которая делала мне педикюр.       — Нет, я про делегацию из Капри. Ходят слухи, что в этот раз Винсент Барбаросса приедет лично, вместо того чтобы присылать своего младшего брата, — вновь отзывается мастер маникюра. — Если верить слухам, то он хочет взять в жёны дочь основателя банка «Global Reserve», чтобы иметь доступ ко всем финансам Сардинии.       — А я слышала, что он хочет взять в жёны… — массажистка резко замолкает, словно что-то или кто-то сдерживает её от продолжения, но всё же, спустя несколько секунд, она продолжает и шепчет: — Её.       Я незаметно напрягаюсь, ощущая, как руки мастеров замерли на мгновение, слышу удивлённые вздохи, и что-то внутри меня натягивается до опасного предела и замирает. Пока по спине прошлась ледяная дрожь.       Неужели… Неужели они говорят обо мне?       — Это многое объясняет, — мастер маникюра первой возобновила свою работу. — Она дочь президента, и, заполучив её, он получит прямой доступ к Сардинии. И тогда Сицилия останется без всего. Но в таком случае может произойти обострение и начаться война. А это последнее, чего хотят жители всех трёх стран. Да и она… Скажем так, не подарок.       — Тише вы! — мастер педикюра обрывает её и едва слышно говорит: — Она может нас услышать.       Всего на несколько минут вокруг образуется мёртвая тишина, а обстановка резко стала накаляться и тяжелеть. Моё сердце слегка ускорило свой ритм, а я изо всех сил старалась сдержать свою тревогу и волнение, которые стремительно нарастали где-то в районе груди. Сдавливали и пробуждали тревожные механизмы сознания. Я могу спокойно слушать слухи про отца и мать, но когда дело касается лично меня, моё спокойствие начинает исчезать, уступая место тревогам и страху.       Одно дело, когда кто-то обсуждает мои намеренные выходки, и совсем другое дело, когда моё имя звучит вместе с упоминанием имени лидера мафии Капри. Да ещё и упоминается женитьба. Это не просто слух. Это угроза. Это моя личная пороховая бочка. Быть связанной принудительным браком — это последнее, чего бы я хотела в этой жизни. Кто-то скажет, что это свобода. Что это лёгкий путь, но нет. Это новая клетка и мой кошмарный сон.       И если представить ситуацию такой, какая она есть, то шансы на то, что отец и мать согласятся на подобную сделку, весьма высоки и реальны.       Блядство!       Я продолжаю расслабленно лежать с закрытыми глазами, не реагируя ни на что, пока внутри меня происходит настоящий ураган. Я ощущаю на себе пристальные, изучающие взгляды мастеров. Словно они тоже пытались убедиться в том, что разговор о подобном в моём присутствии безопасен для них. И, чёрт возьми, мне просто необходимо чтобы они продолжили говорить! Мне нужно, нет, мне необходимо знать, откуда взялись эти слухи. Я должна быть готова ко всему.       Неожиданно, после небольшой затянувшейся паузы, одна из девушек нарушает повисший над нами купол тишины, и спрашивает:       — Мисс Джианна?       — Ты что делаешь? — испуганно шикает на неё другая девушка.       — Проверяю, слышит ли она нас! — отзывается та.       — Она спит, — приходит к выводу девушка, которая массирует кожу моей головы. — Вы думаете, она бы позволила нам сплетничать про неё и её семью, в её же присутствии? Очень сомневаюсь. Так что… Можем обсудить эту тему дальше, но не слишком громко. Не стоит рисковать.       — Верно, — с неким облегчением в голосе отвечает мастер маникюра, продолжая свою работу. — Так ты… ты думаешь, Винсент захочет взять её в жёны? Она… Скажем так, у неё весьма непростой характер. А учитывая то, какие выходки и скандалы она устраивает… Она очередной мажор, и точка.       — Думаешь, Винсенту Барбаросса есть дело до её характера? Браки ради выгоды никогда не подразумевают искренний союз. Винсенту нужна власть, и ради этого, я думаю, он не побрезгует и возьмёт её в жёны. Всё равно этот брак нужен только ради формальности.       — Да, но, — встревает мастер педикюра. — Винсент Барбаросса всегда отличался безупречной репутацией и имиджем, он из тех, для кого это действительно важно. А она не самая лучшая партия из-за своего характера. К тому же, она вроде как встречается с Дином Вэствудом?       — И кого это интересует? — вновь фыркает девушка надо мной. — Если родители принудят её к браку с Винсентом, то этот Дин исчезнет из её жизни незамедлительно. Кому захочется идти поперёк мнения президента и лидера мафии Капри? Сомневаюсь я, что между ними настолько сильные отношения, что они готовы повторить историю Ромео и Джульетты!       Чёрт возьми! Обязательно было упоминать мои отношения с Дином? И когда уже, чёрт возьми, они станут говорить ближе к делу? Как же бесит!       — А я всё же думаю, — вздыхает мастер маникюра. — Что эти слухи пустил сам Винсент или его люди, чтобы закинуть приманку для Сицилии. Вспомните прошлый год, накануне вечера тузов. Тогда ходили слухи о том, что Капри выкупили треть земель Сардинии и прибрали к себе три крупных порта. Помните какой был беспорядок? Но в итоге это оказалась лишь умелая игра и манипуляция. Клянусь богами, то, как играют эти ублюдки и любители пощекотать друг другу нервы, когда-нибудь доведёт меня до гроба!       На несколько минут вокруг вновь образовывается тишина, а затем одна из девушек продолжает:       — И правда. Это всего-лишь слухи. Не будем обсуждать то, чего может и не быть. Как и волновать себя лишний раз. Но если вы так сильно хотите что-то обсудить, то… Лучше поговорить о том, насколько чертовски горячо выглядит Винсент Барбаросса! Или его брат!       Все трое девушек тут же издают звуки, больше похожие на мучительные стоны, вроде тех, когда очень сильно хочешь получить что-то, но не можешь. А я? Я лишь материлась про себя, как сапожник, пытаясь отгородить себя от их, теперь уже, пустой для меня болтовни. Мне совершенно плевать как выглядит этот Винсент и его брат! Меня волнует лишь моё будущее и слухи, которые обрушились на меня подобно ведру с ледяной водой.       С одной стороны я понимаю, что слухи не всегда совпадают с реальностью, и большая их часть строится на корыстной лжи. Но рациональная и тревожная часть меня зацепилась за них и держится, расшатывая мои эмоциональные качели и ускоряя скорость вращения тревожных механизмов.       С другой стороны, я понимаю, что это может быть тщательная тактика запугивания от мафии Капри. Ведь те девушки правы. В прошлом году кто-то пустил слух о том, что Капри прибрали к своим рукам часть земель и портов Сардинии. Этот слух распространился с такой скоростью, что началась паника. Многие думали, что гарантий мира больше не будет и начнётся война. Люди готовились к худшему, полиция не могла сдерживать хаос, и отцу даже пришлось привлекать к помощи военные силы и записывать официальное обращение, после которого народ успокоился. И может быть, в этот раз все эти слухи — та же утка, чтобы заставить многих поволноваться?       Но всё же… Мне тревожно настолько, что к горлу подступает комок, а за грудиной жжётся нечто ядовитое. Что-то, что скребёт своими когтями об броню вокруг моего сердца, что-то похожее на отчаяние. Пока глубоко под рёбрами предчувствие чего-то нехорошего лишь нарастало и крепчало. Словно некая часть меня уже знала, что грядёт уничтожительный шторм, который сломает меня. И я была не рада этому. К тому же, если вспомнить предыдущие года, мать и отец никогда не стремились к тому, чтобы я выглядела настолько безупречно. Но в этот раз всё иначе. Меня действительно будто бы подготавливают для чего-то или кого-то. И от этого становится лишь хуже.       Чёртовы слухи.       Даже в самом страшном сне я не могла представить, что меня выдадут замуж в принудительном порядке. Проклятье! Мы живём в современном мире, где у каждого есть права, как и право выбора! Так почему же всё ещё существует такая вещь, как брак по расчёту? И я ни за что на свете не выйду замуж лишь потому что этого хочет кто-то другой! Брак для меня является неким актом наивысшего, безусловного доверия между людьми. Ведь когда любишь искренне и всем сердцем, уже не представляешь себя без того, кто завладел тобой и заполнил собой без остатка. Это союз, в котором умирает крохотная частичка сознания из-за любви.       Любовь. Я не знаю, что это. То, что происходит между мной и Дином, можно назвать взаимным влечением или похотью, но не любовью. Нет. За все мои двадцать один год, после сотни прочитанных мною романов, мне так и не удалось испытать ничего из того, что описано в книгах. Возможно, я и вовсе не способна любить, ведь мне всегда казалось, что любовь нужно заслужить. И если все эти слухи, в конечном итоге, окажутся верными и сегодня вечером, родители внезапно объявят о моей помолвке с Винсентом Барбаросса, то я не просто сломаюсь, нет. На этот раз, я не смогу всплыть с тёмного, холодного, вязкого дна на поверхность.       Я останусь во тьме, заключённая в клетке, без права выбора и свободы. Это мой личный ад, который я не смогу выдержать.       У каждого человека есть предел. И я очень надеюсь, что сегодня вечером вселенная окажется действительно милосердной и позволит мне сохранить не только саму себя, но и мои мечты о свободе.