Орден святой Нарциссы

Утро пришло не светом, а запахами. Сначала в коридорах потянуло мокрым деревом, потому что ночной дождь всё ещё сидел в стенах и рамах, как чужая простуда. Потом — крепким чаем, пережжённым хлебом и лавандовой мазью, которой Мириам смазывала чужие запястья, горло, виски, места, где магия оставляла следы тоньше синяков и глубже порезов. Уже после этого дом начал просыпаться звуками: осторожный поворот дверной ручки, шорох носков на лестнице, щелчок чашки о блюдце, детский кашель со второго этажа, чей-то приглушённый голос из ванной. Гермиона не ложилась. Она сидела за кухонным столом, куда перебралась из кабинета ближе к шести утра, и смотрела на белый лепесток, лежавший на тёмной деревянной поверхности. После того как золотые буквы исчезли, он выглядел почти обычным: тонким, сухим, немного скрученным по краям. Можно было бы решить, что его занесло ветром, если бы не закрытые окна, защитные руны и тот факт, что этой ночью дом не пропускал даже сквозняки без её разрешения. На плите медленно кипела вода. Чайник сердился тихо, по-домашнему, и этот звук раздражал Гермиону сильнее любого крика. Слишком будничный. Слишком нормальный для утра после девушки в подвенечном платье, брачной клятвы на горле и имени Нарциссы Малфой, произнесённого так, будто его ставили в молитвах рядом с последним выходом. Мириам спустилась чуть позже. На ней был вчерашний серый халат, волосы собраны кое-как, под глазами — тени, но руки оставались точными. Такие руки Гермиона уважала больше всего: уставшие, злые, но не дрожащие, когда нужно снять проклятие, вправить сустав или держать ладонь женщины, которой больно вспоминать собственное имя. — Уснула, — сказала Мириам, беря со стола пустую чашку. — Ненадолго. Горло пока держит. Если не будет пытаться говорить лишнего, клятва не должна сработать резко. — А если будет? Мириам налила себе чай, не ответила сразу и только потом, сделав первый глоток, поморщилась от жара. — Тогда её начнёт душить. Сначала мягко, как предупреждение. Потом сильнее. Если она попытается назвать имя жениха или семьи, может случиться спазм дыхания. Если попытается дать прямое обвинение, клятва, вероятно, ударит по голосовым связкам. В худшем случае — по сердцу, но я пока не уверена. Гермиона сцепила пальцы на кружке так крепко, что ноготь больно впился в кожу. — Это брачный договор или казнь с красивым названием? — В чистокровном праве разница часто зависит от того, кто сидит за столом, — сухо сказала Мириам. — И кто может позволить себе нанять хорошего нотариуса. Гермиона подняла взгляд. Мириам устало потерла лоб и добавила уже тише: — Прости. Я знаю, ты не любишь такие ответы. — Я не люблю такие миры. Кухонное окно выходило во внутренний двор, где в жестяном ведре после ночи собралась дождевая вода. Над ведром висели мокрые бельевые верёвки, хотя на них давно ничего не сушили: Гермиона оставила их потому, что однажды маленькая девочка из семьи Роули нарисовала на них флажки, а потом сказала, что двор теперь похож на праздник, только без людей. С тех пор верёвки не снимали. В Доме стекла многие вещи оставались не потому, что были нужны, а потому, что однажды кому-то помогли не развалиться. На стене у кухни висел лист с расписанием дежурств, рядом — детский рисунок: кривой дом с большими окнами, на крыше сидит кот, из трубы идёт дым, а внизу неровными буквами написано: здесь не забирают. Ниже кто-то позже пририсовал маленького дракона с дурным характером, и Гермиона несколько раз думала стереть его, но так и не стерла. Дом принадлежал не ей одной. Даже если юридически, финансово, магически и бессонно держался на ней. — Она сказала что-нибудь ещё? — спросила Гермиона. — Нет. Проснулась один раз. Проверила дверь. Я сказала, что она открывается изнутри. Она встала и проверила сама. Потом ещё раз. Потом легла у стены, не на подушке. — У стены? — Так легче видеть комнату. Гермиона кивнула. Не потому, что это было нормально, а потому, что понимала. После войны она сама долго не садилась спиной к двери. Потом, когда казалось, что прошло, выяснилось: тело не любит красивые итоги. Оно помнит не победу, а звук шагов за спиной. — Платье? — спросила она. Мириам поставила чашку на стол. — В запертой комнате. Оно шевелилось до рассвета. — В каком смысле шевелилось? — В прямом. Не как живое существо, скорее как ткань под ветром. Но ветра там не было. Гермиона закрыла глаза на секунду. Перед ней сразу возник мокрый атлас, подкладка с женскими именами, белый нарцисс у самого пола. Красота, которая умела быть и ключом, и ошейником. — Я попробую снять клятву сегодня. — Ты попробуешь её изучить, — поправила Мириам. — Снять сегодня нельзя. — Почему? — Потому что ты злая. Гермиона усмехнулась, но без веселья. — Разве это медицинское заключение? — В твоём случае — да. Ты сейчас полезешь в узел так, будто хочешь выдрать его с мясом. А он, похоже, завязан не только на горле. Там дыхание, кровь, имя, семейная линия и что-то ещё. Очень старое. Очень грязное. Если резануть резко, можно оставить её без голоса. Или хуже. Гермиона молчала. Она знала, что Мириам права. Именно поэтому злилась сильнее. Когда-то, сразу после войны, Гермиона верила, что стоит назвать насилие насилием, и мир хотя бы немного изменится. Потом она увидела, как вежливо чистокровные адвокаты говорят о «супружеской дисциплине», «родовой обязанности», «женской нестабильности после травм военного времени». Видела, как мужчины с мягкими голосами приносили документы с печатями и просили вернуть им жён, потому что «у семьи есть право на внутреннее урегулирование». Видела, как женщины подписывали отказ от претензий руками, на которых ещё не зажили следы фиксаторов. Она ушла из Министерства не красиво. Без пафосной речи. Без хлопанья дверью. Просто однажды положила заявление на стол человека, который сказал ей, что «нельзя рушить старые семьи только потому, что внутри них бывают неприятные перегибы», и поняла, что если останется ещё на день, то либо закричит, либо проклянёт его прямо в кабинете. Так появился Дом стекла. Сначала он был одной комнатой над аптекой, где владелец, старый магглорождённый волшебник с вечным запахом валерианы на рукавах, согласился сдавать помещение за смешные деньги и никогда не спрашивал, почему женщины приходят ночью. Потом появилась вторая комната. Потом подвал. Потом Мириам. Потом защитные руны. Потом первые письма без обратного адреса. Потом те, кому уже было некуда идти, начали сами приводить других. В Министерстве Гермиону называли неудобной. В газетах — чрезмерно резкой. В чистокровных гостиных, если верить слухам, — опасной маленькой ведьмой с дурной привычкой вмешиваться в дела семей. Ей нравилось это последнее почти больше всего. — Я не буду резать узел, — сказала она наконец. — Сначала посмотрю структуру. — С Мириам рядом, — сказала Мириам. — С Мириам рядом. — И если я скажу остановиться, ты остановишься. Гермиона подняла брови. — Ты сейчас заключаешь со мной клятву? — Нет, я напоминаю тебе, что ты иногда ведёшь себя как упрямая гриффиндорская идиотка. — Очень профессионально. — Зато точно. На лестнице снова послышались шаги. В кухню вошла Сара — женщина лет тридцати пяти с короткими волосами, слишком ровной осанкой и привычкой всё время прикрывать левую руку правой. Три месяца назад она пришла сюда с ожогом на ладони: муж наказал её за попытку написать сестре. Теперь ожог почти зажил, но пальцы всё равно плохо сгибались, особенно по утрам. Она молча взяла хлеб, намазала маслом три ломтика вместо одного, как обычно, и только после этого посмотрела на Гермиону. — Новенькая наверху? — Да. — Молодая? Гермиона кивнула. Сара тихо выругалась. Без злости наружу, с усталостью внутрь. Потом поставила лишнюю тарелку на поднос. — Она ест? — Пока не знаю. — Тогда сладкое не давай. После такого часто тошнит от сладкого. Лучше бульон. И чай без мёда. Мириам посмотрела на неё внимательно. — Спасибо. Сара пожала плечом, будто это ничего не значило, и вышла. Дверь за ней закрылась мягко. Гермиона смотрела ей вслед. В этом и был Дом стекла: не святое убежище, не красивая благотворительность, не место, где всех исцеляли правильными словами. Здесь женщины иногда срывались друг на друга, боялись по ночам, ненавидели собственное отражение, возвращались к тем, кто их бил, снова приходили, исчезали, врали, молчали, резали волосы на кухне тупыми ножницами, потому что мужу нравились длинные, и учили других, что после магического удушья лучше пить тёплое маленькими глотками. Гермиона поднялась наверх через полчаса. Малая комната была полутёмной. Шторы не задвигали полностью, чтобы Ромашка могла видеть утро, но свет лежал на полу мягко, не добираясь до лица. Девушка не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги под себя, в сухом халате, слишком большом для её плеч. Волосы Мириам распутала и заплела в свободную косу. На шее под компрессом темнела клятва. Теперь она казалась тоньше, но от этого не менее страшной: как нитка, которой можно перерезать горло. Ромашка держала чашку обеими руками. Не пила. Просто держала. — Доброе утро, — сказала Гермиона. Девушка чуть повернула голову. Взгляд у неё был уже не ночной, не совсем животный. В нём появилась усталость. Иногда это был хороший признак: человек переставал бежать и начинал понимать, что теперь придётся жить в теле, которое пережило побег. — Я могу войти? Ромашка кивнула. Гермиона вошла, но не закрыла дверь. Это заметила и Ромашка. Пальцы на чашке чуть разжались. — Мириам сказала, ты проверяла замок. Девушка смутилась, будто это было чем-то постыдным. — Это нормально, — сказала Гермиона. — Можешь проверять сколько нужно. Можешь попросить второй замок. Можешь попросить убрать замок вообще. В этой комнате всё меняется под того, кто в ней живёт. Ромашка посмотрела на дверь. — Живёт? Голос был хриплый, но слово вышло без удара клятвы. — Если хочет. Девушка сглотнула. Компресс на горле дрогнул. — А если… не хочет? — Тогда мы ищем другое место. Безопасное. Не семью, если ты не захочешь. Не жениха. Не тех, кто сделал с тобой это. При слове «жених» клятва вспыхнула слабым белёсым светом, но не наказала. Гермиона отметила это про себя. Значит, слово как категория разрешено. Имя — нет. Вероятно, фамилия — тоже. Прямое обвинение — опасно. Вопрос согласия — неизвестен. — Ты не обязана рассказывать мне всё сегодня, — продолжила Гермиона. — Но мне нужно понять, как работает клятва. Не для протокола. Не для Министерства. Чтобы она не убила тебя, если ты случайно скажешь что-то во сне. Ромашка вздрогнула. — Во сне? — Иногда магия слушает даже там. Особенно старая. Девушка опустила взгляд в чашку. Чай давно остыл. — Она… — начала Ромашка и остановилась, подбирая слова так осторожно, будто шла босиком по ножам. — Она сказала, что я не должна спать до рассвета. — Та женщина, которая привела тебя? Кивок. — Почему? — Потому что… если я засну до рассвета… меня найдут. Мириам, стоявшая у двери, не вмешалась, но Гермиона услышала, как та чуть глубже вдохнула. — Через сон? Ромашка кивнула. Гермиона медленно села в кресло у окна. Спина сама выпрямилась. — Тебе снились люди из дома? Девушка не ответила сразу. Клятва замерла на горле, как зверёк, почувствовавший движение в траве. — Комнаты, — прошептала она. — Иногда двери. Иногда его рука. Точка света вспыхнула. Ромашка зажмурилась. Чашка звякнула о блюдце. — Стоп, — сказала Мириам. Гермиона подняла ладонь. — Не надо продолжать. Я поняла. Нет, она не поняла. Не до конца. Но достаточно, чтобы злость снова стала холодной и ровной. Сны как поводок. Узел возвращения на затылке. Клятва на горле. Платье, которое слушает. Серебряный шип в ступне — возможно, не случайный, а часть следящей дорожки. Брачный договор, завязанный не на подпись, а на тело. Не просто юридическая грязь. Целая система, отработанная поколениями, аккуратная, как вышивка. — Я посмотрю клятву, — сказала Гермиона. — Только посмотрю. Ты сможешь остановить меня в любой момент. Словом, жестом, просто поднятой рукой. Если тебе будет трудно говорить, стукни по чашке. Один раз — остановиться. Два раза — уйти. Хорошо? Ромашка внимательно смотрела на неё. Потом поставила чашку на тумбочку и положила ладонь на край блюдца, будто проверяя, сможет ли ударить. — Хорошо. Гермиона достала палочку, но не направила её сразу. Она положила её на раскрытую ладонь, позволяя Ромашке видеть каждое движение, и только потом медленно подняла к уровню её горла. — Я не буду касаться кожи. Ромашка кивнула. Первое заклинание было мягким, диагностическим. Оно не вмешивалось, только подсвечивало магические слои, как свет через тонкую ткань. Воздух над горлом Ромашки потемнел, потом начал распадаться на линии: одна вокруг шеи, вторая уходила вниз, под ключицы, третья тянулась к затылку. Четвёртая появилась не сразу. Она была тонкой, почти прозрачной, и уходила ниже, под ткань халата, к животу. Гермиона замерла. Мириам увидела тоже. Лицо её стало каменным. — Гермиона, — предупредила она. — Я вижу. Ромашка переводила взгляд с одной на другую. — Что? Гермиона заставила себя говорить спокойно. Не мягко до фальши, не холодно до жестокости. Просто ровно. — Клятва связана не только с речью и возвращением. В ней есть линия, которая касается будущего наследования. Возможно, способности иметь ребёнка. Возможно, контроля над тем, чьей фамилии будет принадлежать ребёнок, если он появится. Ромашка не сразу поняла. А потом поняла. Лицо её стало пустым. Не бледным, не испуганным — именно пустым, как будто кто-то выключил внутри свет, чтобы не видеть комнату. Она медленно положила ладонь на живот поверх халата. Пальцы легли туда не как на часть тела, а как на чужую территорию. — Они не… — начала она. Клятва вспыхнула. Ромашка согнулась от боли, но не издала ни звука. Только воздух вышел из неё с коротким, порванным хрипом. Гермиона тут же оборвала диагностическое заклинание. Линии исчезли. — Всё. Я остановилась. Смотри на меня. Дыши медленно. Не говори. Просто дыши. Мириам уже была рядом с зельем. На этот раз Ромашка не спорила, взяла чашку и выпила два глотка, мелко стуча зубами о край. На шее под компрессом клятва пульсировала, будто была довольна собой. Гермиона сидела неподвижно, потому что если бы встала, то, вероятно, разбила бы что-нибудь. Или кого-нибудь. Желание причинить боль тем, кто придумал это, было таким ясным, что она испугалась не его, а собственного спокойствия. Она представила мужчин за длинным столом, кольца на пальцах, тёмное дерево, благовоспитанные формулировки. Представила, как кто-то говорил: «Для защиты линии». «Для сохранения имени». «Для предотвращения позора». Представила, как девочке надевали платье, как затягивали шнуровку, как улыбались, потому что всё выглядело красиво. Возможно, ей даже говорили, что ей повезло. Сволочи, сказала ночью Ромашка. Слово было слабым. Почти вежливым. — Это можно снять? — спросила девушка после долгой паузы. Гермиона не стала лгать. — Не сразу. Ромашка закрыла глаза. — Но можно? — Да, — сказала Гермиона, и в этот раз в её голосе было достаточно силы, чтобы это прозвучало не утешением, а обещанием. — Можно. Я не знаю, какой ценой, но можно. Мириам бросила на неё взгляд: осторожнее. Гермиона услышала, но не отступила. Иногда надежду нельзя было подавать как чай — тёплой, слабой, безопасной. Иногда её нужно было положить на стол, как нож, и сказать: вот, держись. После осмотра Ромашка снова уснула, на этот раз не сразу и не глубоко, но без ночного оцепенения. Гермиона вышла в коридор, закрыла дверь не до конца и остановилась у стены. Штукатурка была прохладной. За ней дом тихо гудел, удерживая защитные контуры. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила Мириам. — Что договор старше современных брачных законов. — Не только. — Что он сделан теми, кто умеет обходить запреты Министерства. — И не только. Гермиона повернулась. Мириам смотрела на неё без мягкости. Иногда Гермиона ненавидела это выражение на её лице — целительское, точное, беспощадное. Мириам не позволяла прятаться за полезной злостью. — Это значит, — сказала Мириам, — что кто-то связал девушку так, чтобы контролировать её речь, движение, сон и возможное материнство. А кто-то другой заранее вшил в её платье защиту и привёл к нам. Это не спонтанный побег. Это операция. Очень старая по магии, но очень свежая по исполнению. — Я знаю. — Нет, ты пока злишься. Знать начнёшь позже. Гермиона усмехнулась, но усталость сделала усмешку кривой. — Ты сегодня особенно невыносима. — Я сегодня не спала. — Мы обе. Они спустились вниз. В доме уже началась дневная жизнь. На кухне маленький Дэни, сын той самой женщины с разорванной памятью, строил из деревянных кубиков башню и каждый раз, когда она падала, тихо говорил: «Ничего, ещё раз». Его мать сидела рядом и смотрела в окно, держа в руке ложку, которой не ела. Сара чистила картошку для обеда с такой сосредоточенностью, будто это была операция. В гостиной две женщины спорили вполголоса о том, можно ли выпускать кота во двор после вчерашнего дождя. Кота у них не было. Он приходил сам, когда хотел, и считал Дом стекла временно оккупированной им территорией. На вешалке у входа висели чужие пальто. Мужское, старое, с оторванной пуговицей — его никто не носил, но одна из женщин просила оставить, потому что в нём она выбежала из дома и теперь хотела помнить не страх, а сам факт, что выбежала. Детская красная куртка. Шерстяная шаль с прожжённой дырой. Чёрная мантия без знаков рода. Вся эта одежда казалась безобидной, пока не понимаешь, что каждая вещь здесь была доказательством побега. Гермиона прошла в маленькую комнату рядом с кабинетом, где хранили опасные предметы. Платье лежало на столе. Его высушили заклинанием, но оно всё равно выглядело мокрым. Не водой — памятью. Белый атлас потускнел, нижний край был разрезан, на подкладке виднелись неровные линии женских имён. Нарцисс на подоле снова раскрылся. Лепестки дрожали едва заметно, как от дыхания. — Оно не должно быть здесь, — сказала Мириам. — Согласна. — Я имею в виду: оно не должно быть ни в одном доме, где спят люди. Гермиона подошла ближе. — Если вынести его, за ним могут прийти. — Если оставить, за ним тоже могут прийти. — Тогда пусть приходят туда, где я смогу встретить их у двери. Мириам тихо сказала что-то очень неприличное про гриффиндорцев, самопожертвование и отсутствие мозгов. Гермиона сделала вид, что не услышала. Она осторожно развернула подкладку. Имена проступили чётче при дневном свете. Белая нить по белой ткани, женские судьбы, спрятанные так аккуратно, что мужчина мог бы провести рукой по платью и не заметить ничего, кроме дорогого шёлка. Виола. Элоиза. Кассия. Минерва. Друэлла. Аделина. Серафина. Андромеда. Гермиона задержалась. Имя Андромеды не могло быть случайным. Она провела палочкой над строчкой, не касаясь ткани. Имя не вспыхнуло. Не ответило. Но где-то глубоко в швах коротко звякнуло, словно маленький ключ ударился о другой ключ в тёмном кармане. — Ты это слышала? — спросила Гермиона. — Да. — Там есть связка. — Или список. — Или молитва. Мириам посмотрела на неё. — Не начинай говорить как они. Гермиона резко выпрямилась. — Я не говорю как они. — Пока нет. Это задело точнее, чем должно было. Гермиона отступила от стола, будто ткань действительно могла заразить её чужой логикой. Она слишком хорошо понимала, почему Мириам сказала это именно сейчас. Ночь, клятва, белый лепесток, имя Нарциссы — всё это уже пыталось предложить удобное объяснение. Вот плохие мужчины. Вот женщины, которые спасают. Вот девочка, которую привели к тебе. Теперь будь благодарна. Теперь молчи. Теперь играй отведённую роль. Нет. Она не собиралась становиться чьей-то святой, чьим-то фасадом, чьей-то удобной совестью с хорошей репутацией. — Я напишу Андромеде, — сказала Гермиона. — Сейчас? — Сейчас. — А если это именно то, чего от тебя ждут? Гермиона взяла платье за край и аккуратно накрыла его защитной тканью. — Тогда они будут очень разочарованы тем, как плохо я оправдываю ожидания. Письмо Андромеде она писала в кабинете, не называя имён. Это стало привычкой. В Доме стекла письма редко были прямыми: слишком много сов, слишком много рук, слишком много чар, которым можно было заплатить за любопытство. Гермиона написала коротко: к ней пришла девушка, связанная старой брачной клятвой; в одежде найдена женская защитная вышивка; среди имён есть одно, которое Андромеда должна увидеть сама. В конце она добавила: «Упоминается Нарцисса. Не как фамилия. Как знак». Она долго смотрела на последнюю фразу. Потом не зачеркнула. Сова улетела в серое утро, и почти сразу после этого дом принял первого дневного посетителя. Это была женщина в дорогой мантии сливового цвета, с жемчужными серьгами и губами, сжатыми так, будто она пришла не просить помощи, а обвинить мебель в недостаточной чистоте. Звали её госпожа Уилкс. Она появлялась раз в месяц, приносила деньги для фонда и каждый раз говорила, что делает это исключительно «в память о бедных детях войны», хотя детей почти не замечала. Гермиона приняла её в гостиной, потому что кабинет ещё пах мокрым платьем и чужой клятвой. — Вы выглядите утомлённой, мисс Грейнджер, — сказала госпожа Уилкс, снимая перчатки. Пальцы у неё были тонкие, кольца — старые, с семейными камнями. — Надеюсь, ваши подопечные не доставляют чрезмерных хлопот. Слово «подопечные» она произнесла так, будто говорила о болезненных растениях. — Хлопоты доставляют обычно те, от кого они сюда приходят. Госпожа Уилкс улыбнулась. Очень слегка. Такие женщины не показывали раздражение открыто — это считалось невоспитанным. Они предпочитали оставлять его на краю фарфоровой чашки. — Вы всё такая же прямая. — А вы всё такая же щедрая, когда можно не задавать вопросов. Улыбка стала холоднее. — Вопросы не всегда полезны женщинам, которых вы защищаете. — Зависит от того, кто спрашивает. — И кто отвечает, — мягко добавила госпожа Уилкс. Гермиона посмотрела на её перчатки. Кремовые, тонкие, идеально чистые. Слишком плотная подкладка для тёплого дня. На запястье правой — едва заметная вышивка. Не нарцисс. Просто завиток, если не знать, что завитки в чистокровных семьях редко бывают просто завитками. — Вы хотели пожертвовать средства? — спросила Гермиона. — Да. И передать приглашение. Госпожа Уилкс достала из маленькой сумки конверт. Не из дешёвой бумаги. Плотный, цвета тёплой кости, с узким золотым краем. На лицевой стороне не было имени отправителя, только гербовая печать: белый нарцисс, вдавленный в воск так тонко, что каждый лепесток казался настоящим. Гермиона не взяла конверт сразу. — От кого? Госпожа Уилкс подняла брови. — От фонда. — У фонда есть название. — Разумеется. Пауза затянулась. В комнате в это время Дэни уронил кубик, и звук получился слишком громким. Его мать вздрогнула, Сара из кухни выглянула и тут же исчезла обратно. Госпожа Уилкс даже не повернула головы. Гермиона протянула руку. Конверт был тёплым. Не просто согретым чужими пальцами. Он будто лежал до этого рядом с живым телом. От него пахло дорогой бумагой, белыми цветами, сухим воском и чем-то ещё — очень слабым, почти неуловимым. Пеплом? Нет. Скорее холодным камнем после дождя. — Благотворительный вечер, — сказала госпожа Уилкс. — В поддержку вдов и детей, пострадавших от последствий войны. Вам следует быть там. — Следует? — Вас ждут. — Кто? — Те, кто считает вашу работу важной. Гермиона посмотрела на печать. — Как удобно. — Простите? — Сначала ко мне ночью приводят девушку, связанную клятвой так, что она не может назвать собственное имя. Потом я нахожу на её платье белый нарцисс. Потом утром получаю приглашение от фонда, который использует тот же знак. Вы правда думали, я приму это за совпадение? Госпожа Уилкс молчала ровно столько, сколько требовал приличный скандал. — Мисс Грейнджер, в нашем мире совпадения часто являются способом вежливо не произносить угрозу вслух. В гостиной стало тише. Гермиона медленно положила конверт на стол между ними. — Вы сейчас угрожаете мне? — Нет. Я объясняю язык, на котором с вами уже начали говорить. — Передайте им, что я не люблю, когда со мной говорят намёками. Госпожа Уилкс снова надела перчатки. Делала она это медленно, палец за пальцем, разглаживая ткань так тщательно, будто именно в этом заключалось её настоящее сообщение. — Тогда вам тем более стоит прийти. На вечере будут люди, которые предпочитают говорить прямо. Мужчины, в основном. — А женщины? — Женщины там будут слушать. Гермиона почти усмехнулась. — Сомневаюсь. Госпожа Уилкс впервые посмотрела на неё по-настоящему. Не как на бывшую героиню войны, не как на невыносимую магглорождённую, которая слишком громко вмешивается в семейные дела, а как на женщину, которую кто-то где-то уже вписал в схему. — И правильно делаете. После её ухода в комнате остался запах духов и тонкая пыль от каминного перемещения. Гермиона взяла конверт двумя пальцами, как берут опасный артефакт, и отнесла в кухню. Мириам уже ждала. — Это оно? — Приглашение. — От кого? Гермиона вскрыла печать. Внутри лежала карточка. Плотная, дорогая, безупречная. Буквы были выведены тёмно-зелёными чернилами, такими глубокими, что они казались почти чёрными. Фонд святой Нарциссы имеет честь пригласить мисс Гермиону Грейнджер на благотворительный вечер в поддержку вдов, сирот и женщин, пострадавших от магических последствий войны. Ниже — дата. Через три дня. Место — один из старых залов на границе магического Лондона, не Малфой-мэнор. Это было хуже. Мэнор был бы прямым вызовом. Нейтральный зал означал, что Нарцисса собирает не только своих. Внизу стояла подпись. Нарцисса Малфой. Не «леди Малфой». Не «Нарцисса Блэк-Малфой». Просто имя и фамилия. Чернила в подписи были чуть светлее, чем остальной текст, словно рука, выводившая буквы, на мгновение задержалась. — Выброси, — сказала Мириам. Гермиона посмотрела на неё. — Ты серьёзно? — Нет. Но мне хотелось произнести что-нибудь разумное. — Очень ценю попытку. Мириам взяла карточку и понюхала. — Цветы. — Белые нарциссы. — И кровь. Гермиона напряглась. — Ты чувствуешь кровь? — Не свежую. Старую. В составе чернил, возможно. Или в печати. — Прекрасно. — Зато тематически. Гермиона устало закрыла лицо ладонью. — Не шути так. — Если я перестану шутить, я начну кричать. Они обе замолчали, потому что это было слишком близко к правде. Гермиона забрала приглашение и попыталась провести по нему диагностическим заклинанием. Карточка осталась безмятежной. Ни следящих чар, ни привязки, ни проклятия. Только тонкий слой официальной вежливости, дорогой бумаги и чужого ожидания. Это бесило сильнее, чем если бы от конверта полезли змеи. — Я не пойду, — сказала Гермиона. Мириам удивлённо подняла брови. — Вот теперь ты сказала что-то неожиданное. — Они хотят, чтобы я пришла. Значит, я не должна. — Или они хотят, чтобы ты подумала именно так. — Мириам. — Что? Это же ты у нас специалист по паранойе. Гермиона сжала приглашение. Карточка не смялась. Бумага оказалась слишком плотной. — Если я пойду, я признаю, что они могут вызвать меня белым цветком, как послушную идиотку. — Если не пойдёшь, ты не узнаешь, кто ещё получил такие цветы. — Я могу узнать иначе. — Можешь. Медленнее. А у нас наверху девушка с клятвой на горле, которую, возможно, начнут искать уже сегодня. Слово «искать» неприятно ударило по кухне. Даже чайник будто закипел тише. Гермиона опустила взгляд на приглашение. Фонд святой Нарциссы. Вдовам, сиротам, женщинам. Красиво. Настолько красиво, что хотелось вымыть руки. — Я не хочу быть их частью, — сказала она. — Никто не спрашивал, хочешь ли ты. — Именно. В этот момент на лестнице послышался осторожный шаг. Они обе обернулись. Ромашка стояла на последней ступени, завернувшись в серый халат и держась за перила так, будто лестница могла уйти из-под ног. Лицо у неё было белое, но взгляд — яснее, чем утром. На горле под компрессом темнела клятва. Босые ступни были перебинтованы, и на каждой повязке уже проступили маленькие розовые пятна. — Тебе нельзя вставать, — сказала Мириам. Ромашка не ответила. Она смотрела на карточку в руке Гермионы. — Ты знаешь, что это? — спросила Гермиона. Девушка медленно кивнула. — Ты видела такое раньше? Снова кивок. — Там? — Гермиона не стала уточнять, где именно. Клятва вспыхнула, но Ромашка только сжала перила крепче. — Они… кладут такие на стол, — прошептала она. — Перед тем как решают. — Что решают? Губы девушки дрогнули. — Кто кому достанется. Мириам выругалась уже не шёпотом. Гермиона почувствовала, как приглашение в её руке стало тяжёлым, будто карточка была не из бумаги, а из тонкой кости. — Ромашка, ты не обязана… — Идите, — сказала девушка. Голос был слабым, но в нём вдруг появилось то упрямство, которое ночью заставило её договорить про святую Нарциссу, несмотря на клятву. — Что? Ромашка спустилась ещё на одну ступень. Мириам шагнула к ней, но та подняла руку, останавливая. На секунду в этом жесте было столько отчаянного достоинства, что обе женщины замерли. — Если вы не пойдёте, они решат, что вы испугались. Гермиона молчала. Дом вокруг них тоже молчал. В кухне пахло чаем, лекарствами, мокрой шерстью и белыми цветами от приглашения. За стеной ребёнок снова уронил кубики и снова тихо сказал: «Ничего, ещё раз». Снаружи утро уже стало почти обычным: лавки открывались, люди спешили по делам, кто-то покупал хлеб, кто-то ругался на дождь, кто-то, возможно, обнаруживал пустую комнату и испорченное подвенечное платье, не зная, что платье теперь лежит в доме, где вещи иногда сами падали на плечи тем, кто дрожал. Гермиона посмотрела на Ромашку. Потом на приглашение. — Они ошибаются, — сказала она. — Тогда покажите. Карточка в её руке наконец поддалась и слегка согнулась под пальцами. Гермиона выпрямила её обратно. Очень аккуратно. — Хорошо, — сказала она. — Я пойду. И где-то в глубине дома, за закрытой дверью опасной комнаты, белый нарцисс на подоле чужого платья раскрылся беззвучно, будто услышал именно то, чего ждал.