неделимое

Утро не принесло облегчения. Оно ворвалось в номер серым, давящим светом и бесконечной вибрацией телефона. Женя, просидевший полночи, наконец решился открыть новости. Лучше бы он этого не делал. Заголовки спортивных порталов пестрили ядом. Вчера на пресс-конференции, когда спросили о судействе, он спокойно сказал: «Я сделал всё, что мог, и для меня этот прокат был выше оценок». Журналисты перевернули всё. «Евгений Семененко: Судьи мне не указ?» «Гордыня или провал? Почему серебряный призёр не признает победу коллеги?» Но больнее всего ударили по его показательному. Эту программу они ставили в память: это был крик души, способ сказать «прощайте»... «Дешевый драматизм на льду. Зачем спекулировать на личной трагедии?» — гласил один из комментариев на Спортсе. — «Слишком много пафоса, слишком мало спорта. Выглядела как попытка вымолить жалость у публики после поражения». Женя выронил телефон. Внутри что-то окончательно оборвалось. В других обстоятельствах он бы даже не обратил внимания на комментарии в сети, но всё навалилось как-то слишком резко: смерть Мишиных, холодность Вероники Анатольевны, ссора с Петей, а теперь и публичное растаптывание его памяти. — Всё, — прошептал он в пустоту. — Хватит. Он открыл чат. Пальцы не слушались, когда он набирал сообщение Веронике Анатольевне.

Дайнеко Вероника Анатольевна

Доброе утро, Вероника Анатольевна. Я хотел сказать Вам спасибо за шанс. Но я больше не могу. Я принял решение о завершение карьеры Извините, что подвел

Ответ пришел через минуту. Краткий, чёткий и ясный. В 10:00 в моем номере. Жду. Женя тяжело вздохнул. Ослушаться её было невозможно даже сейчас...

***

Челябинск за окном был серым и колючим. Женя сидел в холле отеля, сжимая в руках стакан с остывшим рафом. Глаза жгло от бессонной ночи и вчерашней истерики, а тело ныло так, будто по нему проехал комбайн. До встречи с Дайнеко оставался ещё час. Лиза появилась бесшумно, опустившись в соседнее кресло. Она выглядела свежей, несмотря на ранний час, и в её взгляде не было жалости — только понимание, от которого Жене снова захотелось уткнуться ей в плечо и разрыдаться. — Чай? — коротко спросила она, кивнув на его стакан. — Кофе, — отозвался Женя. — Понятно. Слушай, Жень... — Лиза помедлила, разглядывая его бледный профиль. — Там Глеб с Матвеем в кафетерии. Сходи, поговори с ними. Тебе полезно будет. Женя вздрогнул. Глеб. Младший коллега по старому штабу. Он тоже потерял Мишиных, но, в отличие от Жени, его не отправили к Веронике Анатольевне. Ему дали сезон "на восстановление", и он ушел к Рукавицыну к Матвею. — Зачем? — тихо спросил Женя. — У него всё нормально. Он не катается в этом сезоне... — Вот именно поэтому и сходи, — мягко подтолкнула его Лиза. — Просто поговори. В кафетерии было тихо. Глеб сидел в углу, навалившись плечом на Матвея, который что-то увлеченно листал в телефоне. Увидев Женю, младший оживился, махнул рукой. — О, серебряный призер! — Глеб улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Поздравляю, Жень. Это был... героический прокат. Я смотрел, даже всплакнул на дорожке. Женя сел напротив, чувствуя себя неловко. Матвей кивнул ему, сжал плечо Глеба и поднялся. — Пойду чай возьму. Вам принести? — Нет, спасибо, — буркнул Женя. Когда Матвей отошел, Женя посмотрел на Глеба. Тот выглядел... спокойным. Не счастливым, нет, но каким-то заземленным. — Как ты? — спросил Женя. Глеб вздохнул, вертя в руках ложку. — Тяжело, Жень. Первые недели вообще на лед выйти не мог. Ноги ватные, в ушах голоса. Приходил, садился на бортик и ревел. — И что Рук? — Кремень, но Матвей... — Глеб мельком глянул на своего парня у стойки. — Он просто был рядом. Не говорил «соберись». Просто дал поскорбеть. Ну у тебя Петя также, наверное. Женя почувствовал, как в горле снова встает ком. — А Петя... — он осекся, не зная, стоит ли продолжать. — Петю это раздражает. Глеб посмотрел на него с сочувствием. — Жень, ты у них всю жизнь провел. Пятнадцать лет. Ты имеешь право развалиться на куски... — Петя говорит, что я тяну его вниз своей депрессией, — тихо признался Женя, глядя в стол. — Что у Вероники Анатольевны дисциплина, что я должен быть благодарен, что меня вообще взяли... А я прихожу домой и не могу даже раздеться, просто сижу в темноте, понимаешь? Вчера, когда я стал вторым, он первым делом сказал: «Хватит ныть..». А я... я хотел, чтобы он просто меня обнял и сказал, что ему жаль... Глеб покачал головой. — Это не нытье, Жень. Это ж траур. И если твой человек не может это вынести, хотя катается с тобой в одном штабе и видит, как тебе трудно... Это странно. Матвей поставил перед Глебом чашку и посмотрел на Женю. Русоволосый смотрел на них — на Глеба, который не боялся признаться в своей уязвимости, и на Матвея, который был для него щитом. И вдруг он остро, до физической боли, осознал контраст..

***

Дверь в номер Вероники Анатольевны была приоткрыта. Тренер сидела за столом, листая те самые протоколы с кьюшками. Она выглядела уставшей, без грамма вчерашнего торжества. — Садись, — не оборачиваясь, бросила она. Женя сел на край стула, сжимая колено рукой. — Я всё решил, Вероника Анатольевна. Я не тяну. Психологически, физически... Она наконец повернулась. В её глазах не было холода, там было некое странное, тяжелое понимание. — Прочитал утренние заголовки? — спросила она, кивнув на его телефон. — Зря. Журналистам нужно мясо, Жень. Вчера ты им его дал своим лицом, своими слезами. Они почуяли слабость. — Это не слабость, — вырвалось у Жени. — Это правда. Мне действительно больно. — Я знаю, — вдруг тихо сказала она. — Я видела прокат, видела протоколы. Ты вчера был лучше. Объективно. Женя замер, глядя на неё во все глаза. Он ожидал чего угодно — криков, обвинений в неблагодарности, защиты Пети, — но не этого признания. — Вы так думаете? — Я это знаю, — она отхлебнула кофе. — Но не всегда побеждает тот, кто прыгнул пять четверных. Есть политика, есть очереди, есть любимчики. Ты пришел ко мне раненым зверем. Ты думал, тебе сразу дадут корону? Нет. Тебя проверяли на прочность. И ты сломался, Жень. Женя опустил голову. Вероника Анатольевна тяжело вздохнула и подошла к нему. Она положила ладонь ему на затылок, это не было нежным жестом матери, а касание командира, который ценит своего солдата. — Петя напуган, Жень. Он видел твое состояние, твои тренировки. Он не знает что с этим делать и как правильно реагировать, поэтому защищается. Нападает на тебя, чтобы не признавать, что он не справляется. — А что мне теперь делать? — Женя поднял на неё глаза, в которых еще блестели остатки ночных слез. — Ты можешь уйти. Сдаться на радость этим писакам. Оставить Петю в его иллюзии величия. А можешь остаться. Переболеть. Похоронить их не слезами, а золотом на Финале Гран-при. Я не обещаю тебе, что Петя перестанет быть для меня приоритетом завтра. Но я обещаю, что я заставлю ставить тебе те баллы, которые ты заслужил. Она сделала паузу, глядя ему прямо в душу. — Твоя Сансара... — она замолчала на секунду. — То, что ты сделал вчера под эту музыку — было достойно. Не слушай никого. Женя почувствовал, как ком в горле начинает медленно растворяться. Впервые за долгое время он почувствовал, что его не просто «взяли к себе», а увидели. — Вероника Анатольевна... я не знаю, смогу ли я продолжать нормально тренироваться с Петей в одном штабе.... — А тебе и не нужно с ним дружить. Тебе нужно выходить на лед и забирать своё. Иди в номер, поспи. Вечером самолет. И чтобы я больше не видела от тебя никаких сообщений о завершении карьеры. Ты понял? — Понял, — тихо ответил Женя. — Свободен