неделимое

Рассвет только начал окрашивать небо в грязно-розовый цвет, когда в замке тихо щелкнуло. Петя, который так и не смог заснуть глубоким сном, мгновенно поднялся с кровати. Женя вошел в прихожую тихо, словно вор в собственном доме. Выглядел ужасно: в свете тусклой лампочки было отчетливо видно, как он осунулся всего за пару дней – скулы стали острее, под глазами залегли тяжелые тени, а куртка как будто стала велика в плечах. Русоволосый казался уменьшившимся, хрупким. Петя не стал задавать лишних вопросов, он просто подошел и крепко прижал Женьку к себе. Младший уткнулся лбом в его плечо, выдыхая с каким-то свистом. От него пахло холодным уличным воздухом и знакомым шампунем с имбирным печеньем. Петя осторожно отстранился, взял лицо Жени в ладони и мягко, едва касаясь, поцеловал в висок. — Ты совсем ничего не ел, да? — негромко спросил Петя, всматриваясь в пустые глаза напротив. — Всхуднул. — Все нормально, Петь, — Женя попытался выдавить подобие улыбки. — Просто... аппетита нет. Я сейчас соберусь и поедем. — Успеешь. Иди в душ, я пока чай сделаю. Они договорились ехать в ледовый по отдельности. Не стоило сразу демонстрировать всем их общую домашнюю жизнь, особенно сейчас, когда внимание к Жене было приковано со всех сторон. Петя уехал первым, хотя оставить Женьку одного в пустой квартире оказалось сложнее, чем старший думал...

***

Ледовый встретил Петю привычным шумом: криками тренеров, скрежетом коньков младшей группы и запахом свежего хладоагента. Сегодня всё это казалось каким-то фальшивым. Женя приехал на двадцать минут позже. Когда он вошел в раздевалку, там на мгновение воцарилась тишина. Все уже всё знали из новостных пабликов. Другие фигуристы из группы — парни, с которыми Женя раньше виделся только на стартах и официальных банкетах, — теперь сидели на соседних скамейках. И ему предстояло с ними работать. Женя замер в дверях, сжимая в руке лямку рюкзака. Его взгляд заметался по незнакомому помещению: не те шкафчики, не те плакаты на стенах, не тот запах – здесь всё было чужим. В раздевалке было душно. Петя, сидевший в углу и затягивавший шнурки, поднял глаза. Их взгляды встретились. Петя едва заметно кивнул — «я здесь, я рядом». Женя глубоко вздохнул, расправил плечи и сделал шаг внутрь. На его лице появилась странная, вымученная улыбка — профессиональная маска. — Всем привет, — негромко сказал он, подходя к свободному месту — прямо напротив Пети. — Привет, Жень. Соболезнуем, — отозвался Коля Угожаев, шнурующийся рядом с Женей, протягивая ладонь для рукопожатия и дружески похлопывая русоволосого по плечу. Женя кивнул, не поднимая глаз, и начал быстро, почти судорожно доставать коньки. Руки заметно дрожали. Он продолжал улыбаться каждому, кто на него смотрел, но эта улыбка была больше похожа на гримасу боли. Петя видел, как Женя борется с желанием просто бросить всё и удрать вон. Ему было невыносимо тяжело находиться в этой чужой раздевалке, где каждый предмет напоминал ему о том, что его привычного мира больше не существует. Петя старался не смотреть на Женю слишком часто, чтобы не давить и не смущать, но он видел, как у того дрожали пальцы, когда он затягивал шнурки. На льду Женя выглядел тенью самого себя. Он скользил по кругу, машинально выполняя базовые упражнения, пока Вероника Анатольевна работала с Петей над докрутом флипа на другом конце катка. — Так, Жень, айда сюда! — крикнула она через полчаса. Женя затормозил у бортика, тяжело дыша. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени. — Ты сегодня где-то в облаках, — Вероника Анатольевна сложила руки на груди, её взгляд был непроницаемым и абсолютно нечитаемым. — Давай так: пока просто катайся, почувствуй рёбра. Но в конце тренировки я хочу увидеть короткую программу. Без ультра-си, просто макет. Нужно понять, что у нас осталось от формы. Женя заметно напрягся. На сезон была оставлена огненная Нирвана, но контент они с Мишиными кратно усилили – сольный лутц и риттовый каскад 4-3. Только вот сейчас прокатать драйв и кураж культовой группы казалось задачкой со звёздочкой. — Вероника Анатольевна, может, не сегодня? — осторожно вставил Петя, подъезжая ближе к наставнице, когда Женя уехал распрыгивать тройной лутц. — Он два дня не ел почти и… — Петь, работай, — отрезала тренер. — Женя, тебе всё понятно? Женя кивнул с другого края катка. Весь остаток тренировки он словно собирал себя по частям. Зазвучали первые аккорды до дрожи знакомой музыки. Каждый жест, каждый поворот головы был пропитан их наставлениями. Женя начал движение. Сначала всё шло неплохо: мягкое скольжение, привычная связка. Но когда пришло время первого прыжкового — каскада риттбергеров — что-то надломилось. Он зашёл на тройной, который обычно не доставлял проблем, но в воздухе корпус перекосило. Вместо четкого приземления — болезненное падение на бедро. Женя поднялся слишком быстро, не глядя на Дайнеко – музыка гнала его дальше. Лутц получился в бабочку. Он пытался зайти на вращение, но потерял центровку, и его вынесло в сторону. На середине программы, на дорожке шагов, которая всегда была сильной стороной конкретно этого проката, Женя вдруг остановился. Просто замер посреди льда, а музыка продолжала греметь, заполняя пустое пространство катка. Плечи начали мелко дрожать. Вероника Анатольевна нахмурилась, собираясь что-то сказать, но в итоге лишь выключила музыку, не давая Жене продолжить свои жалкие попытки откатать хоть что-нибудь. – Айда сюда, горе моё луковое, – Петя краем глаза заметил, как Женя, опустив голову, понуро катится к борту, не посмел подъехать, но крутился рядом, ловя в пол-уха обрывки фраз. Что-то про ошибки, про несобранность... Петя искренне не понял, какой собранности от Жени можно требовать сейчас, но лезть не стал, чтоб ненароком не получить по шее за свою благодетель. –... На сегодня хватит с тебя, — негромко сказала Вероника Анатольевна, и её голос эхом отразился от высоких потолков. — Дуй давай переодеваться. Завтра приходишь за час до льда, будем накатывать. А куда деваться, Жень? Женя кивнул, после чего поспешил к выходу. Петя ещё был на льду, но уже заметно устал, так что подъехал к борту хлебнуть воды и прочитать пришедшие сообщения.

Женечка

Петь, я на пары уехал

Буду вечером

Люблю тебя ❤

Хорошо Я тебя тоже люблю – На пары ускакал? – спросила возникшая рядом Вероника Анатольевна, а Пете не осталось ничего другого, кроме как утвердительно кивнуть. Тренер промолчала, но Петя видел, как меж бровями залегла глубокая складка. Это был нехороший знак. Вероника Анатольевна не признавала полумер. Для неё, с небольшим исключением в лице самого Пети, существовал либо большой спорт, либо всё остальное. И Женю она терпит только из-за Федерации и из-за того, что он — Петин партнер по жизни. Но совмещать фигурное катание высших достижений с выпускным курсом медицинского… Она не пойдет навстречу. Скорее просто дождется момента, когда Женя сломается, и поставит вопрос ребром... Весь оставшийся день Петя не находил себе места. Он выполнял указания, прыгал каскады, отрабатывал связки, потом заехал в магазин за продуктами и поехал домой, но мысли его были в другом месте. Он представлял Женю: сначала в белом халате в пропахших формалином коридорах института, отвечающим на вопросы профессоров, а потом — стоящим перед свежими холмиками земли. Слова скорби, воспоминания, обрывки фраз, которые Женя слышал как будто издалека. Он едва держался, глядя на фотографию своих тренеров, таких живых, таких настоящих, и понимал, что это окончательный, безжалостный конец... Женя пришел домой, когда город уже давно погрузился в густую темноту. Петя сидел на кухне, не включая свет, только лампа над плитой слабо освещала пространство. Женя вошел в квартиру медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он не стал включать свет в прихожей, просто прислонился спиной к двери и сполз по ней вниз, закрыв глаза. От него пахло холодом, восковыми свечами и той специфической, тяжелой сладостью, которая всегда стоит в залах для поминальных обедов. — Жень… — Петя подошел и опустился перед ним на корточки. — Женька, вставай. Младший открыл глаза, – они были совершенно сухими, но красными от лопнувших сосудов, – посмотрел на Петю потерянно, как ребенок. Лишь бесконечная, выматывающая пустота. Младший судорожно вздохнул и уткнулся лбом в колено Пети. Петя обнял его, чувствуя, как через куртку пробивается холод улицы. Он понимал, что слова Вероники Анатольевны о «приоритетах» скоро станут реальностью. Женя был на грани. Между медициной, которая требовала от него холодного разума, и льдом, который требовал всей его души, теперь лежала пропасть, заполненная горем... — Пойдем, — Петя мягко потянул его за руки, заставляя подняться. — Тебе нужно раздеться, поесть и лечь. — Мне еще читать про ТЭЛА... — пробормотал Женя, пытаясь нащупать рюкзак. — В понедельник зачет… — К черту зачет, Жень, — Петя поднялся, протягивая Жене руку, чтобы поднять с пола и его. — Сегодня — просто спать. Слышишь? Женя смотрел на него, на его искреннее желание помочь, на эту безграничную любовь, которая сейчас казалась единственным якорем в бушующем море. Женя позволил Пете снять с себя куртку, переоделся в спальне, помыл руки и проследил за старшим взглядом, когда тот наливал ему тарелку с куриным супом. — Спасибо, — Женя сел за стол, но ложка в его руке не двигалась. Он смотрел на еду, как на нечто абсолютно чуждое. — Жень, ты совсем ничего не ел сегодня, — мягко сказал Петя, садясь напротив. — Пожалуйста. Хотя бы пару ложек. Женя механически зачерпнул суп и поднес ко рту. Вкус был невнятным, но он глотал. — Я знаю, что тяжело, — Петя смотрел на него с нескрываемой тревогой. — Но ты же должен себя беречь. Женя кивнул, проглатывая очередную порцию. Внутри была пустота, но физически он чувствовал, как тело требует энергии. — Вот видишь, — Петя улыбнулся, но улыбка была вымученной. — Молодец. Теперь доешь и давай спать. Тебе нужен отдых. Женя успел принять душ и улечься в кровать с обложкой какой-то научно-популярной фантастикой в руках, выудиной явно не на своей книжной полке, пока Петя мыл посуду и наводил порядок на кухне. Старший, придя в спальню, смотрел на него, и его собственная усталость словно удвоилась. Он видел, как Женя пытается держаться, как цепляется за привычные рамки, за литературу, которая раньше была отдушиной, а теперь стала способом не утонуть в горе. Но покой был обманчив. Телефон на прикроватной тумбочке бился в конвульсиях. Неизвестные номера, настойчивые сообщения. Журналисты. Весь чёртов день. Все хотели получить эксклюзив, комментарий, вырвать кусок горя для своих статей. Ещё и Федерация, насколько Пете известно, именно сегодня дропнула новость об официальном переходе, а значит Женька теперь ещё и предатель Родины, который своих родных и любимых наставников в три счета променял на штаб одного из главных конкурентов, даже комментариев никаких не дав. — Жень, — Петя сел рядом, хмуро наблюдая за очередным входящим. — Ты не можешь это просто игнорировать. Они же тебя просто замучают. Женя лишь покачал головой, сбрасывая очередной вызон. — А что я им скажу, Петь? «Мои тренеры погибли, и я теперь живу в аду, а ваша трахалка в мозг вообще мою жизнь не облегчает»? Это они хотят услышать? — Нет, — Петя вздохнул, понимая его. — Но тебе нужно что-то сказать. Хотя бы... хотя бы в соцсетях. Заявление. Чтобы они от тебя отстали. – Пете все дни попадались траурные посты: и мишинских ребят, и тех, кто никогда с Профессором не работал. Да что уж, Петя сам на следующий день после трагедии выложил фотографии со словами соболезнования. Но Женя.. Женя всегда был другим... — Лицемерие, — прошептал он. — Выставлять свое горе напоказ. Это не для них, понимаешь? Петя притянул его к себе. — Я знаю, Жень. Я понимаю. Но иногда приходится. Просто напиши пару фраз. «Соболезную родным... тяжело... продолжу их дело...» Что-то такое. Просто отбить их. Женя отстранился, взял телефон. Медленно открыл Телеграм. Выбрал фотографию с юбилея Мишина. Смотрел на мигающий курсор в поле для ввода. Пальцы зависли над клавиатурой. Он начал набирать: «Всем вам известно, какая трагедия, произошедшая с моими дорогими тренерами, Алексеем Николаевичем и Татьяной Николаевной. Она оставила в моей душе невосполнимую пустоту...» Он прочитал. Стер. Слишком официально. Слишком сухо. «Я не нахожу слов, чтобы выразить боль, которую сейчас переживаю. Мои наставники, мои вторые родители...» Стер. Слишком лично, слишком надрывно. Это не для всех. Это для Пети, для мамы, для тех, кто действительно понимает. Он пытался еще несколько раз. Слова не складывались. Каждое казалось фальшивым или недостаточным. Он чувствовал себя парализованным. Как можно втиснуть целую жизнь, целую эпоху в несколько предложений, которые потом будут цитировать заголовки? — Не получается, — глухо сказал Женя, отбрасывая телефон. — Ничего не выходит... Это какая-то чушь... Петя, до этого отстранившийся, чтобы не мешать, вновь притянул Женю к себе, целуя в макушку. — Ничего страшного. Значит не сейчас. Забей. Пусть звонят. Рано или поздно сами отстанут. Ложись. Петя улёгся сам и утянул за собой Женю, кутая русоволосого в одеяло, будто младенца и выключая лампу на прикроватной тумбе. – Засыпай, кот, ради всего святого...