Под лед

Глава 14. Эрнест. --- Часть четырнадцатая. Эрнест 1. Прибытие Эрнест появился в «Речной Ниве» в начале лета. Кавински узнал его сразу — походка, шляпа, перо. Коричневый костюм с жёлтыми вставками, походная сумка через плечо, где хранились бумага и перья. Всё те же каштановые волосы, зелёные глаза, которые казались чёрными в полумраке. — Архангельский! — Эрнест раскинул руки, будто собирался обнять. Кавински сделал шаг назад. Они не обнимались. Никогда. — Эрнест, — кивнул Кавински. — Что ты здесь забыл? — Как грубо! — поэт прижал руку к сердцу. — Я приехал вдохновляться. Говорят, ваше поселение — жемчужина второго круга. Комиссар — гений, природа — благодать, люди — простецы, но искренние. — Кто тебе сказал? — Я сам решил. Мне нужно место для нового романа. Тишина, уют, чтобы никто не дёргал. Кавински смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Эрнест всегда был таким — сначала прилипал к Кавински в университете, потому что «Архангельский — это звучит», потом писал стихи про его глаза, потом обижался на любую шутку. Кавински терпел. Тогда. Сейчас терпеть не собирался. — Комиссар не любит, когда дёргают, — сказал он. — Учти. Эрнест взмахнул рукой — мол, пустяки. — Я с ним договорюсь. Я со всеми договариваюсь. Он не договорился. И не собирался. 2. Первая жалоба Она пришла через три дня. Дейв зачитал её Кавински за чаем в мастерской. Бумага была тонкой, пахла духами — Эрнест всегда душился чем-то приторным. «Уважаемый комиссар! Обращаю ваше внимание на возмутительное состояние клумбы у гостиницы. Цветы подобраны без малейшего вкуса — жёлтые и фиолетовые вместе создают впечатление дешёвого траурного венка. Настоятельно рекомендую заменить их на белые лилии или алые розы. В противном случае я буду вынужден направить жалобу в вышестоящие инстанции». Дейв дочитал, положил бумагу на стол. — Кто это? — спросил он. — Эрнест, — вздохнул Кавински. — Поэт. Мы учились вместе. — Он всегда такой? — Он хуже. Дейв посмотрел на жалобу. На цветы. На Кавински. — На клумбе посажены бархатцы и анютины глазки, — сказал он. — Их выбирала местная садовница, бабушка восьмидесяти лет. Она плакала от счастья, когда ей разрешили разбить клумбу. — Эрнесту плевать. — Я понял, — Дейв сложил бумагу пополам, потом ещё раз. — Что с ним делать? — Игнорировать. — Он напишет вышестоящим. — Напишет. Они позвонят тебе. Ты объяснишь про садовницу. Они пошлют его. Дейв кивнул. Убрал бумагу в ящик стола. — У нас есть более важные проблемы, чем цветы, — сказал он. — Например, браконьеры в верхнем течении. Они вернулись к работе. Кавински думал, что это случайность. Единичный эпизод. Он ошибался. 3. Хроника истерик Следующие две недели стали адом. Эрнест писал жалобы на всё. На слишком громких петухов у соседки. На недостаточно широкие тротуары. На то, что в столовой подают гречку («Это пища для крестьян, а я творческая интеллигенция!»). На то, что в библиотеке нет его книг («Меня не ценят на родине, это возмутительно!»). Дейв читал каждую. Клал в ящик. Не отвечал. Эрнест воспринял молчание как личное оскорбление. — Ваш комиссар — бездушная машина! — кричал он Кавински в мастерской, размахивая очередной бумагой. — Я пишу ему, я изливаю душу, а он игнорирует! — Он занят, — спокойно ответил Кавински, не поднимая головы от двигателя. — Все заняты! Я тоже занят! Я пишу роман! — Удачи. Эрнест топнул ногой — прямо в пыль на полу мастерской. Посмотрел на свои ботинки, ужаснулся и выбежал. Кавински вытер руки. Посмотрел в сторону дачи, где Дейв сейчас, наверное, читал очередную жалобу — про то, что скамейки в сквере стоят слишком близко друг к другу, что нарушает интимную атмосферу для влюблённых пар. — Пристрелить его, что ли? — пробормотал Кавински. Но не пристрелил. Пока. 4. Оллина Это случилось в субботу. Оллина играла на детской площадке — той самой, что Дейв отремонтировал своими руками. Качели, песочница, горка. Девочка возилась в песке, строила что-то — Кавински не понял что, потому что его знания о детских играх ограничивались «не сломай ничего». Оллина была спокойной. Она вообще никогда не плакала без причины. Если падала — вставала, отряхивалась, шла дальше. Если хотела есть — говорила. Если уставала — садилась на скамейку и ждала, когда Дейв или Кавински её заберут. Она была самостоятельной. Слишком. Кавински иногда казалось, что эта девочка старше его по жизни. Эрнесту было плевать. — Это что за безобразие? — раздался голос поэта. Кавински сидел на скамейке в десяти метрах, пил кофе из термоса. Поднял голову. Эрнест стоял над песочницей, указывая на Оллину пальцем. Девочка замерла с совочком в руке. Смотрела на незнакомца — без страха, скорее с недоумением. — Вы, девочка, — Эрнест наклонился. — Вы выглядите совершенно неэстетично. Песок на платье, руки грязные, волосы растрёпаны. Это недопустимо для общественного пространства! Оллина опустила совочек. Посмотрела на свои руки — действительно, в песке. — Я играю, — сказала она тихо. — Играйте дома! Здесь место для вдохновения! Я пишу роман, а вы мешаете мне своей непрезентабельностью! Кавински встал. Медленно. Спокойно. Но внутри уже всё кипело. — Эрнест, — сказал он. — Отойди от девочки. Поэт обернулся. Лицо красное, глаза горят. — Архангельский! Ты видел, что она творит? Это же бардак! Грязный, неухоженный ребёнок портит вид площадки! — Ей два с половиной года, — сказал Кавински. — Она играет в песочнице. Песочница для того и предназначена. — Не для моей песочницы! Я здесь вдохновляюсь! Оллина сидела неподвижно. Губы её дрожали. Кавински видел, как она сжимает совочек — маленькими пальцами, похожими на отцовские. — Девочка, — Эрнест снова повернулся к ней. — Немедленно уходите. Вы портите мне эстетику. Оллина не заплакала сразу. Она вообще не плакала никогда при посторонних. Но Кавински видел — слёзы уже наворачиваются на глаза. Девочка сжалась, стала ещё меньше, ещё тоньше. Спрятала лицо в коленях. — Эрнест, — голос Кавински стал тихим. Очень тихим. — Ещё одно слово — и я сверну тебе шею. Поэт взвизгнул. — Ты угрожаешь мне? Я напишу жалобу! На тебя! На комиссара! На весь ваш… — Не надо писать, — раздался голос сзади. Дейв. Кавински не слышал, как он подошёл. Комиссар стоял в трёх метрах — прямой, в форме, с лицом, которое не обещало ничего хорошего. — Господин… — Дейв сделал паузу, как будто забыл имя. — Эрнест. Вы чем-то недовольны? Поэт развернулся к нему. Набрал воздух в грудь. — Да! Ваша площадка! Ваш ребёнок! Ваш… ваш… — Мой ребёнок, — перебил Дейв. Голос холодный, как лёд. — Играет в песочнице. Потому что это детская площадка. Для детей. Вы не ребёнок. — Я писатель! — Эрнест ткнул себя в грудь. — Мне нужно вдохновение! — Вдохновляйтесь в другом месте, — сказал Дейв. Он подошёл к песочнице, присел на корточки перед Оллиной. — Солнце, ты в порядке? Девочка подняла голову. Глаза красные, но слёзы она сдержала. — Он кричал, — сказала она тихо. — Я не люблю, когда кричат. — Я тоже не люблю, — ответил Дейв. Он вытер песок с её щеки — аккуратно, почти невесомо. — Пойдём домой? Оллина кивнула. Дейв взял её на руки — легко, будто она ничего не весила. Повернулся к Эрнесту. — Ещё раз вы подойдёте к моей дочери, — сказал он. — Ещё раз вы повысите на неё голос. Я лично прослежу, чтобы вы покинули поселение в течение часа. С вещами. Без права возвращения. — Вы не можете! — Эрнест побелел. — Я напишу жалобу! В столицу! Самому канцлеру! — Пишите, — Дейв развернулся. — Я подпишу. Он пошёл к даче. Оллина обняла его за шею, спрятала лицо в плече. Кавински остался с Эрнестом. Поэт трясся — от злости, от страха, непонятно. — Ты видел? — зашипел он. — Ты видел, как он со мной? За грязного ребёнка? За какую-то девчонку? Кавински смотрел на него. На каштановые волосы, на зелёные глаза, на дурацкий костюм с жёлтыми вставками. — Эрнест, — сказал он. — Ты не понял главного. Это не «какая-то девчонка». Это его дочь. Он за неё любого убьёт. Не жалобой — голыми руками. — Ты угрожаешь? — Я предупреждаю, — Кавински отвернулся. — Уезжай. Пока можешь. Он пошёл к даче. За спиной Эрнест топал ногами и кричал что-то про жалобы, про несправедливость, про то, что «вам всем аукнется». Кавински не слушал. 5. Вечер Оллина сидела на кухне, пила тёплое молоко. Глаза всё ещё красные, но уже сухие. Дейв сидел напротив, смотрел на неё. — Я не хочу больше в ту песочницу, — сказала девочка. — Хорошо, — ответил Дейв. — Есть другая. Возле участка. Там тебя никто не тронет. — А тот дядя уедет? — Уедет. — Обещаешь? Дейв помолчал. Потом протянул руку — мизинец вперёд. — Обещаю. Оллина серьёзно посмотрела на его палец. Сцепила свой — маленький, тонкий. — Договорились, — сказала она. Кавински стоял в дверях. Смотрел на них — на Дейва, который давал обещание ребёнку, на Оллину, которая верила ему безоговорочно. «Он не её отец по крови, — подумал Кавински. — Но она — его дочь. Потому что он выбрал. Потому что она выбрала. Потому что никто из них не просил об этом — просто случилось». Он вошёл на кухню. Сел за стол. — Я завтра приду с утра, — сказал он. — Оллина, хочешь, покажу, как работает двигатель? Девочка подумала. — Он шумит? — Громко. — Тогда нет. Покажи лучше, как ты чинишь колёса. Кавински усмехнулся. — Договорились. Дейв посмотрел на него. В глазах — благодарность. Тихая, почти невидимая. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Кавински. Они пили чай. Втроём. Как семья. Эрнест уехал на следующее утро. Жалобу написал — но её кто-то потерял по дороге. В «Речной Ниве» снова стало тихо. Почти.