Под лед

Часть двенадцатая. Оллина 1. Встреча Кавински увидел её в четверг. День был серый, дождливый, мастерскую заливало водой с крыши, он возился с генератором, матерился сквозь зубы. Вышел на крыльцо перекурить — и замер. К даче Дейва шла женщина. Светлые волосы, тонкая фигура, знакомая походка — Кавински знал эту походку. Он видел её во сне, наяву, на фотографии, которая давно выцвела в его памяти. Женщина подняла голову, и он увидел её лицо. Сердце пропустило удар. Это была не Тори. Нет. Тори была блондинкой с зелёными глазами, мягкой, поэтичной. Эта была другая — твёрже, острее, но черты… черты лица были те же. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же линия губ. Дейв. Это лицо было лицом Дейва — только женским, только с веснушками на носу и более мягкими, более живыми глазами. Она смотрела прямо на Кавински — ни страха, ни вызова, просто глядела. На руках у неё был ребёнок. Девочка. Годовалая — на вид, но Кавински плохо разбирался в детях. Худенькая, светловолосая, с огромными глазами — отцовскими? нет, материнскими? Он не мог понять. Женщина прошла к даче. Постучала. Дейв открыл почти сразу — будто ждал. Они говорили недолго. Кавински не слышал слов — только интонации. Женщина плакала. Не громко — тихо, с надрывом. Дейв стоял неподвижно, слушал. Потом кивнул. Женщина передала ему девочку — та не заплакала, не закапризничала, просто перекочевала с чужих рук на знакомые? нет, Дейв держал её неловко, будто впервые. Они зашли в дом. Дверь закрылась. Кавински остался на крыльце мастерской. Сигарета догорела до фильтра. Он смотрел на закрытую дверь дачи и чувствовал, как пазл в его голове складывается сам собой. Оллина. Это была она. Не та, что стояла на похоронах, — взрослая, молчаливая, с букетом полевых цветов. А маленькая. Худенькая. Та, которую он никогда не видел в прошлой жизни — потому что тогда держался в стороне. «Дейв не родной отец», — понял Кавински. Мысль пришла не как открытие — как подтверждение того, что он давно подозревал. Тори не была матерью. Эта женщина — была. И она уйдёт. Оставит девочку. Как в прошлой жизни? Как в этой? Он не знал. Но чувствовал: сейчас всё решится. --- 2. Допрос Кавински продержался три дня. Он не лез. Не звонил. Не приходил. Сидел в мастерской, чинил двигатели, пил кофе и смотрел в сторону дачи. Видел, как женщина выходит из дома — одна, без ребёнка, с красными глазами. Видел, как Дейв стоит на пороге, с девочкой на руках — та спала, прижавшись к его плечу. Женщина ушла. Не оглянулась. Кавински не пошёл за ней — не его дело. На четвёртый день он сдался. Постучал в дверь дачи в восемь утра. Дейв открыл — заспанный, в старой футболке, с тёмными кругами под глазами. За его спиной, на диване, спала девочка. Та самая. — Надо поговорить, — сказал Кавински. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Потом отошёл от двери. — Заходи. Только тихо. Они сели на кухне. Дейв заварил чай — машинально, как всегда. Руки не дрожали. Лицо спокойное. Кавински ненавидел это спокойствие. И восхищался им. — Кто она? — спросил Кавински без предисловий. — Её зовут Оллина, — ответил Дейв, глядя в кружку. — Ей два с половиной года. Она осталась у меня. Надолго. Навсегда. Я не знаю. — Не её. Женщину. Дейв поднял глаза. В них — холод, к которому Кавински привык. Но под холодом — что-то ещё. Усталость. Боль. — Её мать, — сказал Дейв. — Я не знаю её имени. Она попросила не спрашивать. — Ты взял чужого ребёнка от женщины, чьё имя не знаешь? — Кавински не повышал голос. Он вообще говорил тише обычного. — Дейв, это безумие. Дейв отставил кружку. Сцепил пальцы в замок. — Она пришла ко мне два года назад, — сказал он. — С фингалом. С девочкой, которой тогда был год. Спрашивала, где можно переночевать. Я пустил. — Ты комиссар, — возразил Кавински. — У тебя есть участок, есть приюты, есть… — Я знаю, что у меня есть, — перебил Дейв. — У неё никого не было. Она боялась приютов. Боялась, что девочку заберут. Я оставил их на ночь. — А потом? — А потом она ушла. Оставила Оллину. Сказала: «Вернусь завтра». Не вернулась. Приходила иногда — переночевать, отдохнуть, уйти снова. Два дня назад пришла в последний раз. Кавински ждал. — Она рыдала, — сказал Дейв тихо. — Сказала, что больше не может. Что у неё нет дома, нет денег, нет будущего. Что Оллина заслуживает лучшего. Попросила забрать девочку. Навсегда. — И ты согласился? Дейв поднял голову. Посмотрел Кавински в глаза — прямо, без защиты. — А что я должен был сказать? «Нет, иди умирай на улице вместе с ребёнком»? Она мать. Она решила, что так будет лучше для дочери. Я не судья ей. Кавински молчал. В голове крутились обрывки прошлой жизни — похороны, маленькая девочка у его ног, тихая Оллина с веснушками и отцовскими глазами. «Она не его, — понял он окончательно. — Не биологическая. Но он её отец. Потому что выбрал быть. Как тогда. Как сейчас». — Ты не обязан был, — сказал Кавински. — Я знаю. — Ты можешь передать её в приют. Отдать нормальной семье. — Могу, — согласился Дейв. — Не отдам. — Почему? Дейв посмотрел в сторону дивана, где спала девочка. Лицо его смягчилось — неуловимо, но Кавински заметил. Он всегда замечал. — Она ни в чём не виновата, — сказал Дейв. — Она не просила рождаться в такой семье. Не просила, чтобы мать били. Не просила остаться одной. — Ты не её отец. — Это ничего не меняет. Кавински выдохнул. Чувствовал, как внутри него что-то переворачивается — уважение, восхищение, боль. Опять боль. Почему Дейв всегда выбирал самый трудный путь? Почему он не мог просто жить — легко, без груза чужих судеб? — Ты справишься? — спросил Кавински. Дейв усмехнулся. — Я комиссар. Я справляюсь с бандитами. С ребёнком как-нибудь разберусь. Кавински хотел сказать что-то едкое — про пелёнки, про каши, про бессонные ночи. Но посмотрел на девочку — на её худенькие плечи, на светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на кулачок, прижатый к щеке — и замолчал. Она была похожа на Дейва. Не на 99% — меньше, может, на 70. Но достаточно, чтобы любой, кто видел их рядом, не усомнился: это его дочь. «Она и есть его дочь, — подумал Кавински. — По выбору. По праву. По тому, что он остался, когда все ушли». — Я помогу, — сказал он. Дейв поднял бровь. — Ты? С детьми? — Я с машинами. Но научусь. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул. — Спасибо, — сказал он. Кавински встал. Подошёл к дивану. Посмотрел на спящую девочку — на её тонкие ресницы, на крошечный шрам над бровью, на пухлые губы. «Оллина, — подумал он. — Тебя не было в моей жизни раньше — потому что я не хотел смотреть. Ты всегда была его дочерью. Не по крови — по сердцу». Она не проснулась. Дышала ровно, спокойно. Кавински отошёл. На пороге обернулся. — У тебя волосы потемнели, — сказал он. — Раньше был светлым, с рыжиной. Сейчас почти брюнет. Дейв тронул свою прядь. Усмехнулся. — Возраст, — сказал он. — Или работа. Кавински покачал головой. — Это судьба, — сказал он. — Темнеть, чтобы быть похожим на неё. Он кивнул на девочку. Дейв не понял — или сделал вид. Кавински вышел. Утро было серым, дождливым, холодным. Но внутри у него было тепло. И пусто. И страшно. Потому что теперь в этой жизни у Дейва была дочь. Не та, что родится через несколько лет — уже сейчас. И Кавински не знал, как это изменит будущее. Изменит ли вообще. --- 3. Первая ночь Оллина проснулась через час. Не заплакала — села на диване, протёрла кулачками глаза, осмотрелась. Увидела Дейва — тот сидел за столом, пил чай, делал вид, что не смотрит. — Мама ушла? — спросила девочка. Голос сонный, но взрослый. Слишком взрослый. — Ушла, — ответил Дейв. — Но ты не одна. Я здесь. Оллина подумала. Кивнула. — Ты будешь меня кормить? — спросила она. — Буду. — А кашей? — Если хочешь. Оллина поджала губы. Вздохнула — как маленький взрослый, уставший от жизни. — Ладно, — сказала она. — Буду кашу. Кавински сидел в мастерской и не работал. Слушал. Дом Дейва был рядом — не услышать разговор, но представить мог. Он представил девочку на диване — худенькую, серьёзную, с глазами, которые всё понимают. «Ей два с половиной, — подумал он. — А она не плачет. Не капризничает. Просто принимает. Как Дейв». Он выключил свет. Запер мастерскую. Пошёл домой. Мимо дачи — не глядя. Но уши ловили звуки: голос Дейва, тихий, объясняющий что-то. Шаги маленьких ног. Звон ложки о тарелку. Кавински улыбнулся в темноту. «Ты будешь хорошим отцом, — подумал он. — Лучше, чем думаешь». И пошёл спать. Без кошмаров. Впервые за долгое время. --- 4. Пазл Ночью ему приснилась Оллина. Не та, маленькая, что спала сейчас на диване у Дейва, а та — из прошлой жизни, что стояла на похоронах и не понимала, почему папа в яме. Она подошла к нему. Взяла за руку. Сказала: «Ты боялся меня. Зря. Я не кусаюсь». Кавински проснулся с мокрым лицом. Пазл сложился. Дейв не был отцом Оллины по крови. Ни в той жизни, ни в этой. Он просто взял девочку — потому что не мог иначе. Потому что кто-то должен был. Потому что чужие дети не плачут по ночам от голода, если есть кому их накормить. Кавински сел на кровати. Посмотрел в окно — на дачу Дейва, на свет в окне (Дейв не спал, снова не спал — ребёнок, наверное, просыпался). И подумал: «Я любил его за это. За эту глупую, безумную, ненужную никому, кроме него, доброту. За то, что он берёт на себя чужую боль, чужую жизнь, чужую смерть. За то, что уходит под лёд ради чужого мальчика. За то, что растит чужую дочь». Он лёг обратно. Закрыл глаза. Завтра он придёт к ним. Сварит кашу. Научится менять подгузники. Будет сидеть с девочкой, пока Дейв работает. Потому что если он не может любить Дейва так, как хочет, то может любить его так, как нужно. Быть рядом. Помогать. Дышать. Как всегда.