Под лед

Часть восьмая. Дом у воды 1. Довольный Дейв Он влетел в мастерскую как ураган. Для Дейва «ураган» означало: быстрый шаг, чуть более громкий, чем обычно, голос, и лёгкий румянец на бледных щеках. Кавински за три года в «Речной Ниве» научился читать эти сигналы. — Государство выдало нам дома, — сказал Дейв, бросая на верстак запечатанный конверт. — Тебе — тот, что рядом с мастерской, старый офицерский особнячок. Мне — на берегу. Кавински выронил отвертку. — На берегу? — На берегу реки, — Дейв развернул бумаги, показывая схему. — Бывшая дача какого-то полковника. Два этажа, веранда, спуск к воде. — К воде, — повторил Кавински. Голос сел. Дейв поднял глаза. В них — ни тени сомнения или страха. Только удовлетворение человека, который получил то, что заслужил. — Да. Я давно хотел жить у реки. Кавински смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Река. Вода. Лёд. Смерть. А Дейв хочет жить у реки. Строить дом у той самой стихии, которая его убьёт. Или уже убила? Кавински перестал понимать, где прошлое, где будущее, где сны, где явь. — Ты не рад? — спросил Дейв, заметив его молчание. — Рад, — выдавил Кавински. — Очень. Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Тот самый — рентгеновский, просчитывающий. — Врёшь, — сказал он, но не стал давить. — Ладно. Пойду смотреть. Завтра переезжаю. Он забрал бумаги и вышел. Легко. Быстро. Почти счастливо. Кавински остался в мастерской — с открытой дверью, с запахом масла, с чувством, что он тонет в сухом воздухе. Он хотел выть. В буквальном смысле — поднять голову к потолку и завыть, как раненый зверь. Потому что Дейв сам шёл к своей смерти. Не просто шёл — бежал. Строил дом на том месте, где через десять лет треснет лёд. Кавински сжал руками край верстака. Доски затрещали. — Идиот, — прошептал он. — Ты просто идиот. Он не знал, кого имеет в виду — Дейва или себя. --- 2. Дача Она оказалась красивой. Кавински ненавидел её за это. Старая офицерская дача — деревянная, с резными наличниками, с большой верандой, выходящей на реку. Раньше здесь пили чай полковники, смотрели закаты, ловили рыбу. Теперь здесь будет жить Дейв. Они приехали посмотреть вместе — Кавински увязался, не спросив разрешения. Дейв не возражал. Они обошли участок. Дом стоял в двадцати метрах от воды. Река здесь была широкая, спокойная, с пологим берегом. Летом — рай. Зимой — ловушка. — Хорошо, — сказал Дейв, глядя на воду. — Я поставлю кресло на веранде. Буду сидеть, смотреть. — На что? — спросил Кавински, чувствуя, как внутри сворачиваются все внутренности. — На воду. Она успокаивает. Кавински захотелось закричать. Вода не успокаивает. Вода убивает. Ты сам — живое доказательство, даже если не знаешь об этом. — Тебе не кажется, что это опасно? — осторожно спросил он. — Жить у реки. Зимой лёд… — Я не собираюсь ходить по льду, — перебил Дейв. — Я буду сидеть на веранде. В кресле. С чаем. Он повернулся к Кавински. В глазах — лёгкое недоумение. — Ты какой-то странный последнее время. Боишься воды? Раньше не боялся. — Я не боюсь, — сказал Кавински. — Я боюсь за тебя. Дейв усмехнулся. Коротко. Не веря. — Я комиссар. Я умею плавать. Ты сам меня тренировал. — Этого недостаточно. — А что достаточно? Кавински молчал. Что он мог сказать? «Ничего не достаточно, потому что ты уже утонул в другой жизни, и я это видел»? Дейв подумает, что он сошёл с ума. — Ничего, — ответил он. — Просто… будь осторожен. Дейв кивнул, не поняв. И пошёл к дому — открывать ключом тяжёлую дверь. Кавински остался на берегу. Смотрел на воду. Вода смотрела в ответ. Чёрная. Терпеливая. Ждущая. --- 3. Переезд Дейв переехал через три дня. Вещей было мало — два чемодана, коробка с книгами, фехтовальные рапиры в чехле. Кавински помогал таскать, хотя его никто не просил. Они расставили мебель. Дейв повесил на стену свою форму — парадную, с иголочки. Кавински поставил на подоконник кактус, который вырастил сам — чтобы было «живое». — Зачем? — спросил Дейв, глядя на колючее растение. — Чтобы ты не забывал поливать, — ответил Кавински. — Я не забываю. — Ты забываешь есть. Дейв не ответил. Он стоял у окна, смотрел на реку. Закат красил воду в багровый — цвет старых ран. Кавински стоял рядом. Почти касаясь плечом. «Я мог бы сейчас сказать, — подумал он. — Мы одни. Никто не помешает. Просто взять и сказать». Но язык не поворачивался. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Кавински, — сказал Дейв, не оборачиваясь. — М? — Ты идёшь домой? Уже поздно. — Да, — соврал Кавински. — Иду. Он не пошёл. Он вышел на веранду, сел в продавленное кресло, которое Дейв собирался выбросить, и просидел там до полуночи. Смотрел на реку. Слушал, как Дейв ходит по комнатам, как скрипят половицы, как он выключает свет. Потом стало тихо. Кавински встал. На цыпочках прошёл к окну спальни — не заглядывать, просто… убедиться. Дейв спал. На боку, поджав колени к груди — та же поза, что в академии. Только теперь он был взрослым, и под глазами залегли тени, которых раньше не было. Кавински отвернулся. Пошёл домой — в свою пустую квартиру рядом с мастерской. Лёг на кровать, не раздеваясь. И выл. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Он выл от бессилия, от любви, от страха, от того, что не мог отменить судьбу, которая уже однажды убила человека, ставшего его миром. А на другом конце поселения, у реки, Дейв спал спокойно. Потому что не знал. И Кавински завидовал этому незнанию — чёрной, жгучей завистью, от которой хотелось разбить кулаки о стену. --- 4. Утро Кавински пришёл в мастерскую в шесть утра. Не спал, пил кофе литрами, перебирал шестерёнки несобранного двигателя. Работа не шла. В восемь пришёл Дейв. Свежий, выспавшийся, в форме. — Ты выглядишь как смерть, — сказал он, глядя на Кавински. — Спасибо, — буркнул тот. — Машина? — Не машина. Дейв подошёл ближе. Встал так, что их разделял только верстак. — Кавински, — сказал он тихо. — Ты можешь мне сказать, что происходит? Ты странный уже полгода. Кавински поднял голову. Красные глаза — свои, не от бессонницы, от природы — встретились с ледяными. — Ничего, — сказал он. — Всё нормально. — Врёшь. — Твоя правда. Дейв вздохнул. Отступил на шаг. — Хорошо. Не хочешь — не говори. Но когда решишь — я здесь. Он развернулся и вышел. Деловой шаг, прямая спина. Кавински смотрел ему вслед. «Ты здесь, — повторил он про себя. — Ты здесь, пока не уйдёшь под лёд. А я буду стоять на берегу и смотреть». Он взял гаечный ключ. Вернулся к двигателю. Работа не шла весь день. А вечером он снова пошёл к даче. Постоял у калитки, глядя на свет в окнах. Не зашёл. Просто стоял. Как пёс, которого не пускают в дом. Как призрак, который не может отпустить. Как человек, который любит так, что это убивает его — медленнее, чем лёд, но вернее.