Под лед

Часть десятая. Я подумаю 1. Стыд Кавински не помнил, как вышел из дачи. Он помнил только, как сидел напротив Дейва, смотрел на его ледяные глаза, ждал ответа — и не дождался. Дейв молчал так долго, что чай в кружках остыл. Потом сказал: — Я подумаю. Четыре слова. Три секунды. Кавински кивнул, встал, вышел. Дверь закрылась за ним мягко — Дейв не хлопал никогда. Он шёл к себе, не видя дороги. Ноги несли сами. В голове было пусто — впервые за много лет. Ни мыслей, ни страхов, ни кошмаров. Только стыд. Густой, липкий, как мазут, заливающий лёгкие. «Зачем? — спросил он себя, когда закрыл дверь своей квартиры. — Зачем ты это сделал?» Ответа не было. Он прислонился лбом к стене. Холодной, гладкой, безжалостной. И ударился — не сильно, просто прижался, потом ещё раз, потом сильнее. Лоб заныл, потом заболел, потом стало всё равно. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Конченый идиот. Он сел на пол, прямо в куртке, не снимая обуви. Обхватил голову руками и просидел так до обеда. «Я признался, — пульсировало в висках. — Я взял и признался. Не через намёки, не через «уже поздно». Прямо в лоб. Как молотком». И Дейв сказал: «Я подумаю». Что значит «я подумаю»? Кавински знал, что значит. Это значит — нет. Это значит — не сейчас, не сегодня, никогда. Это значит — уйди по-хорошему, пока я не сказал тебе то, что ты не хочешь слышать. — Лучше бы он послал меня, — сказал Кавински вслух. Голос был чужим, хриплым. — Лучше бы ударил. Лучше бы… что угодно, только не это. Он ударил кулаком в стену. Обочина кулака взорвалась болью — он задел старую штукатурку, содрал кожу. Кровь выступила мелкими каплями. Кавински посмотрел на неё, на красное на белом, и подумал: «Правильно. Заслужил». Он не ел в тот день. Не пил. Просто сидел на полу, смотрел в одну точку и перемалывал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждый жест Дейва за последние годы. Как тот трогал его за плечо. Как пил чай из его кружки. Как спал спиной к спине в холодную ночь. Кавински искал надежду. Не находил. К вечеру он заснул там же, на полу, в куртке и ботинках. Снилось ему пустое кладбище без имён. --- 2. Три дня Они не виделись три дня. Кавински не ходил в мастерскую — закрылся в квартире, задернул шторы, выключил телефон. Смотрел в потолок. Считал трещины. Он думал о Тори. О зелёных глазах и тихом голосе. О том, как она смотрит на Дейва — с нежностью, без тени сомнения. «Она лучше, — думал он. — Она проще. С ней не надо ничего решать. С ней можно просто жить». А с ним — нельзя. С ним всегда — туман, боль, невысказанное. Кошмары, которые он не может объяснить. Любовь, которая тяжёлая, как могильная плита. На третий день он встал. Умылся. Посмотрел в зеркало — на красные глаза, на синяки под ними, на ссадину на лбу. — Трус, — сказал он себе. — Ты всегда был трусом. Признался — и сразу в нору. Он собрался. Пошёл в мастерскую — работать. Руки сами нашли знакомые инструменты, двигатель поддался, загрохотал. Кавински работал до ночи, не поднимая головы. Дейв не пришёл. --- 3. Ответ Он пришёл на четвёртый день. Кавински сидел в мастерской, перебирал карбюратор. Грязный, небритый, с чёрными кругами под глазами. Дейв остановился в дверях — в форме, свежий, как с картинки. — Ты не брал трубку, — сказал он. — Батарея села, — соврал Кавински, не поднимая головы. — Врёшь. — Твоя правда. Дейв зашёл. Сел на ящик напротив. Сцепил пальцы в замок — жест, который Кавински знал как «я нервничаю, но не покажу». — Я подумал, — сказал Дейв. Кавински замер. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как загнанный зверь. — И? — спросил он. Голос не дрожал. Он не позволил. Дейв смотрел на свои руки. Молчал. Кавински видел, как он подбирает слова — не потому что не знает, а потому что не хочет сделать больно. Дейв всегда так. Даже когда резал правду, делал это с хирургической точностью, стараясь не задеть лишнего. — Ты мой друг, — сказал Дейв. — Самый близкий человек. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Кавински ждал. «Но» должно было появиться. Оно всегда появлялось. — Но я не могу… — Дейв запнулся. Нахмурился, будто не мог подобрать слово. — Я так не умею. Не с тобой. Не с мужчиной. Я даже не уверен, что с женщиной умею. Я не знаю, что такое любить так, как ты. Он поднял глаза. В них не было холода. Была растерянность. Честная, открытая, почти детская. — Я не хочу тебя терять, — сказал Дейв. — Поэтому… давай останемся друзьями. Как раньше. Кавински смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не резко — медленно, волокно за волокном. Как канат, который перетирается о скалу. «Друзьями, — повторил он про себя. — Конечно. Друзьями. А кем ещё?» Он кивнул. Один раз. Коротко. — Хорошо, — сказал он. Голос не дрогнул. Он не позволил. Дейв выдохнул — чуть заметно, расслабленно. Встал. — Ты звони, если что, — сказал он. — Не пропадай. — Позвоню, — соврал Кавински. Дейв вышел. Шаги стихли. Кавински сидел неподвижно, глядя на дверь, на свет, который пробивался через щели, на пыль, кружащую в воздухе. Потом уронил голову на верстак. Лбом в холодное железо. Не заплакал. Не закричал. Просто сидел — и дышал. Через боль. --- 4. Оллина Мысли об Оллине пришли не сразу. Где-то на второй неделе после разговора, когда боль немного утихла и Кавински снова мог работать, не сжимая гаечный ключ так, что тот гнулся. Он сидел в мастерской, пил остывший чай и вдруг подумал: «А была ли Тори беременна?» Раньше он не сомневался. В прошлой жизни — или в том сне, который теперь казался всё более туманным, — он знал: у Дейва есть жена и дочь. Жена — поэтесса, дочь — Оллина, похожая на отца на 99%. Он видел её дважды: на похоронах, где она стояла маленьким комочком у его ног, и семь лет спустя, когда она положила цветы на могилу. Но беременной Тори он не видел. И никогда не видел Оллину младше двух-трёх лет. Кавински нахмурился, прокручивая воспоминания — те, что остались. Обрывки. Тени. В прошлой жизни он не был близок с семьёй Дейва. Он вообще старался держаться на расстоянии — слишком больно было смотреть на чужое счастье. Он не был на свадьбе, не видел, как Тори носит ребёнка, не держал на руках младенца Оллину. Когда он впервые увидел девочку, ей уже было года два-три. И она уже была копией Дейва. — Но это ничего не доказывает, — прошептал Кавински вслух. — Дети часто похожи на отца. Или на мать. Он вспомнил, как Дейв обожал Оллину. С какой нежностью он смотрел на неё — ту, из прошлой жизни, ту, которая осталась сиротой в тридцать пять лет. — Он не мог не любить свою дочь, — сказал Кавински. — Он не способен на предательство. Не в том смысле. Но сомнение уже запустило корни. «А если Оллина не его? — прошептал внутренний голос. — Если Дейв взял её, потому что не мог иметь своих? Если Тори не могла родить? Если она была бесплодна, и они усыновили девочку?» Кавински не знал. В досье из прошлой жизни об этом не было ни слова. А та жизнь сама становилась всё более призрачной — как старая фотография, выцветшая на солнце. Он помнил только главное: Дейв любил дочь. Бесконечно. Безоговорочно. И это было единственное, в чём Кавински не сомневался. — Какая разница, — сказал он себе, вытирая руки ветошью. — Биологическая или нет. Он её отец. Она — его дочь. Но где-то глубоко, там, где прятались все запретные мысли, поселилось тихое: «А если она — не его? Если он просто взял чужого ребёнка, потому что Тори не могла родить?» Кавински заставил себя замолчать. Он не имел права. Не сейчас. Не когда Дейв только что отверг его, оставив «друзьями». «Если я начну копать в эту сторону, — подумал он, — я не остановлюсь. А это не моё дело. Не моя жизнь. Не мой ребёнок». Он выбросил мысли об Оллине. Засунул их так глубоко, как только мог. Сказал себе: «Это было в прошлой жизни. А в этой всё по-другому». Но ложь самому себе — она всегда пахнет ложью. --- 5. Жизнь после Они остались друзьями. Как просил Дейв. Кавински работал в мастерской, чинил машины, иногда заходил в участок — принести отремонтированный генератор или проверить проводку. Дейв пил с ним чай, рассказывал о делах, спрашивал совета. Тори приходила иногда. Кавински кивал ей, улыбался, говорил «здравствуйте». И ненавидел себя за эту вежливость. Она была рядом с Дейвом всё чаще. Кавински видел, как они сидят на веранде дачи — вдвоём, смотрят на закат. Как Дейв поправляет ей волосы, сдувшиеся на ветру. Как она смеётся — и он почти улыбается в ответ. «Друзья, — напоминал себе Кавински. — Мы друзья. Это всё, что он хочет. Это всё, что он может дать». По ночам он не спал. Сидел на крыльце своего дома, смотрел на звёзды, пил виски из горла. Иногда ему казалось, что он слышит реку — оттуда, с дачи Дейва, хотя до неё было полкилометра. «Ты выбрал реку, — думал он. — Ты выбрал воду, которая тебя убьёт. Ты выбрал её, а не меня». Он не знал, что хуже: любовь к человеку, который не может ответить, или любовь к человеку, который умрёт. И жил дальше. Как умел. Как мог. Как тот, кто уже однажды стоял у его могилы.