Потерянные мальчишки

«Но никогда не может умереть

Твоей красы пленительное лето,

Не может смерть твои черты стереть Из памяти забывчивого света.»

Уильям Шекспир

Сонет 18

О стекла белыми звездами разбиваются дождевые капли. Желтые фары старенького форда протягивают руки в сырую темноту. По обеим сторонам дороги раскинулись желто-коричневые поля облетевшей сои. Магнитола подавилась старой кассетой, которую я кое-как откопал в бардочке, и Курт уже десять минут не может завершить строку, спотыкаясь на слове «путь». Карта Индианы в полусмятом виде развалилась на пассажирском сидении. Если верить ей, до ближайшего мотеля еще шестьдесят миль. Дорога, испещренная широкими пробоинами, смахивает на минное поле. Магнитола дрожит под ладонью от удара, но пружина с трагичным «трр» выталкивает кассету из гнезда, и та улетает куда-то под сидение. Бляцкая рухлядь! Радиоприемник горит красным глазом. Как бы я ни крутил катушку, та настраивается только на волну шелестящих помех. В этой глуши остается слушать только вой койотов и собственные мысли. Тишина становится только гуще от этого звука, похожего на хрип задыхающегося зверя. Дождинки тихонько барабанят по крыше форда. Откручиваю крышку на бутылке. На краешек губ падает лишь пара холодных капель. Все остальное проливается за шиворот. Форд тряхнуло с такой силой, что бутылка с громким хрустом полетела на другой конец сидения! Хрипя и негодуя, осознаю свою ошибку и тянусь к рюкзаку. Тот весь залит водой. Твою мать! Бью по тормозам скорее инстинктивно. Чувство, словно это уже когда-то происходило, пронзает сознание яркой вспышкой. Краем глаза ловлю движение. Оглядываюсь по сторонам — ничего не разглядеть за стеной дождя. Стираю пот со лба и сильнее давлю на газ. Медленно выдыхаю, успокаивая гулко колотящееся сердце. Только в тот раз все закончилось иначе. Так ведь?

***

Обшарпанные, коричневые обои, низкий прикроватный столик, настольная лампа на письменном столе, серое постельное белье с подозрительными, желтоватыми пятнами, аккуратно сложенное на узкой кровати, пыльные жалюзи и коврик у двери с надписью «добро пожаловать» — вот и все богатство. Можно было раскошелится и на номер попросторнее. В эту глушь редко кто забредает, если судить по расширенным в удивлении глазам администратора. Но номеров с письменным столом, с феном и личным телефоном в свободном доступе оказалось только два. Этот или тот другой с тошнотворными, зелеными обоями. Но лампа подсвечивает пространство изнутри мягким, теплым светом. И веки наливаются тяжестью. Со стола на меня уставился муляж тыквы со светящимися глазами и ртом, видимо, не убранный с Хэллоуина. Как и те, что стоят у входа. Рюкзак приземляется на матрас. С липкой надеждой извлекаю из него стопку промокших тетрадей. Из груди вырывается вздох облегчения, когда обнаруживаю, что записи не смазались. Просушив тетради и оставив их на столике, пальцами нащупываю кнопки с нужными цифрами, и те отзываются плавным щелчком. На том конце провода раздаются тихие гудки. — Я слушаю. От голоса сестры в груди по-детски кольнуло. Захотелось топнуть ногой и бросить трубку, как делал это раньше, но вместо этого глубоко вдыхаю. — Привет, Нэнс. Прости, что так поздно, я… не говори пока родителям, но… в общем, я возвращаюсь в Хоукинс. Пауза на другом конце провода тянется целую вечность. — Только не говори, что тебя отчислили. Нэнси перешла на свой самый по-родительски серьезный тон. Крепче сжимаю провод. — Нет. Все не так. Я просто… это сложно. Так просто не объяснить. Мне нужно вернуться на время. Это важно для моего финального проекта. Понимаешь? Тишина длилась так долго, и я почти решил, что Нэнси сбросила звонок. — Хорошо. Можешь заехать ко мне, как будешь неподалеку. Маме сам все расскажешь. С облегчением выдыхаю. Когда мягкость подушки прислоняется к виску, веки тут же обессилено смыкаются.

***

Синие, отливающие алебастром снежинки срываются ревущим звездопадом с краешек облаков и осыпаются у самых ног. Ветви липы давно облетели, но снег накинул на ее голые плечи белые простыни. Исполинская, серая туча заслонила солнце, но свет исходит отовсюду. Исходит от каждой снежинки. В этом снежном ветре сражаться приходится за каждый вдох. Легкие горят и сжимаются от боли. Но теплые ладони сдавливают плечи. Глаза лохматого парнишки, цвета влажной коры калифорнийской секвойи, уткнулись в самый центр зрачков. Его пальцы — холодные и мягкие, как сотни сугробов, как стихи Цветаевой, стирают с моей щеки что-то влажное. Почему я здесь? Почему так больно? Его лицо кажется таким знакомым. И вдруг он улыбается. Улыбается! Сердце заходится напуганным лисом — рычит, сжимается и топорщит мех. Мне хочется спросить у него, отчего оно так заволновалось. А мальчишка ведет по его спине холодными пальцами. Все замирает. Деревья вокруг нас пошатнулись и загудели. Лис припадает к его ногам скулящим щенком. Ветер ревет. Я хочу спросить — кто он, но не могу вспомнить, как буквы складываются в слова, как слова складываются в смыслы. — Не ищи меня. — Шепчет. Я едва различаю его слова. А может, это и не он вовсе, а шуршание ветра в ветвях липы. Пальцы сжимаются, я хочу протянуть руку и дотронуться до него, но снег ледяными иглами врезается в зрачки. Его силуэт рассыпается на крошечные пылинки холода и света. И исчезает.

***

Легкие с силой выталкивают воздух. Взглядом обыскиваю каждый угол, всей поверхностью кожи ощущая чужое присутствие. Но не обнаруживаю ничего, кроме летающих по комнате крошечных пылинок и маленьких черных жучков по краям потолка. Выдыхаю. Поглядев на наручные часы, обнаруживаю, что уже давно перевалило за полночь. С глубоким вдохом поднимаюсь с кровати, собираю стопку тетрадей и сажусь за письменный стол. «Потерянные мальчишки» смотрят на меня с чуть примятых по краям, высушенных страниц. Щелкаю ручкой, и под пальцами заново рождаются нити еще свежего, как трещинки крови на содранных ладонях, сна.