Пепел Имён

      Солёный бриз щекотал ноздри прежде, чем сознание успело вернуться в тело. Сара открыла глаза и несколько долгих секунд просто смотрела на потёртые балки старого трюма, пытаясь понять, где кончается кошмар и начинается реальность.       Память нахлынула обрывками, рваными, как края старой раны. Золотые глаза Лунного Змея, его леденящий отказ — в них не было злобы, только бесконечное, всезнающее спокойствие существа, для которого её война была не более чем муравьиной вознёй. Водопад образов: кровь, парящая в невесомости и застывающая алыми шарами; сталь, ломающаяся как стекло; крики, что захлёбывались в вакууме, и она сама — падающая сквозь слои реальности. А затем — чёрная, бездонная пустота, поглотившая сознание. Не сон, не забытьё. Пустота, в которой не было даже эха моего собственного сердца.       — О, смотри-и-и-те-е-е! — раздалось откуда-то сверху. Голос был таким знакомым, таким... живым. — Наша красная дева решила вернуться к на-а-ам, смертным!       Сара повернула голову и увидела Хариберта. Четырёхрукий парил у открытого люка, его радужные крылья, хоть и изодранные в клочья после схватки с Королевой улья, всё ещё переливались в скупых лучах солнца, пробивавшихся сквозь дощатую обшивку. Все четыре руки были в движении: одна нервно теребила край плаща, вторая сжимала флягу, третья поправляла сбившуюся перевязь с луком, а четвёртая беспомощно висела в воздухе, словно он не знал, куда её деть от волнения.       — Ты снова потеряла сознание, едва мы поднялись на борт, — голос Хариберта дрогнул, и привычная слащавость исчезла, сменившись неподдельной тревогой. — Уже несколько часов ты в беспамятстве. Я уже думал... — Он не договорил, но его усики-антенны, обычно такие весёлые и любопытные, сейчас были прижаты к голове, как у нашкодившего котёнка.       Он протянул руки, и Сара увидела их впервые по-настоящему: исцарапанные, в засохших ссадинах, пальцы в въевшихся пятнах от трав. Рядом на палубе валялось с десяток пустых пузырьков — корень горечавки, спорник, слеза феникса. Всё, что могло вытянуть яд или вернуть сознание. Всё, что не помогло.       — Я сделал всё, что мог, — сказал он, и его голос стал тише. — Но ты была не там, Сара. Ты была где-то очень далеко.       Он говорит о пустоте. О той самой, которую я только что пережила. Хариберт, сам того не зная, коснулся сути: она отсутствовала в собственном теле. Не потому, что спала, а потому, что часть её — та, что владела магией, что помнила язык заклинаний — ещё не вернулась из той бездны. А сейчас... сейчас я чувствую, как магия просачивается обратно в кровь, тягучая, холодная, чужая и одновременно до боли родная. Aster ira... Теперь я знаю, что это за язык.       Сара попыталась приподняться, и тело отозвалось протестующей болью в каждой мышце, будто её суставы набили битым стеклом. Хариберт мгновенно оказался рядом, его верхние руки мягко, но настойчиво придержали её за плечи. Пальцы его при этом слегка светились — слабое, почти незаметное свечение, от которого по телу Сары разлилось едва уловимое тепло. Он бессознательно вливает в меня крупицы своей целительской силы, даже не замечая этого.       — Тише-тише, — его голос снова приобрёл ту самую нежную, обволакивающую интонацию, с которой он обычно успокаивал перепуганных пациентов. — Лежи. Тебе нужно...       Он запнулся, заметив её взгляд, устремлённый на палубу, где мелькнула знакомая фигура.       Такер стоял у грот-мачты. Без своих неизменных очков. Впервые я вижу его без них. Глаза у него оказались обычные, серые, с красными прожилками от недосыпа, но сейчас в них плескалась такая смесь облегчения и досады, что это почти пугало. Он выглядел помятым: рубаха расстёгнута, ворот сбит на сторону, волосы торчат в разные стороны. На поясе, впрочем, висела небольшая шкатулка с едва заметными рунами — единственное, что он не снял даже в таком состоянии. Пальцы Такера то и дело касались крышки — нервное, почти рефлекторное движение.       — Добро пожаловать обратно, — буркнул он, но в голосе его не было обычной язвительности. Скорее усталая констатация факта. — С возвращением в мир живых.       Он махнул рукой в сторону мачт. Новые паруса, купленные перед отплытием, исчезли. Остались лишь обрывки такелажа, печально болтающиеся на ветру. Сара прищурилась — на одном из уцелевших фрагментов ещё тлели слабые искры магического огня. Кислотный ожог, но не обычный. Плетение Королевы задело магические волокна, которыми была пропитана ткань.       — Неделю дрейфовать будем, не меньше, — бросил Такер, растирая переносицу. — Если только кто не придумает что поумнее.       В наступившей тишине было слышно лишь, как вода глухо плещется о борт и где-то вдалеке кричат чайки. Хариберт беспомощно переглянулся с Такером. Сода, сидевший у борта и перебиравший струны лютни, издал особенно печальный аккорд. Инструмент отозвался с задержкой, глухо, нехотя, словно через толстый слой ваты. Музыкант морщился, пытаясь подстроить его, но пальцы скользили, не находя привычного лада.       — Если бы у нас был нормальный ткач... — начал было Хариберт, но осекся, заметив, как Сара смотрит на груду тряпья, которую они успели натаскать из трюма. В её глазах появилось то самое выражение — смесь сосредоточенности и отстранённости, которое он уже видел однажды, когда она впервые применила магию в их присутствии.       И тут Сара села. Резко, отбросив руки Хариберта, несмотря на протестующую боль в пояснице. Я не знаю, что делать, но я знаю, что могу что-то сделать. Это ощущение было сродни тому, как если бы она вдруг вспомнила, как дышать после долгого удушья. Лунный Змей говорил о знании «как выживать». Оказывается, его плата включала и это — тёмную, иную магию, что проснулась в ней сейчас. Не заклинание из книги, а инстинктивное, злое плетение, пьющее силы, чтобы придать форму материи.       — Соберите всё, что есть, — сказала она, и голос её, хриплый и сбитый, вдруг обрёл привычную стальную твёрдость. — Одеяла. Запасную одежду. Штормовки. Мешки из трюма. Старые паруса, если остались. Всё, что можно резать и сшивать.       Хариберт замер, его сложные фасеточные глаза расширились от удивления.       — Сара? Ты... ты в порядке? — осторожно спросил он, протягивая к ней руку, но не решаясь коснуться. — Может, тебе лучше полежать? Я могу...       — Я в порядке, — отрезала она, хотя лёгкая дрожь в пальцах говорила об обратном. — Делайте, что сказано.       Хариберт колебался ещё мгновение, но потом, встретив её взгляд, понял, что спорить бесполезно. Он кивнул и, взмахнув крыльями, взлетел к люку.       — Ты слышал, Сода? — крикнул он вниз. — Тащи всё, что есть. И поживее!       Работа закипела. Хариберт, к всеобщему удивлению, тут же спустился обратно, нагруженный целой охапкой разноцветного тряпья. Оказалось, у него был запас прочных тканей, несколько рулонов парусины и даже моток просмолённой верёвки.       — Я запасливый, — смущённо пояснил он, заметив недоумённый взгляд Такера, и, потрогав пальцами туго скрученную верёвку, добавил: — Никогда не знаешь, когда понадобится перевязочный материал или... ну, или палатка. — Он скинул поклажу на палубу и, понизив голос, продолжил: — В Лесу это не раз спасало. Однажды мы с одной группой...       — Потом расскажешь, — перебил Такер, но без обычной резкости. Он уже спускался в трюм, выкрикивая команды своим рабам-эльфам.       Сода, кряхтя, притащил из трюма старый брезент, пропахший рыбой и временем. Брезент был тяжёлым, промасленным, и музыкант, всё ещё слабый после ранения, тащил его волоком, оставляя на досках влажный след. Хариберт подскочил помочь, подхватив край обеими левыми руками.       — Держи, — сказал он, и Сода благодарно кивнул, вытирая пот со лба.       Такер, ворча себе под нос что-то о «ненормальных бабах с магическими заскоками», вытряхнул содержимое своих походных мешков. Среди груды потрёпанных штанов и рубах мелькнул небольшой амулет — кусок янтаря с заключённой внутри каплей ртути, слабо мерцающей в утреннем свете. Такер быстро сунул его обратно в карман, но Сара успела заметить. Ещё один артефакт, ещё одна тайна. Она чувствовала исходящую от него слабую, но устойчивую магию — стабилизирующее поле, возможно, защиту от ментальных атак. Неудивительно, что Такер выжил там, где другие сходили с ума.       — А это что? Оберег, чтобы не бояться? — спросила она, кивнув на его карман. Её голос был тих, но резал воздух. — Если эта вещь защищает разум, почему ты не использовал её, чтобы помочь Соде, когда Королева гипнотизировала его? Или ты так боялся за свою шкуру, что забыл?       Такер замер, его пальцы сжались на мешке. Он медленно выпрямился и посмотрел на Сару в упор. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на застарелую, привычную боль.       — Потому что эта дрянь защищает только меня, — процедил он. — И только до тех пор, пока я сам держу разум в узде. Хочешь проверить?       Он рванул шкатулку с пояса и бросил ей. Сара поймала — та оказалась неожиданно холодной, несмотря на то, что висела у его тела. Хариберт, встрепенувшись, подошёл ближе.       — Это ещё что? — спросил он, заметив движение. Его антенны, наконец-то распрямившиеся, чуть дрогнули в сторону Такера.       — Личное, — буркнул тот, затягивая мешок. — Оставь себе, если хочешь. Вдруг пригодится.       Сара повертела шкатулку в руках. Та хранила молчание.       — Не сейчас, — сказала она, пряча её в складках плаща. Всё это неважно. Важно то, что мы сейчас сделаем.       Всё тряпьё свалили в одну огромную кучу на палубе. Сара встала перед ней. На неё смотрели трое: встревоженный Хариберт, мрачный Такер и бледный, осунувшийся Сода. Двое рабов-эльфов, притихшие, стояли у мачты, не смея приблизиться.       Она закрыла глаза. В голове пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Ни единой мысли, ни единого образа. Только усталость и боль. И где-то на самом дне — холодный, вязкий источник силы, тот самый, что передал мне Лунный Змей в уплату за выживание.       Она потянулась к нему не разумом — телом. Пальцы сами собой сложились в жест, подсказанный не памятью, а инстинктом — древним, как сама магия. Губы шевельнулись, произнося слова на языке, которого она не учила, но каждое из которых отзывалось вибрацией в костях.       — Я шью одежду, — выдохнула она. — Сотворяю одеяние.       Мир вокруг неё дрогнул.       Хариберт, стоявший ближе всех, почувствовал, как воздух стал плотным, тягучим, как мёд. Его антенны затрепетали, улавливая всплеск магии, исходивший от хрупкой фигуры Сары. Это не та магия, что я видел у неё раньше — судорожная, вырывающаяся наружу с болью и кровью. Нет, сейчас это нечто иное — глубокое, как океан, тяжёлое, как толща воды. И оно случайно задело всех, кто стоял рядом.       Сода ощутил это первым. Струны его лютни, ещё минуту назад дремавшие, вдруг сами собой зазвучали — высоким, чистым тоном, совершенно чуждым. Он сжал пальцы на грифе, не в силах вымолвить ни слова, и вдруг поймал себя на том, что тихо напевает на языке, которого не знал. Слова рождались сами, без его воли, и от этого по спине пробежал холод. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на Сару и сделал полшага назад, инстинктивно отстраняясь.       А потом куча тряпья на палубе зашевелилась.       Лоскуты сами собой сплетались в жгуты, нити вплетались в ткань, края оплавлялись и срастались. Это было не шитьё, не плетение — это было рождение. Словно сама ткань вспоминала, какой она должна быть.       И на краткий миг, посреди этого вихря созидания, перед внутренним взором Сары промелькнуло чужое воспоминание — кто-то, облачённый в чёрное, стоял перед ней на коленях, разматывая свиток. Сквозь треск пергамента я услышала обрывок фразы: «Этими руками... каждую из семидесяти двух...». Видение схлынуло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь холодный осадок.       Хариберт ахнул и прижал все четыре руки к груди. Сода выронил лютню, и та с глухим стуком упала на палубу, но музыкант даже не заметил. Такер, видавший виды циник, присвистнул, отступил на шаг — и его рука машинально легла на пояс, туда, где больше не было шкатулки. Он ждал, что привычный амулет дрогнет, отзовётся на чужую магию, предупредит об опасности.       Шкатулка в кармане Сары молчала.       Такер нахмурился. Это неправильно. Артефакт срабатывал даже на слабые ментальные воздействия, а тут — такая мощь, а он даже не шелохнулся. Словно магия Сары была для него чем-то естественным. Или чем-то, чего он просто не замечал.       Не страх — холодный, практический интерес, — подумал Такер, глядя на неё. Значит, её магия либо настолько чуждая, что артефакт её не распознаёт, либо... настолько фундаментальная, что воспринимает как часть естества. И то, и другое сулило проблемы. Или возможности. Он убрал руку с пояса медленнее, чем обычно.       Спустя несколько секунд на палубе лежал грубоватый, но абсолютно функциональный парус. Некрасивый, да — швы топорщились, ткань кое-где была разного цвета, — но он был целым. Прочным. Готовым к работе. И, что важнее, он слабо светился изнутри — отголосок той самой магии, что его создала.       Сара открыла глаза и покачнулась. Мир на мгновение поплыл, и она почувствовала, как из носа потекла тонкая струйка крови, оставляя на губах знакомый металлический привкус. Глаза на мгновение заволокло золотым, в висках застучало, а желудок скрутил болезненный спазм — плата за выживание. Хариберт подхватил её в тот же миг, его нижние руки обвились вокруг её талии.       — Сара... — прошептал он, и в его сложных глазах стояли слёзы. — Это было... Это было прекрасно.       — Хватит, — отрезала она, высвобождаясь из его объятий, но движения её уже не были такими резкими. — Поднимайте. Ветер ждать не будет.       Она хотела отойти, но ноги подкосились, и Хариберту пришлось снова поддержать её. На этот раз она не сопротивлялась. Он чувствовал, как дрожит её тело — не от слабости, а от перенапряжения.       — Сядь, — сказал он мягко, увлекая её к свернутому канату, что служил импровизированной скамьёй. — Дай им закончить.       Она хотела возразить, но Хариберт уже повернулся к Такеру:       — Поднимайте! Живо!       Такер, на секунду замерев, вдруг разразился смехом. Коротким, хриплым, но искренним.       — Ну, выходит, ты полезна не только в рубке, красная! — крикнул он и тут же заорал на своих притихших рабов-эльфов: — Чего рты раззявили?! Поднимайте парус, бездельники! Живо!       Эльфы засуетились, натягивая тросы, закрепляя углы. Парус медленно пополз вверх, и когда он наконец расправился, наполнившись ветром, по палубе прошёл вздох облегчения.       Такер отошёл к штурвалу, но на мгновение задержался, бросив быстрый взгляд на Сару. В его глазах, помимо привычной жадности, мелькнуло что-то новое. Оценка. И осторожность. С такими, как она, не торгуются. С такими... договариваются. Пока они ещё дышат.       Он перевёл взгляд на Хариберта, который всё ещё стоял рядом с Сарой, готовый в любой момент подхватить её. Двое. И у каждого сила, о которой в порту ходят легенды. Он ещё не решил, хорошо это или плохо для его кошелька, но одно знал точно: от этой парочки лучше не отворачиваться.       — Курс на Сибрайт! — крикнул он, берясь за штурвал. — Полный вперёд!       Парус наполнился ветром, и Сара увидела, как солнечный свет, проходя сквозь разноцветные лоскуты, разбился на десятки мелких бликов, заплясавших по палубе. Безобразно. Но наше.       Она отвернулась к морю, пряча слабую, едва заметную улыбку. В груди всё ещё пульсировала усталость, но где-то глубоко, в том самом холодном источнике, что она открыла в себе, теперь теплилась искра. Маленькая, но живая.       Сода подобрал свою лютню и, помедлив, тихо тронул струны. На этот раз они зазвучали чище — магия Сары, прошедшая сквозь него, словно настроила инструмент заново. Он заиграл негромкую, грустную мелодию, и под этот тихий аккомпанемент корабль шёл к дому.              Когда зачарованный парус наполнился попутным ветром и «Морская Девственница» уверенно взяла курс на Сибрайт, Сара стояла у борта, глядя, как удаляется зловещий берег Острова Смерти. Её алые волосы трепал солёный ветер, бросая пряди на бледное, осунувшееся лицо. Ни облегчения, ни радости — только глухая, тянущая пустота в груди, та самая, что осталась после схватки с Королевой улья и долгих часов беспамятства.       Хариберт тихо подлетел и сел на перила рядом с ней. Его радужные крылья, изодранные в бою, бессильно свисали вдоль спины, и даже привычная грация движений куда-то исчезла. Он выглядел усталым — больше, чем позволяла его природа. Одна из нижних рук нервно теребила край плаща, вторая сжимала флягу с остатками целебного настоя, третья безвольно лежала на колене, а четвёртая… четвёртая замерла в воздухе, будто он хотел коснуться её плеча, но не решался.       — Я боялся за тебя, — тихо сказал он, глядя не на неё, а на воду. Его усики-антенны были прижаты к голове, как у нашкодившего котёнка. — Там, когда ты упала... Я не знал, что делать. Мои травы были бессильны. Я перебирал их снова и снова. Ничего не помогало. Я пытался заглянуть в твои глаза, но видел только пустоту. Словно тебя там уже не было.       Он замолчал, и в тишине стало слышно, как вода глухо плещется о борт, а где-то вдалеке кричат чайки. Его крылья чуть дрогнули, будто от холода, хотя вечер был тёплым.       — Я шептал заклинания стабилизации, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Те самые, что всегда работали. Но они... не отзывались. Я чувствовал себя так, будто пытаюсь удержать воду в решете. Бесполезно. Никчёмно.       Его пальцы, сжимавшие флягу, побелели. Он так и не поднял взгляда на Сару, словно боялся увидеть в её глазах подтверждение собственной слабости.       Сара молчала. Её рука, лежащая на шершавом дереве поручня, чуть заметно сжалась — так, что побелели костяшки. Она не смотрела на него, но каждое его слово врезалось в неё, как заноза. Внутри, там, где билось сердце, шевельнулось что-то тёплое, почти забытое. Она подавила это чувство, но не до конца.       Он пытался. Эта мысль была проста и отчего-то болезненна. Я была пустотой, а он всё равно пытался.       Хариберт, наученный долгими неделями общения с ней, уловил это молчание как разрешение продолжать. Он глубоко вздохнул, и его антенны чуть приподнялись.       — Знаешь, — продолжил он, осторожно перебирая пальцами край своего изодранного плаща, — я всегда думал, что моя доброта — это моя слабость. В Лесу Смерти, когда надо было выбирать между спасением и выгодой... я всегда выбирал первое. Гимель называл меня наивным. Такер — дураком. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И я почти поверил. Почти.       Он наконец поднял глаза. В его сложных, фасеточных глазах отражалось закатное небо, и от этого они казались ещё более чужими, нечеловеческими.       — Но сейчас, глядя, как ты очнулась и сделала это... этот парус... я понял. Моя доброта — это не слабость. Это то, что заставляет меня заботиться о вас. Лечить. Переживать. Это то, что делает меня... мной.       Он говорил тихо, но твёрдо, и в его голосе впервые за долгое время не было привычной певучей слащавости.       Сара медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах, всё ещё мутных после долгого беспамятства, мелькнуло что-то, похожее на понимание. Я вижу перед собой не просто союзника, не просто наёмника, с которым свела судьба. Я вижу существо, которое, несмотря на весь цинизм этого мира, сохранило в себе то, что я сама, возможно, потеряла навсегда.       — Твоя доброта, — произнесла она тихо, и её голос, хриплый после долгого молчания, прозвучал почти мягко, — возможно, единственное, что отличает нас от тех тварей, что остались на острове.       И от тех, кем мы можем стать, — добавила она про себя, вспомнив море крови из видения.       Она отвела взгляд, не в силах смотреть на его благодарность. Её пальцы на поручне разжались, и она убрала руку в карман плаща, будто пряча что-то, что не хотела показывать.       Хариберт просиял. Его крылья, несмотря на дыры, расправились сами собой, и он на мгновение показался ей прекрасным, фантастическим созданием из другого, светлого мира.       — Спасибо, Сара, — прошептал он.       Она не ответила. Только сжала губы и снова уставилась на горизонт, где уже угадывалась тёмная полоса сибрайтского побережья.