По ту сторону сделки

Эхо долго молчал, глядя, как дым от сигареты свивается в причудливые кольца. В его глазах отражался серый туман, но мысли его были уже за тысячи километров от этой уютной кухни. — Знаешь, Зеро, я не помню колыбельных. Я помню звук шагов берцев по паркету...  Начал Эхо, и его голос звучал глухо, непривычно серьёзно. — Мой отец был полковником «старой закалки». У нас дома тишина была не признаком мира, а признаком дисциплины. Если я ронял вилку за ужином — получал наряд вне очереди по уборке дома. Вместо «привет, папа» — смирно и доклад по форме. Он не был злым человеком, нет... Он просто не знал, как любить что-то, кроме Устава. Из тех, у кого вместо сердца — устав, а вместо мозгов — тактическая карта. Он растил из меня идеальный инструмент, и в восемнадцать лет этот инструмент отправили на заточку — в армию. Он просто отвёл меня в военкомат, пожал руку и сказал: «Не опозорь». Так я стал солдатом. К двадцати годам я успел повидать столько дерьма, сколько нормальный человек за всю жизнь не увидит. Я разучился улыбаться. Стал нелюдимым, злым псом, Цербером, который общался только по делу. Сослуживцы меня побаивались, а младшие из моего отряда... ну, они были единственными, с кем я мог перекинуться парой слов. Они знали: я могу быть строгим командиром, но за своих глотку перегрызу. Эхо затянулся, прикрыв глаза. — К двадцати одному году я стал тенью своего отца. Сухой, злой, эффективный. Я видел смерть столько раз, что она стала для меня просто статистикой. А потом... потом я попал в госпиталь. Очередная заварушка. Меня зацепило осколками, и я очутился в госпитале нашего гарнизона. Дело привычное, скучное. Лежишь, пялишься в потолок, ждёшь, пока затянется мясо, чтобы снова идти убивать. Но в тот раз всё пошло не по уставу. В госпитале появилась она. Её звали Ума... Зеро слушал, затаив дыхание. Имя «Ума» прозвучало из уст Эхо так мягко, словно он коснулся чего-то хрупкого. Голос его потеплел, стал тише. — Её звали Ума. Моя девочка...  Голос на мгновение дрогнул, но Эхо лишь слабо усмехнулся сквозь подступающие слёзы. — Маленькая такая, худенькая... В застиранном халате. Но, сука, до безумия жизнерадостная. Вокруг война, грязь, оторванные конечности, а она ходит и улыбается так, будто в мире вообще нет зла... Сквозь слабые слезы, с усмешкой, дрожащим голосом сказал Эхо.   — Ты не представляешь, какой она была. Я, весь в шрамах, пропахший порохом и злостью — и она, светлая, как утреннее солнце. Знаешь, она была похожа на белого котёнка, который по ошибке забрел на бойню. Волосы цвета первого снега, чуть ниже плеч, вечно выбивались из-под чепчика, как пушистый ореол. — Она была круглой сиротой с пяти лет — родители разбились в автокатастрофе. Но её вырастила бабушка. Чудесная старушка, которая вложила в девочку столько любви, что Уме хватало её на весь наш угрюмый гарнизон. Она была солнечной. Невыносимо яркой для такого мрачного типа, как я. И знаешь, что самое смешное? В этой дыре, полной волков, её никто всерьёз не обижал. Все знали: если рядом с Умой какой-то мутный тип, я тут же оказываюсь рядом. Не говоря ни слова, просто брал её за руку и уводил подальше. Она была как единственный лучик света в казарме. Эхо снова затянулся сигаретой. — Сначала она меня бесила. Невероятно бесила. Я привык к приказам, а она... она приходила и спрашивала, какой мой любимый цвет или верю ли я в судьбу. Я на неё рычал, посылал к черту на кулички, а она... она просто ставила мне капельницы и тихонько напевала какие-то глупые песенки. И знаешь, что странно? Где бы я ни находился на территории базы, она всегда волшебным образом оказывалась рядом. То бинты принесёт, то яблоко на тумбочке оставит... Со временем я поймал себя на мысли, что жду её дежурств. Она была единственной, с кем я говорил не о патронах и диспозициях.  Лицо Эхо снова потемнело, а в голосе прорезались опасные, ледяные нотки. — А потом она исчезла. Несколько дней её не было. Она не приходила на смены, а когда я видел её мельком, она буквально вжималась в стены и убегала. Я не понимал, что происходит, пока не узнал правду... Эхо резко замолчал. Его кулак сжался так сильно, что костяшки побелели и затрещали. — Мой старлей, гнида редкая, Константин Васильев. Мразь, которая обожала издеваться над молодыми. Меня он ненавидел, потому что я не гнулся перед ним, был слишком независимым, слишком «правильным». Он прекрасно понимал, что не сможет сломать меня физически — я бы его просто сожрал прямо там. И когда этот выродок заметил, что Ума ко мне тянется, он решил отыграться на ней. Он начал донимать её — сначала по мелочи, а потом перешёл к угрозам. Этот ублюдок нащупал мой единственный оголённый нерв... Эхо шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Он прижал её в коридоре и пригрозил: если ещё раз увидит рядом со мной, то устроит мне «весёлую жизнь». Не побои, нет... Он обещал подставить меня под трибунал, отправить в дисциплинарную часть, стереть в порошок мою карьеру и всё моё будущее. Ума, наивная моя малышка, испугалась за меня больше, чем за себя. Она искренне верила, что спасёт меня, если просто перестанет со мной общаться. Этот сукин сын думал, что раз она сирота, то и защитить её некому... Огонёк сигареты Эхо вспыхнул ярче, отражаясь в его потемневших глазах. — Я почуял неладное и пошёл её искать. Нашёл за хозблоком, когда этот выродок снова её донимал. Васильев вжал её в бетонную стену, хватал за руки, а она плакала и отчаянно пыталась вырваться. В тот момент у меня в башке будто предохранители выбило. Я не помню, как преодолел разделявшее нас расстояние. Помню только глухой хруст его челюсти под моим кулаком и чужую тёплую кровь на своих пальцах. Я не стал ничего говорить. Просто молча вбивал его лицо в бетон. Я забивал его насмерть, Зеро. Мне было абсолютно плевать на трибунал, на устав, на отца. Я просто хотел стереть эту мразь в порошок. Эхо перевёл тяжёлый взгляд на Зеро. — Меня остановила только она. Ума повисла у меня на плечах, а когда я её стряхнул — упала на колени. Она плакала навзрыд, хватала меня за окровавленные руки и умоляла остановиться. Только тогда я пришёл в себя. Посмотрел на свои ладони, на неё... и понял, как сильно мне дорога эта испуганная девочка. Но я также понимал: если я просто уйду, её загнобят, стоит мне отлучиться на задание. И я решил проблему по-своему... Как умею.  Эхо глубоко затянулся, на секунду прикрыв глаза, а затем медленно выпустил плотную струю дыма. — В тот же вечер я притащил избитую, едва живую тушу Васильева в общую казарму. Бросил это кровавое месиво прямо посреди прохода на глазах у всей роты. Вокруг тишина встала гробовая, все на меня смотрели как на сумасшедшего, который только что подписал себе смертный приговор. А я стоял, весь в его крови, и хладнокровно вещал на всю казарму: «Если хоть одна тварь ещё раз косо посмотрит на Уму или сделает ей больно... вы либо закончите как этот кусок мяса, либо будете завидовать мёртвым. Я лично каждого из вас на ремни порежу». Эхо грустно, но гордо усмехнулся. — И знаешь, после этого дышать стало гораздо легче. Её девчонки из медицинского корпуса начали завидовать нам белой завистью — шептались, что тот самый нелюдимый Цербер, по которому сохла половина части, выбрал именно её. А мои парни — те немногие, кто знал, что под шкурой цепного пса скрывается нормальный человек, — приняли Уму как родную. Она стала для нашего отряда чем-то вроде общего талисмана, божьим одуванчиком среди пороховой гари. Мы были по-настоящему счастливы в этом адском месте. В части все знали: если я в госпитале с очередным ранением, Ума не отходила от моей койки ни на шаг. Она плакала над каждой моей царапиной, будто меня привезли при смерти. А я... я сажал её к себе на колени, крепко прижимал к груди и глупо шутил, пытаясь успокоить: «Это просто пустяк, котёнок. До свадьбы заживёт». Эхо на мгновение замолчал, и его лицо разгладилось, на секунду став лицом того самого молодого парня, которым он был когда-то — до того, как мир вокруг него выцвел. — Она не верила моим оправданиям. В её глазах всегда стоял страх за меня, который я не мог вытравить никакими словами. У нас было своё место — старое дерево у самого дальнего забора части. Там мы прятались от всех. Я мог часами лежать, положив голову ей на колени, слушать, как она тихонько мурлычет что-то под нос, и просто смотреть в небо. В те моменты я наконец-то забывал, что я — солдат. Я чувствовал себя просто человеком. Она была моим единственным якорем в мире, который медленно, но верно тонул в крови. Эхо тяжело вздохнул, и тишина на кухне стала почти осязаемой. — Я любил её до безумия, Зеро. Оберегал, как самое хрупкое сокровище, которое когда-либо держал в руках. Я был идиотом. Думал, что если стану достаточно сильным и достаточно жестоким к врагам, то ни одна пуля, ни одна тварь не посмеет приблизиться к нашему счастью. Я всерьёз верил, что смогу выиграть войну у самой судьбы. Эхо сделал паузу. Он снова посмотрел на Зеро, и в его глазах теперь читалась такая глубина застарелой боли, что парню стало не по себе. — Целый год мы прожили в этой гарнизонной «семье». А когда мне исполнилось двадцать два, мы решили: хватит. Собрали вещи и уехали в город. Хотели нормальной, человеческой жизни — подальше от приказов, вечных дежурств и смертей. Сняли квартиру, я нашёл работу. Тогда же я познакомился с её бабушкой... Эхо на мгновение прикрыл глаза, вспоминая. — Знаешь, она стала мне роднее, чем собственный отец. Эта чудесная старушка называла меня внуком. Мы с ней могли подолгу говорить на кухне обо всём на свете, пока Ума была на смене в городской больнице. Я помогал ей чем мог: чинил краны, возил на рынок, защищал от наглых соседей... Это было по-настоящему золотое время. Мы были так близки к тому, чтобы стать настоящей, крепкой семьёй. Мы уже вовсю планировали свадьбу, когда на мой двадцать третий день рождения Ума сделала мне самый главный подарок в жизни... Она была беременна. Эхо на секунду запнулся, его рука, державшая сигарету, заметно дрогнула. — Я был безумно рад. Мы спорили из-за имён до хрипоты: она хотела сына, а я... а мне было всё равно, я просто хотел, чтобы они оба были здоровы и жили долго. Я уже видел наше будущее — тихий дом, детский смех, спокойная старость... Голос Эхо стал тише, приобретая зловещую окраску. — А потом наступил тот проклятый год. Тот самый «Начало конца». Небо будто раскололось, начали появляться эти чёртовы Зоны. Повсюду паника, беспорядки, мародёры. Ума была уже на шестом месяце, когда мне позвонили из штаба. Это были старые связи, мои парни, те самые «младшие» из отряда... Они умоляли меня выйти на одно последнее задание. Нужно было сопроводить огромную колонну беженцев через пригороды — я знал те районы как свои пять пальцев. Эхо стиснул зубы так, что на щеках заиграли желваки. — Я не хотел идти. Нутром чуял — нельзя оставлять её одну в такое время. Я сомневался, метался... Но Ума... Моя светлая девочка, она просто взяла меня за руки, заглянула в глаза своим добрым, полным веры взглядом и сказала: «Иди. Там люди, им страшно. Ты поможешь им и сразу вернёшься к нам. Всё будет хорошо...»  Голос Эхо дрогнул и внезапно стал холодным, как арктический лед. Он закрыл лицо ладонью, и Зеро увидел, как между его пальцев медленно скатываются тяжелые, пугающе темные капли — почти кровавые слезы. — Я поверил ей. Я ушёл на три дня... А когда вернулся, мой мир уже лежал в руинах. Одна из первых по-настоящему мощных «Зон Покрытия» накрыла именно наш район. Я бежал по горячему пеплу, Зеро, не чувствуя ног. Больницу превратили в филиал ада на земле. Эхо на мгновение зажмурился, словно сцена всё ещё стояла перед его глазами. — Когда я ворвался в палату, я едва узнал её. Моя маленькая Ума... Она была вся искалечена, монстры почти разорвали её. Но как только её затуманенный взгляд упал на меня, на этом измученном, бледном лице снова просияла та самая нежная улыбка. Точно такая же, как в нашу первую встречу в гарнизоне. Я бросился к койке, спотыкаясь о обломки, упал на колени и сжал её слабую руку. Я рыдал, как брошенный ребенок, а она... она из последних сил гладила меня по голове и шептала, что всё будет хорошо. А потом... Она сказала, что очень счастлива, потому что успела меня дождаться. И умерла прямо у меня на руках. Эхо замолчал, и на кухне стало так тихо, что казалось, само время остановилось. — Она умерла там, в той душной палате. Вместе с нашим нерождённым сыном. В один миг я потерял всё: любимую, ребенка, будущее... До этого я думал, что я — идеальное оружие, что я могу всё. Но в тот момент я понял, что я беспомощен, как младенец. Я не смог защитить единственное, что имело смысл. Эхо посмотрел на свои руки — широкие, покрытые мозолями и шрамами ладони, которые когда-то держали «белого котенка», а теперь были пусты. — В тот момент во мне что-то лопнуло. Окончательно. Я превратился в дикого зверя: кидался на врачей, на солдат — на любого, кто пытался подойти к её телу. Только мои ребята, младшие из отряда, смогли силой оттащить меня и привести в чувство. После похорон моей Умочки я вернулся на фронт. Но не ради долга и не ради защиты людей. Я вернулся ради мести этим тварям, что сожрали мою жизнь. И ради того, чтобы поскорее сдохнуть самому. Эхо горько усмехнулся, глядя в пустоту. — Мой отец... Я впервые видел, как этот старый солдат плачет. Ума успела его отогреть, она научила этого сухаря улыбаться, и видеть меня таким для него было невыносимо. Он умолял меня вернуться домой, бросить оружие. Бабушка Умы, эта святая женщина, обнимала меня и твердила, что Ума не хотела бы видеть меня гниющим там... Но я уже не слышал их. Внутри меня всё выгорело дотла. Осталось только оно — всепоглощающее Уныние. Я лез в самые жуткие Зоны, шел в лобовую на самых страшных монстров в надежде, что этот-то уж точно станет последним. Но эта сука с косой просто проходила мимо, будто я был ей неинтересен. Он перевел на Зеро пустой, выжженный взгляд. Из его глаз продолжали течь темные следы. — А потом... Ты знаешь. Когда я окончательно превратился в живой труп, мы отправились в ту чертову Зону. Мне тогда уже двадцать четыре стукнуло. Эта Зона была похожа на бесконечное гнилое болото, где воздух стоял колом. Мы продвигались к ядру на лодке, отбиваясь от водяных тварей. А потом стая напала снизу. Лодка перевернулась в одно мгновение. Что стало с моими парнями — ты слышал. А я... я пошел ко дну. И там, в этой вязкой, холодной тишине, я встретил Морро. Эхо сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в пепельнице. — Он предложил мне сделку. Скорее всего, сказал то же самое, что и тебе. С той лишь разницей, что раз я так отчаянно не могу умереть, он даст мне силу, чтобы я мог хотя бы... существовать. И я согласился. Потому что существовать — это всё, на что я был тогда способен.  Эхо горько усмехнулся и посмотрел прямо в глаза Зеро. — Когда я выбрался из-под воды, это проклятое болото превратилось в сущий ад. Я разрывал, сжигал, вмораживал в лёд каждую водяную тварь, которую только мог найти. Сила бурлила во мне, требуя выхода, требуя крови. Кое-как собрав тех ребят из отряда, кто уцелел при крушении, я заставил их остаться в безопасном месте, а сам в одиночку отправился к боссу Зоны. В глазах Эхо впервые за этот тяжёлый разговор вновь загорелся тот самый знакомый, дикий огонь жизни. — Там, на небольшом островке посреди трясины, меня ждало огромное четырёхлапое чудовище грязно-болотного цвета. Его торс и уродливая голова смутно походили на человеческие, но рук на теле не было вовсе, а передвигался он на жутких конечностях с четырёхпалыми ладонями. И вдобавок вместо языка из его пасти извивались три толстых, мерзких щупальца. Тварь наверняка думала, что к ней на обед сам пришёл глупый человечек. Но новый я думал совсем по-другому... Эхо хищно оскалился, упиваясь воспоминанием. — Я заставил эту падаль страдать так, как она никогда в своей жизни не страдала. Огромными ледяными шипами я намертво пригвоздил его лапы и хвост к тому самому клочку земли, где он привык поджидать своих жертв. Ему оставалось лишь истошно, захлёбываясь реветь, пытаясь призвать своих прихвостней-водяных. Он ведь не знал, что их больше не осталось на всём этом грязном болоте — я вырезал их всех до единого. Когда до монстра дошло, что помощи не будет, он в отчаянии попытался достать меня своими щупальцами. Но он явно не ожидал, что за каждую такую попытку я буду медленно, кусок за куском, отрубать эти отростки своим заклинанием «Ветряной резак». Я шинковал их, пока от них не остались жалкие, брызжущие чёрной жижей обрубки. А под конец я просто прожарил эту тушу молниями насквозь. Он так и сдох, прикованный к земле. Эхо на секунду замолчал, его плечи немного расслабились. — Но магия забирает слишком много сил, особенно когда используешь её впервые. Я, прямо как ты вчера, почувствовал дикое, смертельное истощение. Просто держался на одном упрямстве и адреналине, пока сердце не начало сбоить. Мои ребята, почуяв неладное, всё-таки приплыли ко мне на островок. Увидев их лица, я понял, что всё кончено, расслабился и тут же рухнул без чувств. Дальше парни действовали по инструкции: вытащили мою отключившуюся тушку за пределы Зоны Покрытия, запустили внутрь собирателей, чтобы те выгребли все ценные ресурсы, а потом вернулись и уничтожили ядро. Так я и выжил. И так я стал тем, кто стоит перед тобой.