Хор лягушек

Когда Джордж Расселл был еще совсем маленьким, он уже не брался судить о своем будущем простыми наивными надеждами, у него никогда не было такой привелегии, как чистая кровь, включенность в волшебный мир с самого рождения, даже финансовые возможности его семьи оставляли желать лучшего. Ну, они никогда не были за чертой бедности, на фоне других семей в пригороде Джордж даже считал себя вполне обеспеченным, но также он отчетливо помнит, как переменились лица его родителей, когда господин Торгер Вольфф, присланный за ним из Хогвартса, озвучил им смету на все расходы на его обучение. Тогда господин Вольфф снисходительно улыбнулся и кивнул, кинув фразу, которая так отчетливо отпечаталась в памяти Джорджа на долгие годы. «Я понимаю. Школа возьмет расходы на себя, в конце концов, грязнокровке, как он, и так будет трудно. Не стоит усугублять положение заранее». Как позже Джордж узнал, он и правда грязнокровка. Просто, по праву рождения. Потому что его родители не имели в себе проявлений магии, а в стенах школы, в которую его привезли на обучение, их и вовсе называли новым словом — магглы. Кто-то с безразличием, кто-то с пренебрежением, не столь важно, главное — Джордж довольно быстро и отчетливо понял свое положение. Он чужой для детей, которые выросли в семьях волшебников, мир которых был пропитан магией с самого детства, пока он чуть не поседел от ужаса, когда в возрасте восьми лет во время довольно невинной детской истерики поднял все предметы в комнате одной силой мысли и посчитал себя психом. А потом, в десять, пробил колесо отцовской машины взмахом руки, потому что не хотел ехать на занятия по плаванью. Отец тогда ничего не понял, скинул все на старую шину, а Джордж впервые узнал, что называют загадочным словом «гипервентиляция». Еще Джордж помнит, как скривилось лицо господина, теперь уже профессора, Вольффа, когда шляпа определила его в Слизерин. Оказалось, что он там декан, и теперь Джорджу предстояло провести семь долгих насыщенных лет под управлением этого чудесного человека с очень выразительной мимикой. Конкретно последнюю фразу он услышал от довольно тихого мальчика из Азии, которого Джордж встретил на распределении, Алекса Албона. Изначально тот показался ему довольно странным и замкнутым, но в его глазах читалось что-то определенно бесноватое, так что Джордж решил дать ему шанс. И, судя по колкости, не зря. Алекс остался с ним до самого выпуска, а потом, когда появилась возможность выбирать, провел рядом с ним всю жизнь. Позже он узнал, что значит быть на Слизерене. Это факультет амбициозных, хитрых и зачастую не самых нравственных людей. Это многое объяснило в поведении профессора Вольффа, но так же заставило Джорджа задуматься и о своих собственных качествах. К тому же, как оказалось, быть на Слизерене еще значит быть окруженным чистокровными магами, которые чуть меньше фильтровали свою грубость в его сторону, чем ученики других факультетов. Пару лет он считал, что все это свойственно всем чистокровным и даже почти смирился, а потом, на третьем курсе, к нему пристал Ландо Норрис: уроженец одной очень влиятельной в Британии семьи волшебников, что гордилась своим очень древним и очень чистым родом. Ландо совсем не влиятельно умолял его научить его держаться на метле, потому что сам, по какой-то причине, до ужаса этого боялся. Джордж даже согласился, потому что действительно отлично летал, а иметь в должниках такого человека, вероятно, довольно неплохо. А потом, когда Норрис на его глазах утирал слезы и просил никому не рассказывать про его позор, Джордж понял, что, наверное, нашел друга. Как оказалось, шляпа не врет, потому что у Джорджа со временем появилось даже излишне много амбиций. Ему мало было просто быть достаточно хорошим учеником, чтобы его лишний раз не дергали еще и за интеллектуальные недостатки, он хотел быть самым лучшим. В нем быстро обнаружилось множество талантов, правда, по словам того же Алекса, в основном отталкивающих, и он без лишней скромности считал, что его заслуги куда выше концепции сухих оценок по предметам. Быть просто лучшим на курсе — неплохое достижение, но ему хотелось иметь настоящее влияние. Он получал какое-то странное садистское удовольствие, когда осознавал свое превосходство даже над самыми родовитыми волшебниками, ему недостаточно было просто признания себя равным, ему хотелось, чтобы они смотрели и осознавали, что теперь он выше них. Джордж огрызался, доказывал свои слова не только простыми аргументами, но и действиями, но не мог отмыться от ощущения грязи на себе после каждого взгляда. Он не ненавидел чистокровных волшебников просто за факт их происхождения и отношения, он ненавидел себя за то, что не смог заработать достаточно влияния. Переломным моментом, наверное, стал один из дней на последнем курсе, когда Джордж, измотанный после бессонной ночи, нехотя ел свой завтрак, который насильно запихивал в него Алекс с усердством любящей тайской мамочки, что довольно странно, ведь тайская мамочка Албона отъехала в тюрьму слишком давно, чтобы он мог перенять ее привычки. Наверное, природное. — Что за…черт? — двое суток без сна даже тусклый свет свечей делают невыносимым, поэтому Джордж прищурился, но автоматический открыл рот для очередной порции омлета с вилки Алекса. — Ты про что? — он обернулся и взглянул на то, что так внезапно забеспокоило Расселла, — Ландо? Пуффендуец, как водилось уже последние года четыре, сидел за столом Когтеврана рядом с Оскаром, подогнув под себя ногу, Пиастри ненавязчиво придерживал его за талию, пока Ландо, активно жестикулируя, пересказывал какую-то историю. И ладно Оскар, который всегда смотрел на него исключительно влюбленно, весь стол, полный заучек и интровертов, буквально заглядывал ему в рот. — Ага. Почему я умираю от подготовки к ЖАБА, работы старосты всей этой чертовой школы, меня добивает управление кружком по астрономии, репетиторство и… — И попытки стелиться под Вольффа, я помню, — услужливо подсказал Алекс, пихая Джорджу в рот очередную порцию завтрака. — Я не стелюсь под него! Это…стратегическая поддежка хороших отношений с деканом! Он влиятельный человек! — даже ярость не была способна оторвать Джорджа от поверхности обеденного стола, но он очень угрожающе нахмурился и слабо пнул Албона в ногу. — Это, дорогой мой, твоя нереализованная потребность найти отцовскую фигуру в человеке, который, в отличие от твоей настоящей отцовской фигурой, не называет твой несомненно высокий уровень владения палочкой глупыми фокусами. Жуй лучше, а то подавишься, — Алекс утер его губы салфеткой, — Будешь пунш? — Пошел ты, — на этот раз пуффендуец увернулся от пинка, потому что потянулся за графином, и Джордж сдулся, — В любом случае, я не про это… Почему Ландо не занимается и частью всего этого, но его настолько все обожают? — А, это, — он поставил перед Расселлом стакан пунша и мягко поправил его лезущую в глаза светлую челку, — Подача себя. Он обаятельный и стильный, людей цепляет его харизма. Ты же сам с ним дружишь уже много лет, к чему вопрос? — Да, я знаю, но… — он повернул голову вбок, чтобы снова видеть лицо Алекса, — Немного разочарован в себе. Я лучший выпускник этого года, а на меня все равно смотрят, как на грязь. — Ну, никто не любит заносчивых заучек, — в ответ на нахмуренное лицо Джорджа пуффендец пожал плечами и улыбнулся, — Кроме меня, естестенно. Ты…слишком старешься. Люди видят это и не понимают. Если хочешь, чтобы тебе заглядывали в рот — стань тем, кого они хотят видеть. Красивее их, богаче их, успешнее, но не так, чтобы они видели, что ты тыкаешь им этим в лицо. Более…ненавязчиво. — …Когда ты успел стать таким умным, Александр? — тот в ответ снисходительно улыбнулся. — Пока ты зубрил и всех ненавидел, естественно. — О, Мерлин, нужно было просто быть красивым. Возможно, я бы был счастливее, — усталый выдох сорвался с губ, и британец не особого аппетита отпил немного пунша, что ощутился на языке довольно бесцветно на фоне усталости. — Ты красивый, — Джордж невпечатленно взглянул на него из-под, как он знал, довольно сальной челки, — …Ну, в большинстве случаев. — Услужил так услужил, — устало выдохнул британец, утыкаясь лицом в сложенные на столе руки. О, Мерлин, он такой…устал, — Ладно, может, стоит сменить подход. Я сдам все экзамены на высший балл, а потом приду работать в Министерство обновленной версией Джорджа Уильяма Расселла, — он слишком устал, чтобы произнести эту речь так торжественно, как она того заслуживала, но Алекс все равно поддерживающе похлопал его по плечу. — Вот и хорошо. А пока…пошли все-таки помоем тебе голову, — Джордж глубоко вздохнул, игнорируя настойчивое желание расплакаться от досады, но не воспротивился, потому что пах он уже не просто плохо, а прямо-таки недостойно. Не сложно догадаться, что у Джорджа не то чтобы много родовитых друзей, да и друзей в целом, если быть совсем уж честным. За годы его круг общения ограничивался парой друзей и людьми, с которыми он общался через Ландо. Хотя, определение «человек» в отношении Макса Ферстаппена было весьма спорно. Был ещё Леклер, но половина его речи состояла из французского, а вторая из благородного, поэтому тоже не вариант. В итоге, остался только Ландо. Обнаружить его где-то без Оскара — сложная задача, но Джордж не хотел втягивать ещё кого-то в свой личностный рост. Ландо, конечно, все равно все растрезвонит Пиастри этим же вечером, но вдруг повезет и он просто забудет. К счастью, Ландо даже не пришлось объяснять детали, откуда в Джордже, до этого предпочитающего практичные простые вещи, в особенности сделаные вручную его любимой бабулей, внезапно проявился такой интерес к моде. Зато он все же не забыл сообщить о своем новом увлекательном опыте стилиста Оскару. Это все же оказалось очень кстати, потому что, в отличие от своего болтливого парня, Пиастри не питал абсолютно никакого интереса к сплетням и так же не приставал к Джорджу с расспросами за все время их «уроков». Они были действительно отличной и очень сбалансированной парой, ибо, что еще приятнее, зачастую Оскар вовремя осаждал Ландо, когда тот был на грани того, чтобы сделать из Расселла цветастое посмешище или лез не в свое дело. Ландо с особой страстью часами объяснял Джорджу разницу в материалах, уйму нюансов о составах тканей и каждую мелочь, вплоть до уместной длины брюк и цвете рубашек для официальных приемов. О, Джордж мечтал хотя бы раз в жизни быть достоным такого приема и только с большим пылом загорелся уверенностью в том, что он этого добьется. О, он будет их устраивать. Мода оказалась куда занятнее даже несмотря на предвзятость Джорджа, хотя, может дело в том, насколько искренне Ландо ее любил. Вероятно, будь он чуть менее благородного происхождения, он бы мог связать с ней всю свою жизнь. По его словам, одежда — это не просто цветная тряпка разного качества и происхождения, это маленькая история, способная рассказать о человеке больше, если кто-то пожелает это увидеть. Когда Оскар с усмешкой спросил, много ли Ландо может сказать о нем по его одежде, Норрис невозмутимо обернулся, со знанием дела оглядел довольно аскетичный и скромный образ когтевранца и вынес вердикт: ясно, что Оскара одевает его мама, что он безразличен ко внешнему виду, но ценит опрятность и безликость в толпе. А еще, что Ландо никогда не влезал в его гардероб, потому что он красноречивее слов, которых Оскар и без того говорит мало. Пиастри, как обычно, влюбленно улыбнулся ему в ответ, а британец продолжил лекцию о том, какие броши уместнее с какими тканями. --- Конец учебы ощущался действительно как начало чего-то нового, чего-то более великого. Он сдал ЖАБА лучше всех на курсе, у него был самый высокий результат за долгие годы и, пусть британец не получил долгожданного уважения со стороны сокурсников, он был более чем удовлетворен. Он их сделал. И, что важнее, больше никогда не увидит. Теперь Джорджу больше не придется терпеть осточертевшие правила школы, грубость от родовитых ублюдков и приступы тошноты после каждого прихода в библиотеку, посещение которой редко ограничивалось парой часов. Больше никаких оскорблений, никакого снисхождения, никаких кружков и никакого господина Вольффа, который даже на выпуск не удостоил Джорджа хотя бы одного доброго слова. Консервативный закостенелый мерзавец. Сложно объяснить, насколько глубокого уровня удовлетворения Джордж достиг, когда стоя на перроне в ожидании поезда в Лондон, наконец-то смог себе позволить полноценно отреагировать на очередную спичку со стороны Ферстаппена, брошенную в свою сторону. Его перестали сковывать рамки приличий, статусов и неизбежное существование в одном общежитии. Они тогда ругались громко, со всей страстью, со всем вкусом. Шарль и Алекс, будучи приятными и воспитанными товарищами, не вмешивались и только сделали ставки на победителя. Как оказалось, Алекс ставил не на Джорджа. Неприятно. И выиграл. Неприятно вдвойне. В любом случае, Расселл больше никогда не планировал пересекаться с Максом, их пути расходились и этот небольшой позор будет надежно похоронен и забыт в прошлом. В этом туманном дождливом дне на перроне. Трудно описать, какую гамму эмоций Джордж испытал, когда в свой первый же рабочий день в Министерстве вышел из камина и тут же встретил Ферстаппена в новенькой форме Аврората. Ландо, гадкий ублюдок, не соизволил заранее сообщить, что Макс все последние годы готовился к поступлению на службу, и теперь их ждали долгие и плодотворные годы совместной работы в одной организации. По-тря-са-ю-ще. --- Когда Джордж впервые увидел в зеркало свой новый вышколенный образ, он себя не узнал. За долгие месяцы изнуряющих тренировок и диет он привел свое тело в безупречное состояние, в комплекцию эталонной мужской фигуры, на которой отлично сидит все. Особенно то, что Джордж, благодаря Ландо, научился себе выбирать. Он даже приноровился укладывать волосы так, что его челка перестала нелепо сползать на лоб и нещадно урезать его лицо. Его ноги красили длинные свободные брюки, идеально сшитые на заказ по его параметрам. Джордж впервые в жизни тогда сдавал мерки в настоящее ателье, а не для своей бабушки. Он даже не думал, что для одежды нужны измерения с запястий и щиколоток. Ладно, может быть, глядя сейчас на себя в зеркало, он мог понять богачей и определенно хотел зарплату повыше, которая обеспечит все его капризы. Потому что впервые в своей жизни он казался себе по-настоящему красивым. Его торс укрошала безупречная белоснежная рубашка с прямым высоким воротом, хрустящая от новизны, строгий приталенный жилет и утонченные запонки ручной работы. Он потратил на эти вещи большую часть своих скудных накоплений, но был уверен, что сможет окупить их своей репутацией. Единственный минус: Алекс смотрел на него как-то странно. Его в целом всегда было сложно читать, в школе он научился считывать чужие реакции и эмоции на каком-то заоблачном уровне и ровно так же хорошо научился скрывать свои собственные даже от Джорджа, когда не хотел делиться мыслями. Ну, точнее, Джордж знал, что что-то не так, но никогда не мог понять причину. — Что? — осторожно поинтересовался британец, однако приосанился и развернулся, дабы превстать во всей красе, — Выглядишь так, будто моя унылая версия импонировала тебе гораздо больше. — Почему? Мне нравится, — Алекс улыбнулся уголками губ, его лицо снова стало обычным и радушным. Если бы Джордж знал его чуть хуже, то даже бы поверил, что минутное сомнение ему показалось, — Ты прямо сам на себя не похож. — Знаешь, тебе пора бы научиться делать комплименты получше, — сухо фыркнул Расселл, проходя мимо высокой фигуры Алекса в их тесную, заставленную кухню. Квартира досталась ему от Министерства и, на скромный взгляд Джорджа, едва ли вмещала хотя бы его амбиции, не то, что все их вещи. — Очень красиво, Джордж, — усмехнулся таец, поудобнее устраивая узкие бедра на краю камода, — Настоящий аристократ. О, это звучало очень правильно и приятно, в самый раз. Главная задача теперь состояла в том, чтобы быть, а не казаться. Он больше не будет забитым грязнокровкой Джорджи, которого можно было дразнить за бабушкины шерстяные свитеры и хилое телосложение, он больше никогда не будет собирать снисходительные взгляды однокурсников, как когда на каникулы все уезжали по домам, а он оставался в Хогвартсе наедине с учебниками и тихой компанией Алекса, потому что родители давно отказались от своего слишком сложного сына-аутсайдера, а бабушка в последние годы чувствовала себя слишком плохо, чтобы иметь возможность принимать гостей. К тому же, нынешний Министр магии, Льюис Хэмилтон, тоже был грязнокровкой, что определенно может сыграть Джорджу на руку. Ему было приятно думать, что они с господином Хэмилтоном похожи. Оба маггловского происхождения, оба были определенно рождены не на своем месте, ибо Министр тоже отличался утонченным вкусом в одежде и очень аристократичными манерами. По нему и не скажешь, что он вырос в довольно бедной семье без единого волшебника в роду. --- Как оказалось, Джордж все еще слишком мало знал о жизни. Даже несмотря на то, что его внешний вид сильно повлиял на восприятие его новообретенных коллег, жизнь его легче не стала. Работа в Министерстве не требовала от него зубрежки, часов в библиотеке и не ограничивалась балловой системой, она делала гораздо хуже: буквально высасывала из него всю волю к жизни, но делала его только злее и увереннее в том, что провести так всю жизнь — сущий кошмар, на который он категорически не согласен. А еще Джордж узнал, что родословная не всегда гарантирует счастливую жизнь без забот. В редких перерывах между рабочими задачами, когда ему удавалось выбраться на обед, он замечал, как медленно Министерство высасывает жизнь даже из такого жизнерадостного человека, как Ландо. Джордж даже не думал, что Норрис, — теперь уже ходящий под фамилией Пиастри, — когда-нибудь пойдет работать, тем более на довольно низкую позицию секретаря в Отделе Магического Правопорядка, совсем не подходящую престижу его семьи. Хотя семья, вообще-то, отреклась от него из-за его решения так тесно связать свою жизнь с полукровкой, так что Джордж впервые, наверное, за все годы их дружбы не хотел оказаться на месте Ландо. Для человека его статуса публично стать персоной нон-грата в собственной семье было равноценно прилюдной казни, особенно учитывая, с какой нежностью и любовью Ландо относился к своей семье, включая даже самых дальних родственников. Джордж не слышал всех подробностей, но слишком хорошо знал своего друга. Ландо, как и планировал, увязался в Министерство за своим новоиспеченным мужем, который всю осознанную юность стремился попасть в Аврорат, и теперь каждое задание Оскара Джордж вынужден был наблюдать, как Ландо тихо сходит с ума. Он и в юности был особенно нервным и склонным к тревожности, теперь же, когда его уже супруг взял на себя настолько тяжелую опасную работу, Ландо стал совсем плох. К нему вернулись его детские привычки: он расчесывал костяшки и запястья до красноты, обкусывал ногти под корень, а потом прятал это все за тусклыми улыбками и пышными манжетами своих роскошных цветных блуз. Однажды Джордж невольно стал свидетелем того, как Ландо на глазах буквально рассыпался. Они как раз направлялись на обед и обсуждали какие-то незначительные бытовые мелочи, когда до них дошла весть о том, что Оскара отослали с тяжелой травмой шеи. В одно мгновение Ландо болезненно побледнел и отшатнулся, его как подкосило. Джорджу пришлось несколько часов успокаивать его, потому что он не мог перестать плакать, не отвечал на вопросы и отказывался даже от воды. Пришлось принудительно усыплять его заклинанием и мысленно благодарить Алекса за то, что тот отказался от политики и службы, устроившись на работу в обычную антикварную лавку магического барахла в Косом переулке. Он даже не представлял, что было бы с ним на месте Ландо. Кто бы мог подумать, что тихий Алекс Албон, который в школе сливался со стенами почти что на профессиональном уровне, теперь станет обеспечивать половину благородных семей редким антиквариатом и экзотическими тварями всех форм и размеров. В торговле он расцвел, Джордж был им восхищен и очарован, он всегда знал, что они с Алексом в какой-то степени родственные души, разделенные при рождении, два одиноких ребенка, созданные для чего-то большего. Это вдохновляло, это заряжало и давало надежду, они разделяли свою крошечную квартирку, профессиональные успехи и бессонные ночи. Он никогда не признается, но заземляющая энергетика Алекса порою была тем единственным, что помогало Джорджу не забыть себя окончательно. С объемами работы, которые обеспечивало Министерство, легко было потеряться во времени, он постоянно забывал даты, обязанности наслаивались одна на другую, он запоминал все важные имена, но они путались и распирали череп изнутри. Редкими вечерами, когда они могли встретиться дома, Алекс тратил свое драгоценное время сна на то, чтобы помочь Джорджу справиться со всем, учил терпению и давал советы. Порою казалось, что он куда взрослее своего возраста, у Алекса был не просто живой ум, начитанность и наблюдательность, зачастую он помогал простой житейской мудростью, которая приобретается только к старости. Он продавал в лавке десятки редчайших магических артефактов, но домой нес только со стороны невзрачные волшебные безделушки, которыми украшал немногочисленные полки в их скромном пристанище. Их дом дышал магией, теплом и уютом, пусть для обывателя он бы вряд ли таким казался. Просто впервые за долгие годы у них появился свой угол, принадлежащий лишь им двоим. Джордж физически ощущал облегчение, когда ступал на порог, когда обводил руками корешки потрепанных книг по философии, в которых Алекс каждый раз находил успокоение. Он даже не представлял, как Албон вообще успевает заниматься всем этим, потому что у самого Джорджа едва хватало времени даже на сон. Имена, фамилии, должности, порою даже краткие характеристики с годами старательно записывались Джорджем сначала на бумаге, а потом плавно перетекли на стену, оформляясь в нечто подобное доске для сбора улик, где каждый важный человек имел свое место, свои связи. Но ярче всего, жирнее всего, заботливо и по самому центру всегда располагался Льюис Хэмилтон. Его имя появилось на стене самым первым, как конечная цель и сердцевина во всей этой композиции. Точнее, не столько он сам, сколько его должность, но и личностью он тоже был экстравагантной и громкой в магическом мире. Льюис был популярен, даже не столько как Министр, сколько как публичная личность, ему не нравилась бумажная волокита, но нравились громкие заявления, неизменно перетекающие в заголовки газет, со страниц которых он всегда блистал своей белозубой очаровательной улыбкой, за которой, по словам журналистов, крылось что-то менее благородное и безгрешное. Джордж всегда хотел быть, как он. Хотел быть безупречным настолько, чтобы это мозолило глаза и обращало внимание. Чтобы он был не просто личностью, достойной приглашения на светское мероприятие, а чтобы он был причиной, по которой люди туда приходят. Просто чтобы лично удостовериться в его недосягаемости. А еще, без лишней скромности. Он нравился Льюису. Действительно нравился: тот хвалил его эффективность, его самоотдачу и острый ум. От каждого лестного слова из его уст в голове Джорджа случался маленький взрыв, который мотивировал отдавать больше, работать эффективнее. Его восхищала собственная продуктивность, способность быть исполнительным и надежным, оставаясь при этом перфекционистом. Джордж гордился тем, что никогда не был резок в своих ответах, никогда не хамил и не опускался до грубости. Теперь ему казалось, что он выше этого. Он не мог предать оказанное ему Министром доверие и позволить себе срывы и импульсивность, как во времена школы. У него выходило соответствовать собственным стандартам и это безумно вдохновляло. Он не уставал, в отличие от коллег, всегда отвечал вовремя и создавал впечатление приятного вежливого человека без изъянов, как всегда и хотел. На него больше не смотрели с неприязнью, на него хотели равняться, и Расселл буквально захлебывался в этом ощущении всеобщего восхищения. Он надеялся, что в будущем, когда он станет кем-то больше, чем протеже Льюиса, и будет претендовать на пост Министра сам, эта безупречная, выстраданная годами работы репутация сработает ему на руку. --- Несмотря на длинный список плюсов, в том, чтобы быть любимцем Министра, были и свои недостатки. Льюис как пару месяцев выбрал Джорджа в качестве одного из своих подручных, и теперь он всегда должен был быть на связи, отдаваться работе с одинаковым рвением в любое время суток и жертвовать своими интересами. Как удачно, что у него и нет других интересов, помимо работы. Очередная весточка от Хэмилтона настигла его буквально час назад, когда Джордж уже собирался домой и методично раскладывал свои планеры и ежедневники. В вопросах самоорганизации он всегда был близок к магглам, хоть и для них весьма старомоден. Мысли и планы лучше запоминались, когда были заботливо оформлены на бумаге. Расселл слегка дернулся, когда в дверь стремительно влетело письмо с уже знакомой массивной печатью самого Льюиса Хэмилтона и беспардонно шлепнулось прямо на стол Джорджа, отчего все его старательно рассортированные документы разлетелись во все стороны. Каждый раз эти письма были лотереей, поэтому британец никогда не знал наверняка, то ли Льюис придумал ему какую-то изощренную пытку в виде задачи, на которую никто не соглашался, либо просто поделился новостями из очередной командировки. Видимо, Джордж выиграл очень своеобразный счастливый билет, потому что письмо оказалось и тем, и другим. В нем Льюис, со свойственным себе экстравагантным повествованием, сообщал о положении вещей и отправлял Джорджа в командировку во Францию. Точнее, завуалировал поручение под дружеское одолжение и пару абзацев распинался про замечательную погоду в Париже. Что, в сухом в остатке, на языке Льюиса означало, что у Джорджа нет времени на раздумья, потому что через пару часов за ним прибудет экипаж. В который раз Джордж был благодарен себе из прошлого за безупречное владение трансгрессией без побочных эффектов, эта штука спасала его бесчисленное количество раз. Он даже не мог представить себе жизнь без нее. У него оставались считанные минуты до отъезда, а он едва успевал собрать вещи на неделю. Это была его первая командировка во Французское Министерство от имени Министра Британии, он бы не простил себе, если бы хоть в чем-то отказался от своего высокого стандарта соответствия внешности и производительности. Отсутствие сна за последние трое суток в момент перестало быть такой уж проблемой, прилив адреналина в крови взбодрил его до состояния близкого к тревожному тремору, но британец не обратил на это внимание. — Куда ты? — от внезапности Джордж крупно вздрогнул и резко обернулся на тихий голос из темноты. Алекс, освещенный лишь слабым огоньком от палочки, выглядел как-то особенно тонко и гротескно, хотя на его лице не было ни злобы, ни осуждения, просто обычное нейтральное выражение, свойственное ему. — О, Мерлин, Алекс, не пугай так, — в ответ таец вскинул тонкую бровь и оперся плечом о дверной косяк, оглядывая слегка помятую одежду Расселла, в которой тот был с утра, — В Париж. Льюис отправил буквально… — он автоматически нашел взглядом часы на стене, — час назад, — одна мысль о том, что он может обращаться к Министру по имени странно согревала изнутри, — Я уеду на неделю, если я правильно рассчитал список дел. Во Франции очередная проблема с правами домовых эльфов, а в их архивах не наводили порядок последние лет двадцать. Льюис считает, что- — Ты для него как мальчик на побегушках, — Джордж едва заметно дернулся, но сдержал поднимающееся внутри возмущение, ограничившись блеклой улыбкой. — Ну, пусть так. Думаю, не так уж плохо быть мальчиком на побегушках у Министра магии. — Ты уверен, что хотел именно этого? — Цель оправдывает средства, — безразлично повел плечом Джордж, привычно разгляживая изумрудный галстук, напоминающий ему о временах учебы на Слизерене. Странно, почему Алекс начал сомневатья в нем, это…слегка задевало, если быть перед собой честным. Но не то, чтобы Джордж не привык глотать обиды, в самом деле. — Ты ужинал? — почти сразу Алекс переключился на другую тему. — У меня нет на это времени. — Ты уверен? — в ответ Джордж звучно фыркнул, складывая в винтажный саквояж брюки ровно по стрелкам. — Не смеши меня, Александр. Я никогда ещё так не ощущал себя на своем месте, — его ответ утонул в тишине ночи, прерываемой лишь шорохом одежды и тихим перечислением списка вещей для поездки, который Джордж шептал себе под нос. Он обернулся, чтобы спросить у Алекса, где его дорожные тапочки, и обнаружил их ровно на тумбе перед собой, хотя сам Албон исчез так же тихо, как появился. — Спасибо! — его благодарность снова разбилась о глухую тишину из тесной квартирки, — Все в порядке? — Конечно, Джордж, — почти моментально ответил Алекс предположительно из спальни и снова затих. В его голосе не звучало ровным счетом ничего, обычный тон, обычный ответ, но внутри британец ощутил себя странно. Они никогда не ссорились, потому что слишком хорошо понимали друг друга. И всегда поддерживали. Но почему-то именно в этот момент Джорджу показалось, что он упускает что-то важное. В любом случае, у него не было времени на раздумья. — Командировка затянулась в два раза, потому что французы, как оказалось, не просто отрицают идею систематизации рабочих процессов, но еще и страдают кадровым голодом. В их Министерстве катастрофически не хватает квалифицированных сотрудников, так что не удивительно, что в сфере правопорядка у них сплошные дыры. Было бы славно, если бы Льюис хотя бы парой слов обмолвился о том, что на самом деле ждет Джорджа в Париже. Он на одной силе духа и вере в лучшее еще держался на ногах, потому что хотел сдать отчет Хэмилтону и умереть желательно в районе собственной спальни, а не в кабинете. А именно это пророчил ему Ландо, который встретился ему по пути, привычно яркий, сияющий и свежий, Джордж ему искренне завидовал и подозревал, что Оскар в Министерстве. Его возвращения всегда благотворно влияли на Ландо. И, действительно, тот ровным шагом двигался по коридору, листая прямо на ходу какие-то документы с очень озадаченным видом. — Оскар? Где твоя форма? — Пиастри выглядел скромно и опрятно, облаченный в приталенный костюм двойку, очевидно, выбранный для него Ландо, потому что сам Оскар недалеко ушел в своем чувстве стиля после школы. — О, здравствуй, Джордж, — он оторвался от бумаг в своих руках и улыбнулся уголками губ. И даже вполне искренне, что невольно подметил Расселл, — Теперь это моя форма. — В Аврорате что-то изменилось, пока меня не было? — В Аврорате — нет. Но и меня там больше нет. Я ушел из полевой службы, — на мгновение из головы Джорджа вылетели все мысли и о командировке, и об отчете для Хэмилтона. Он не мог поверить в услышанное. — Что? Какая-то травма.? — Оскар помотал головой, — Но…как? Ты же грезил о ней, сколько я себя помню? Это твоя мечта. — Моя мечта не стоит того, если я в тридцать лет вместо годовщины свадьбы отмечу похороны Ландо, знаешь ли. — Это поэтому он такой счастливый сегодня.? — О, да, — Пиастри непривычно для себя ярко улыбнулся, обнажая зубы. Он не выглядел, как человек, потерявший мечту всей своей жизни, он выглядел как просто счастливый мужчина, наконец сделавший правильный выбор, — Привыкай. Он отсалютовал Джорджу напоследок и двинулся дальше по коридору, оставляя британца наедине со своими мыслями. Наверное, это было хорошее решение. Последние годы моральное состояние Ландо ухудшалось равноценно новым шрамам, которые приносил Пиастри со службы, даже несмотря на то, что магия бесследно исцеляла большинство из них. Джордж просто надеялся, что Оскар не пожалеет об этом. В последнее время в Аврорате только и говорили, что об изменении системы и пересмотре правил и условий для использования самозащиты авроров. Ферстаппен построил там отличную карьеру, как все и предполагали, и теперь только тем и занимался, что критиковал недостойное по его мнению отношение к аврорам, которые, в отличие от клерков из Министерства, рискуют своими жизнями по долгу службы. Вроде как, ему даже предлагали повышение, чтобы он заимел реальный вес и начал решать проблемы, но в ответ на это Макс показательно отворачивался и гордо заявлял, что это не его работа. Все это как-то угнетало, потому что ни у кого из школьного окружения Джорджа не было особой тяги к карьерным высотам в Министерстве. Они все так удивительно легко отказывались от профессии всей своей жизни, что это даже пугало. Сам Джордж не хотел даже представлять, что с ним станет, если он лишится своей должности. Работа, казалось, не беспокоила даже самого Льюиса, который только чудом сегодня оказался в кабинете. Он прослушал большую часть отчета Джорджа, пару раз плохо спрятал улыбку в своей фарфоровой чашке с каким-то вонючим отваром, когда британец жаловался на французов, покивал для убедительности и даже не задавал вопросов. Джордж еле удержался от того, чтобы начать нести полный бред и понаблюдать, заметит ли Хэмилтон ну хоть что-то. Благо, прежде чем его терпение лопнуло, Министр поднял руку, поблагодарил Джорджа за работу и спрятал отчет в один из многочисленных ящиков стола, где, вероятно, у него располагалась бездонная яма игнорирования. Затем он сказал три заветных слова «у тебя выходной» и вся злоба и негодование Расселла тотчас испарились. К этому моменту все мечты и цели в его жизни были сосредоточены вокруг спальни. Как оказалось, Льюис его обманул, и заветное письмо о новом назначении ждало его на кухонном столе в их квартире спустя день. Джордж молча опустился лбом на стол, чтобы как можно дольше игнорировать очень многозначительное выражение на лице Алекса. --- Он любил обедать в простой маггловской кофейне в паре кварталов от Гайд-парка, которую показал ему Ландо ещё пару лет назад, когда внезапно проникся особыми чувствами к немагическому миру. Они обедали там временами, местечко было тихое и светлое, вдохновляющее на размышления. Воздух не был напитан волшебством, картины не двигались, а пыль тут протирали тряпкой, а не взмахом палочки. Простота — недоступная роскошь в жизни Джорджа, потому он довольно часто захаживал в это место и без Ландо, питая особую слабость к местному скрэмблу с лососем. Он медленно ворочал в голове тяжелые мысли по поводу предстоящего кошмара, что ожидал его в кабинете Льюиса, и так же лениво ковырял в тарелке свой обед. Одиноко и уныло совсем не было, поэтому Джордж ума не приложит, почему спустя буквально пару мгновений у него резко появилась компания в виде Ландо в сопровождении тарелки эклеров и цветочного чая. Он предварительно смерил ломтики свежей рыбы на тарелке Джорджа презрительным взглядом, но поднял глаза и тут же просиял. — Здравствуй, милый! Как хорошо, что я тебя тут встретил! Джордж кивнул и страдальчески возвел глаза к потолку. Там его встретила симпатичная люстра из дерева явно ручной работы, настоящий предмет роскоши и произведение искусства в одном флаконе. Алексу бы такая понравилась… — Моей радости нет предела. — Да-да. Кстати, Джорджи! Шарля пригласили в Шармбатон через пару дней, поедешь с нами во Францию? Нам с Осси задолжали отпуск, а тебе, наверное, все десять. — Воздержусь. Не питаю к этой стране ни грамма положительных чувств после ссылки в их Министерство, — интересно, просто в теории…можно ли выкупить у хозяйки эту люстру…они как раз собирались переезжать в квартиру побольше, она бы пришлась там очень кстати… — О. Снова побегушничаешь Льюису? — поток мыслей споткнулся о чужое невежество, и Расселл, помрачнев, хмуро уставился на друга перед собой. — Почему ты второй человек за две недели, который мне это говорит… — Ландо усмехнулся, растягивая обмазанные шоколадом губы в улыбке, и пожал плечами, — Алекс последнее время какой-то скучающий, позовите его. — О. Он без тебя не поедет, — Джордж, наученный годами их дружбы, рефлекторно подставил салфетку в то место, куда Ландо через мгновение пролил свой чай, чем заслужил ещё одну нежную улыбку. Хотя, кажется, после перевода Оскара он в принципе только и делал, что улыбался. — Почему? — Ландо посмотрел на него исподлобья с этим своим всезнающим взглядом, полным снисхождения, — Знаешь, не все, как вы с Пиастри, не способны отлипнуть друг от друга, — на этот раз от взгляда напротив Джорджу захотелось закатить глаза, — Хорошо, я вечером сам его спрошу, — лицо Ландо моментально тут же переменилось, а глаза зажглись знакомым азартом. — Спорим? — Ландо спешно вытер руки салфеткой и протянул свою ладонь, увенчанную массивными кольцами, в ответ на что Джордж резко встал из-за стола и методично принялся складывать свои бумаги со стола в тонкий кожаный дипломат. — Нет. Часть скрэмбла сиротливо осталась лежать на тарелке, аппетита все равно не было, но за вкус Джордж оставил на столе щедрые чаевые, покрывающие еще и счет Ландо. Все же, надо было как-то загладить свою грубость. --- Стоит ли говорить, что Джордж тогда безбожно проиграл их несуществующий спор? Причем сделал это полностью по собственной вине. Он честно собирался спросить у Алекса, хочет ли тот поехать с друзьями во Францию, а потом осознал, что сам этого, вообще-то, очень сильно этого не хочет. Это осознание настигло Расселла как раз в момент, когда он обессиленно валялся на диване. Ну, технически лишь часть его тела находилась на диване, потому что ноги были не самым вежливым образом закинуты на крошечный журнальный столик, но, справедливости ради, это была даже не совсем вина Джорджа, просто на его рост в идеале требовался бы диван раза в два больше. Предметы, заколдованные Алексом, плавно перетекали по воздуху, ингридиенты послушно устремлялись на раскаленную сковороду и аппетитно шипели на ней, распространяя по квартире аромат свежей пасты. В каком-то роде, Джордж даже завидовал, его колдовство никогда не было настолько тонким и аккуратным, вещи летали по квартире и врезались в стены, уподобляясь его скорости, в то время как Алекс даже не отрывался от чтения, пока их ужин готовил сам себя. Готовил в этом доме вообще преимущественно именно он, потому что времени на готовку у Джорда не находилось, он был глубоко убежден в том, что если бы ему приходилось самостоятельно себя обслуживать, он не продержался бы в таком ритме и месяца. Ни эмоционально, ни физически. — Александр, — он продолжил рассматривать идеаньно чистые плафоны их люстры. Там никогда не было пыли, потому что Джордж физически не переносил ее наличие в доме. Алекс всегда помнил даже такие мелочи. — М? — Албон отозвался глухо, видимо, продолжая читать. — …Как давно ты…был в отпуске? — Позапрошлой зимой, Джордж. Ты же тоже там был, учил Ландо вставать на лыжи, — в конце он усмехнулся, — Довольно безуспешно. — Да, и обещал больше никогда никуда с ним не ездить, — и даже не соврал, как вышло по итогу, но британец не мог сказать, что это было хоть сколько-нибудь приятно. Они тогда вчетвером ездили в Андорру, потому что в Ландо проснулась острая жажда посетить горнолыжный курорт, — абсолютно игнорируя при этом свой страх высоты, — а никто не славился способностью хоть в чем-то ему отказывать. Это был хороший отпуск, даже отличный, но как раз после него Льюис сожрал с потрохами своего предыдущего протеже и переключился на тогда еще свежего и отдохнувшего Джорджа. С тех пор он не помнил, когда последний раз был свежим в отдохнувшим по-настоящему. И когда видел таким Алекса, — Льюис опять отправляет меня в командировку. — Правильно, а то вдруг начнешь привыкать к дому и хорошо спать, там и до увольнения недалеко. — Мог бы ради приличия спросить, куда, — Алекс даже оторвался от книги, чтобы Джордж во всей красе наблюдал оскорбительно вялые зачатки интереса на его лице. Он перестал вникать в суть командировок Джорджа после первых двух раз, когда выяснилось, что они мало чем отличаются друг от друга, — я еду в Китай. И…тебе же интересен Китай? — Скорее Тибет. Было бы неплохо однажды туда подняться, но не то чтобы- — Поехали со мной, — Джордж предусмотрительно вновь уставился в потолок, чтобы Алекс не заметил, насколько он сам удивлен собственным предложением. Мгновение назад у него даже в мыслях такого не было, — Я быстро справлюсь и скажу Льюису, что что-то пошло не так. И…съездим в Тибет. — А напрямую попросить отпуск? — Джордж жалобно выгнул брови, — Он же поймет, что ты обманул его. — О, Льюис настолько уверен в моей святости, что ни разу за эти годы не открыл ни один мой отчет. Я знаю, потому что однажды от недосыпа перепутал черновик с чистовиком, — Алекс кивнул, вспоминая, как после этого случая Джордж неделю самолично выдергивал себе волосы от тревожности. Он этим не гордится, — Он так и не заметил. — И куда делся мой старый добрый отличник-Джордж? — улыбка Алекса была настолько сияющая и гордая, что удостоилась упоминания в дневнике тем же вечером. В редких коротких записях, не относящихся к работе, но которые Джордж хотел бы оставить в памяти, — К черту Льюиса. — Да. К черту Льюиса. --- Джордж много раз представлял себе, как однажды станет Министром. Сможет стать полноценной и очень влиятельной фигурой не только в Британии, но и в мире. Когда-то это было лишь мечтой, как тысячи других недостижимых желаний, теперь же стало просто целью. Не стояло вопроса «если», на его фоне уже давно выделялось лишь «когда». И все же, «когда» наступило как-то уж очень внезапно. Обычное утро обычного дня, Джордж даже гордо отметил его в дневнике словом «благоприятное». У него были планы, было расписание, планировался обед с Ландо, которого он, вообще-то, очень ждал, и все это обвалилось, буквально рухнуло ему на голову в момент, когда он зашел в кабинет Министра, чтобы сдать какой-то мелкий отчет, пока Льюис еще был на месте и не уехал в очередной раз на неопределенный срок. Тот выглядел как всегда безупречно, в своем классическом многослойном костюме, сложном даже для восприятия Ландо, Джордж же просто старался восхищаться им поверхностно и не углубляться во все эти сложные стилистические решения, на которые Хэмилтон был так падок. Льюис радушно улыбнулся, отрываясь от какой-то записки на столе, и на этом этапе все было еще нормально, даже буднично. А потом он спросил:

 — Кстати, не хочешь присесть? — Джордж непонимающе моргнул, улыбаясь уголком губ. — Куда? Сюда? — он обхватил спинку стула для посетителей, — Не думаю… Мне надо идти, и- — Нет — сюда, — Льюис зеркально отразил его движение, но обхватил спинку уже своего роскошого министерского кресла. Джордж в тот момент чуть не присел прямо на пол. Он не расслышал и половину из того, что сказал тогда Министр, вроде там было что-то о том, что ему больше нечего дать стране, что он устарел мышлением и ему пора дать путь молодой крови…причем говорил он это все с таким видом, будто ему эту речь написалл один из его домовых эльфов за минуту и едва ли не зевал. Он запнулся посреди предложения из-за стука в дверь, а затем в кабинет заглянул Нико Росберг, и мысль сесть прямо на пол стала еще более заманчивой. Он был одним из ведущих журналистов в Ежедневном пороке последние лет пятнадцать и ровно столько же лет подряд писал все самые громкие статьи про Хэмилтона. Причем, что примечательно, все хвалебные, хотя сам Росберг исключительно редко посещал Министерство и при всех личных встречах с Льюисом напряжение между ними было настолько осязаемым и тяжелым, что приглашения на все мероприятия у них были взаимоисключаемыми. — Ладно, Джордж, ты понял меня. Я подам в отставку на днях. Будь готов, — и как только за ним захлопнулась дверь, Расселл все-таки сел на стул, глядя перед собой пустым взглядом. Он просидел тогда, наверное, минут тридцать, а когда все-таки вышел из кабинета, то на него тут же налетел Ландо, наваливаясь всем своим невеликим весом. Он моментально отскочил в сторону, словно мячик, и принялся лихорадочно поправлять узорные лацканы своего пиджака. Как ему свойственно, естественно, ярко-желтого. Выглядел Ландо чуть запыхавшимся и даже для себя несвойственно энергичным, но только глубоко дышал и размахивал руками, выглядя так, будто если он сейчас же не поделится чем-то чрезмерно важным и секретным, то просто напросто взорвется. — Говори, — услужливо начал Джордж, а то смотреть на потуги Ландо не задохнуться было уже просто больно. — Я видел Росберга! И Хэмилтона! Типа…вместе? Они шли прямо в полуметре друг от друга и никто не умер! — затем он резко замер, потом распрямился, приосанился и широко улыбнулся, — А еще…они оба сказали, что у меня отличный вкус в одежде! У меня чуть сердце не остановилось…не знаю, что из этого больше меня шокирует… — Льюис уходит в отставку, — Джордж сказал это настолько ровным голосом, что даже сам собой загордился. А Ландо взвигзнул так, что затряслись стены. --- Выборы прошли чуть менее напряженно, чем ожидалось, и были почти единогласными в пользу Джорджа. Как оказалось, не так уж много волшебников желают похоронить себя под грудой должностных обязанностей и государственных проблем. В любом случае, дареному коню в зубы не смотрят, быть выбранным всегда приятно, Джордж вполне умел ценить подобные подарки судьбы. Утро его первого дня после избрания выдалось солнечным, очень доброжелательным. Джордж по традиции снова отметил его в дневнике ярлыком «благоприятное». На столе его, помимо прочего, ждала загадочная миниатюрная коробочка с ярким объемным бантом и почти кричала о том, что ее прислал Ландо. Хотя к ней прилагалась записочка со скромной подписью «Пиастри». О том, какой именно это был Пиастри, сомнений не было, потому что из коробки прямо ему в лицо выпрыгнула стая лягушек, ярких, сияющих и столь же прытких, как их хозяин. Они растаяли в воздухе спустя буквально пару мгновений, но умудрились испортить Джорджу старательно уложенную челку и спровоцировали пару чихов. — Ну и придурок… Даже в день моего триумфа не смог не ткнуть в свое превосходство надо мной, — сухо отметил британец, рефлекторно развеивая остатки магии перед собой ладонью. Или не только магии… Кто знает, добавлял ли Ландо в посылку блестки…было весьма в его стиле, — У меня не так уж много радостей в жизни, мог бы и сжалиться… — Джорджи, он просто отправил тебе сообщение в лягушке, я не думаю, что он планировал оскорбить тебя… — беззлобно рассмеялся из-за его плеча Алекс, пряча улыбку в пиале со своим странным варевом, что он привез из Тибета и теперь пил каждое утро для успокоения нервов. — Знает же, я с этим патронусом годами мучился, а он чихнул в четырнадцать и, — он демонстративно поднял уже пустую коробку, еще искрящуюся остатками волшебства, — Вот! Алекс в ответ заинтересованно хмыкнул, всматриваясь. На дне коробки, заботливо размещенная на мягкой бархатной подушечке, оказалась замысловатая изумрудная брошка в форме хамелеона. Стоит признать…весьма мило. И все еще в крайней степени в стиле Ландо. В глубине души Джорджу было даже жаль, что через час ему предстоит на какое-то время уехать из страны, и он не сможет сказать Ландо лично, насколько он надоедливый идиот. --- Несмотря на то, что из-за занятости официальной церемонии назначения на позицию Министра еще не было, на этот раз в командировке его принимали уже с куда большим почетом, чем раньше. С новым чином бумажная волокита не казалось уже такой уж проблемой, потому что компенсировалась всеобщим уважением и заглядыванием ему в рот. Пожалуй, Джордж никогда не хотел к этому привыкать. Как оказалось, последний год он выполнял большую часть работы Льюиса, просто не имея официальной должности и обладая куда меньшим количеством полномочий для принятия решений. К счастью, Джордж не успел задуматься о благодарности Хэмилтону, потому что его отвлекло яркое пятно, которое он едва успел заметить боковым зрением. — Привет-привет, мистер Министр! — ожидаемо, пятно оказалось Ландо, который без лишних стеснений обхватил его за талию прямо посреди коридора и крепко прижал к собственному боку, за что тут же был исключительно вежливо отодвинут в сторону. Правда от силы, с которой Джордж сжал его плечо, Ландо сдавленно пискнул. — Проклятье. Ландо. Что это? — британец всегда был известен своим неординарным стилем в одежде и даже чрезмерным самовыражением даже во времена школы, но кто бы мог подумать, что за две недели, которые Джордж провел во Германии, разбираясь с их местным управлением, Ландо решит сказать «да» растительности на лице. — О, ты про усики? Нравится? — он разом снова просиял и наклонился вперед, широко улыбаясь. — …А Оскар видел? — Конечно! Каждое утро! — …И как реагирует? — В восторге! — ну как же, в восторге, Пиастри, видимо, совсем потерял вкус от своей извечной влюбленности, — Как поездка? Как твой новый модный костюмчик? — Это мой старый костюм, — они продолжили путь дальше по коридору, почти нога в ногу, но разница в росте ощутимо этому препятствовала. — Твоя должность, придурок! — звонкий смех Ландо разнесся по коридору, привлекая всеобщее внимание, будто его до этого не хватало, — Это — твой новый костюмчик. 
Пришлось приложить усилия, чтоб сдержать улыбку. Иногда Ландо удавалось напомнить, почему Джордж общается с ним столько лет и как он умудряется находиться в счастливом браке со школы. Его очарование порою выходило за все границы, лишая самообладания даже самых стойких мужчин. — Туше, а то я еще подумаю, что ты рад за меня, — Ландо вновь бесцеремонно вцепился в него, взяв под руку и полностью игнорируя субординацию. Даже обидно, что Расселл рассчитывал на то, что его добрый друг из уважения к нему начнет соблюдать правила приличия хотя бы в публичных местах. — А я и рад, — это Ландо сказал уже куда тише, почти интимно, и наградил Джорджа настолько искренней и теплой улыбкой, что тот ощутил, как теплеют его щеки. Как неловко, — Здорово, что тебе, кажется, правда это нравится. — Все-все, прекрати, мы на людях — сиять на все Министерство красными щеками в день собственной церемонии повышения на должность мечты — последнее, чем Джордж хотел бы заниматься, поэтому он как можно аккуратнее выскользнул из цепкой хватки британца, тут же отходя от него на пару метров, — Мне надо идти, демонстрировать свой…как ты выразился, новый костюмчик другим важным костюмчикам, — Ландо вновь засверкал так, что захотелось зажмуриться, — И, лично тебя прошу, воспользуйся бритвой в честь моего повышения. Я не хочу видеть это в момент своего триумфа. --- Его новый кабинет был, по факту, старым кабинетом Льюиса. Огромным, с дорогой отделкой из темного сруба, все помещение здесь будто твердило о статусности и богатстве. Сейчас Джордж был хозяином этого места, но он отчетливо помнил первые ощущения при входе сюда. Кабинет будто смотрел на него свысока, весь такой огромный и вычурный, осуждающий его тогда ещё маленькую должность и глубоко укоренившийся страх ошибиться. Тогда Расселл пообещал себе, что когда станет Министром, обязательно тут все поменяет, сделает ну хоть чуть более приветливую атмосферу, располагающую к диалогу. Сейчас Джордж решил, что ничего менять не будет. Он не знал, был ли кабинет таким до Льюиса, или тот сам привел его в такой вид, — что, в целом, звучало вполне правдиво, — но менять тут ничего было не нужно. Кабинет Министра должен быть таким. Темным, давящим, вынуждающим тебя высказать все, как под сывороткой правды. Джордж очень любил, когда ему говорили правду. Даже цветы в этом месте были темными, разросшимися, будто готовыми сожрать тебя за любую провинность. В самый раз. Единственное, Алекс подарил ему на повышение хамелеона. Ещё крошечного, худенького, но хамелеона, который теперь будет жить в этом кабинете вместе с Джорджем. Террариум для такой крошки был слишком велик и занимал половину стены в нише с растениями, но хамелеон ещё вырастет, ему в любом случае понадобится пространство, а Расселл не хотел ни в чем отказывать любимому питомцу. Хамелеона он никогда не хотел, но всегда считал, что эта ящерица устроена сложнее, чем кажется. Такая поразительная способность к маскировке, возможность сливаться с окружением с безупречным ему соответствием. Джордж всегда невольно видел в этом частицу себя, его навык казаться тем, кем он не является, постоянная привычка бросать пыль в глаза, чтобы спрятаться за притворством. Алекс однажды сказал, что Джордж слишком болезненно отказывается дома от роли, которую сам себе придумал, будто он старается сам не вспоминать о своей истинной личности, об отсутствии рода и чистой крови. Но эти слова не были проблемой, ею стала их абсолютная правдивость. Он слишком привык притворился, придумал себе новую личину, но забыл о том, что приятное чувство, возникающее от этой ложной уверенности, очень коварно. Если бы эту фразу сказал ему кто-то кроме Алекса, он бы сожрал себя изнутри. У Джорджа в тот вечер была самая настоящая истерика, он не помнил и половины из того, что наговорил, но отчетливо помнит глубокое чувство стыда за себя, помнит боль в пальцах, которыми до синяков сжимал и царапал свои худые плечи, помнит беспокойство на лице Алекса и кислое мерзкое отвращение внутри себя, возникшее в ответ на него, потому что беспокойство показалось ему жалостью. Тогда Алекс, его извечно мудрый заботливый Алекс, сказал ему, что проблема не так велика, как может показаться. Что все притворяться каждый день, выходя на улицу, что он сам по долгу работы меняет десятки личин каждый день, придумывает себе биографию, профессионально давит на жалость, выдумывает друзей-археологов, богатых поручителей, мертвых родителей. Он держал лицо Джорджа в своих теплых ладонях и тихо убеждал его в том, что это все — нормально. Но нормально только в том случае, когда ты помнишь настоящего себя. Что все десятки новых личностей забываются, как только Алекс переступает порог их квартиры, когда он понимает, что Джорджу плевать на ложь и их бедность, что у него есть любимый человек, которому не надо лгать в лицо и улыбаться. Не надо вообще себя заставлять, потому что ему это и не важно. Осознание не сделало жизнь проще, не изменило отношение Джорджа к себе, но слегка облегчило его состояние и задало правильное направление. Он и сейчас не мог уверенно утверждать, что справился с этой проблемой. Ему все еще было сложно понять, кто он на самом деле, все еще сложно, когда люди тыкают в его происхождение, но его приоритеты изменились. Мнение других все ещё важно, но оно не основополагающее. Все утро к нему то и дело заходили толпы людей, некоторые впервые говорили с Джорджем лично, но вот он знал их всех уже заранее, поэтому в этом не было ничего сложного. Кто-то поздравлял его, кто-то оглядывал скользким оценивающим взглядом, прежде чем сдать отчетность, но не то, чтобы это было чем-то новым. Когда в кабинет вошел Пиастри, перед этим слегка постучав костяшками по дверной раме, Джордж даже не сразу его признал, увлеченный кормежкой своего хамелеона. Джордж оглядел его с ног до головы, отмечая относительно скромный и довольно минималистичный внешний вид. Когда Ландо не вмешивался, Оскар выглядел всегда одинаково, в одних и тех же форменных рубашках и длинных брюках, что были чуть велики ему в бедрах, ибо после Аврората он слегка потерял в весе, но отказывался выкидывать отличную вещь в хорошем состоянии. Секрет даже не в наблюдательности Джорджа, просто Ландо жаловался на эту особенность своего мужа даже чаще, чем хотелось бы. — Чем обязан? — особенность Оскара, которую Расселл обнаружил уже сам, заключалась в том, что он исключительно редко выбирался из своего кабинета, предпочитая отправлять все письма и документы более магическими способами, исключающими его участие. После повышения он предпочитал не особо часто пересекаться с сотрудниками, так что его личное присутствие было действительно чем-то особенным. — Ландо говорил, ты весь сияешь, — он мягко улыбнулся, оглядывая внушительный кабинет Министра. Скорее всего, Оскар был тут лишь единожды, в день своего назначения, так что не удивительно, что ему было любопытно, — Решил проверить. — Удовлетворен? Предпочитаю считать, что я сдержанно счастлив. — Уже не терпится стать полезным? — Ну, после Льюиса это будет не так сложно, — австралиец вскинул брови, но проигнорировал эту шпильку в сторону бывшего Министра, чей дух еще не успел толком выветриться из помещения. В целом, Расселл этого и не ждал, как правило, Оскару не было дела до чужой чести, да он и не славился особой разговорчивостью, так что если Джордж и мог кому выразить недовольство своим бывшим начальником, то только Оскару. — И, могу я спросить, Джордж, почему Ландо полчаса лежал на моем столе и прощался со своими усами, глядя в ручное зеркальце? — тон Оскара был серьезен, но лицо оставалось вполне нейтральным, даже доброжелательным. Это хороший знак, потому что когда Пиастри был действительно недоволен, его взглядом можно было морозить воду. Его не зря сделали главой Департамента. Правда Джордж был готов поспорить, что австралиец согласился на это исключительно ради того, чтобы иметь отдельный кабинет и сделать Ландо уже своим личным секретарем. — О, не благодари, я заставил его это сбрить, — Пиастри хмыкнул и, очевидно, удивлен не был. — А, так я все же из-за тебя потратил половину рабочего дня на то, чтобы убедить его в том, что он красивый. Он просто отказался назвать причину дурных мыслей в своей голове, — он выглядел спокойным, но в его голосе слышалась особая твердость, которой он пользовался исключительно в работе, в обычной жизни предпочитая быть более мягким и безразличным. — Зачем ты это сделал? Тебе что, нравилась эта жидкая пародия на французов из 80-х? — Главное, ему нравилась. — …Ты так жалок. — И очень счастлив, Джордж. — Хорошо, Пиастри, как скажешь. Я смирюсь с присутствием нежелательной растительности на моем празднике. Их прервал настойчивый стук в дверь, будто человек по ту сторону долбил по ней прямо ладонью, но с большой силой. — Очень мило с твоей стороны. Оставлю тебя, — тихо ответил Оскар уже у двери, за которой, как неожиданно, оказался сам Макс Ферстаппен собственной персоной. Он тепло поздоровался с Пиастри, когда они разминались, но при взгляде на Джорджа лицо его переменилось. Что приятно, хотя бы не скривилось в отвращении, скорее в некоторой насмешке, но лишенной негативного окраса. — Ну здравствуй, мистер Министр. — Ты у Ландо этого нахватался? — сухо ответил ему Джордж, даже не здороваясь в ответ и вновь увлекшись хамелеоном на своей руке, однако его интерес снова переключился на бумагу, что Ферстаппен кинул на его стол. Странно, Макс ненавидел бумажную работу и, как правило, всегда сваливал ее на кого-то еще, — Что это.? Приказ об отставке? — Приказ об отставке. Мой тебе подарок на повышение, — пришлось пересадить ящерицу в террариум, потому что Расселл не верил своим глазам и хотел убедиться в официальности документа. — Ты…уходишь? — Ага. Честно, думал, ты хоть обрадуешься. — Почему? Ты лучший аврор на службе, твоя статистика лучшая за последние десять лет. — О, ты даже включен в мою статистику? Я польщен. — Не обольщайся, это моя работа, — Джордж смерил его плоским взглядом и снова уставился на бумагу, — Я планировал заняться переформированием Аврората, и ты бы пригодился там. Я всегда был согласен с тобой в этом отношении. Мы могли бы… — Неа, Расселл, я пас, — Макс даже не удостоил его хоть сколько-нибудь заинтересованным взглядом и сладко потянулся, — Шарль окончательно уезжает в Шармбатон, будет там умничать перед школьниками. — А ты с ним. — А я с ним. — Ты уверен.? Чем ты будешь там заниматься? — О, не поверишь, ты такого даже не знаешь. Спать буду. Отдыхать… У тебя в распоряжении все мои жалобы за последние десять лет. Ну и Оскар, он тоже неплохо понимает все. — Ну…в таком случае, спасибо тебе за слу- — Фу, замолчи, — Макс отмахнулся от него, как от назойливой мухи, — Лучше бы просто послал меня. Пожалуй, всем скажу, что так и было. Прощай, Джордж. Удачной тебе церемонии. Дверь он закрыл, ожидаемо, со звонким хлопком. Будто Джордж действительно его послал. Стоит отдать должное, на самой церемонии Джорджа уже не так сильно волновало состояние чужих усиков, он даже позволил Ландо нежно поцеловать себя в щеку, когда все закончилось, и не поморщился, когда щетина царапнула его щеку. Он был исключительно счастлив и удовлетворен, кажется, как никогда в жизни. После церемонии они с Алексом решили сменить их крошечную тесную квартиру на что-то побольше. Отнюдь, не из-за размеров и неудобства, за годы это место действительно превратилось в их дом, каждый предмет тут знал свое место и оно…принадлежало им. С годами у Расселла пропала такая уж большая потребность в помпезном огромном доме и роскошной жизни. Однако, после назначения Джорджа на пост Алекс поставил его перед фактом, что хотя бы из уважения к стране у Министра магии должен быть нормальный кабинет дома. Честно, Джордж был уверен, что дело в том, что Алексу просто нужно было куда-то складывать весь свой антикварный хлам, который был слишком обычным, чтобы продавать, но и слишком нравился ему для того, чтобы просто выкинуть. Но приятнее было думать, что он действовал все же из заботы. На одной из книжных полок, у самой стены, Алекс обнаружил потрепанный старый дневник, обложку которого слегка погрызла мошкара, а листы пожелтели и закручивались на концах. Внутри, на форзаце, было кропотливо каллиграфическим выведено имя «Джордж Уильям Расселл» и год начала записей. Кажется, это был второй или третий курс, этот дневник Джорджу подарила любимая бабуля. Тогда он казался настоящей роскошью, самым дорогим во всех смыслах предметом для британца на тот момент. Переплет из настоящей кожи, молочно-белая бумага, плотная и дорогая. Сейчас он писал письма на подобной каждый день, но в то время это казалось ему безумно необычным. Джордж не особенно любил свой личный дневник со времен школы. Он хранил довольно трагичную историю одного очень обиженого на мир ребенка. Этот дневник не открывал даже Алекс, Джордж как-то перечитывал его спустя десяток лет после выпуска и не испытал к себе ничего, кроме жалости. Сейчас он отчетливо понимал, почему в то время никому не было до него дела. И причина вовсе не в том, что он был беден и некрасив. Там были целые месяца каждодневных записей, за время которых не было ни одного проблеска позитива. А еще была целая глава, посвященная Лэнсу Строллу. В юности Джордж ненавидел его за богатство и за исключительно снобский вид, потому что считал, что Лэнс хочет над ним изобретательно поиздеваться. Тот иногда ждал его после уроков, приставал на улице и пытался дарить свои баснословно дорогие перья. Как Джордж знал сейчас, Стролл уехал вести довольно аскетичный образ жизни в леса в Шотландии и не общается с семьей, так что, вероятно, Джордж тогда зря грубил и огрызался в ответ на обычное предложение общения несколько лет подряд. Что ж, он не мог себя осуждать. Маленький Джордж ненавидел людей даже больше, чем ненавидел сам себя. Что ж, маленький Джордж едет в новый дом.