Овечка на полях войны.

***

Запах железа в тронном зале Филиррии был настолько густым, что его можно было резать ножом. Для Ли Ынхёка, чистокровного вампира и лучшего следователя Межрасового Союза, этот запах был привычным, но здесь он казался липким, почти осязаемым. Королевство Филиррия всегда славилось своей чистотой и миром. Здесь правили травоядные — гордые Альфы-олени и мудрые Бета-лошади. Овечки, подобные младшему принцу, считались лишь украшением двора, символом кротости и покорности. Но сегодня Филиррия утонула в крови. Коронация старшего сына, гордого и статного Альфы, должна была стать триумфом. Вместо этого она стала бойней. Король, королева, придворные — все были убиты с пугающей точностью. Старшему принцу вонзили нож в шею в тот самый момент, когда корона коснулась его головы. Ынхёк медленно шел по ковровой дорожке, которая из лазурной превратилась в темно-бурую. Его тяжелые сапоги не издавали ни звука. Он искал выжившего. Единственного, кто остался в этом склепе из золота и шелка. У подножия трона он замер. Там, на огромном золотом сиденье, которое явно было ему не по размеру, сидел Хёнсу. Маленький, хрупкий омега-овечка. Его белые кудри были спутаны, а на голове, слегка набок, покоилась тяжелая корона, усыпанная сапфирами. Но пугало не это. Весь его белоснежный наряд был забрызган каплями крови, а на щеке красовался алый развод. Услышав тихий скрип половицы под весом Ынхёка, принц вздрогнул и медленно повернул голову. Его глаза были огромными, влажными и казались совершенно невинными. Увидев высокого мужчину в черном кожаном плаще с бледной кожей и холодными глазами хищника, Хёнсу не закричал. Напротив, его губы дрогнули, и он мило, почти по-детски, улыбнулся. — Здравствуйте... — голос его был тихим и мелодичным, как звон колокольчика. — Вы же тот самый детектив, я прав? Ынхёк невольно сжал рукоять меча на поясе. В этом мальчике было что-то неправильное. Хищник внутри вампира подал сигнал тревоги — не страха, но глубокого недоумения. — Ли Ынхёк. Я прибыл по запросу Совета, — холодно ответил он. — Ваше Высочество, вы ранены? Хёнсу посмотрел на свои руки, испачканные в крови, и равнодушно покачал головой. — Нет. Это не моя кровь. Это кровь брата. Он... он упал прямо на меня, когда это случилось. Было так много шума. Ужасно, правда? *** Следующие три дня превратились в странный танец. Ынхёк осматривал трупы, анализировал углы вхождения клинка и искал следы постороннего вмешательства. Хёнсу следовал за ним по пятам, словно испуганный ребенок. Он помогал: указывал на тайные ходы, рассказывал о врагах семьи, о недовольных баронах из соседних земель. — Моя семья всегда была слишком доверчивой, — вздыхал Хёнсу, когда они стояли в королевской библиотеке. — Отец говорил, что мир держится на честности. А брат... брат всегда смеялся надо мной. Говорил, что я «жалкая овечка», помеха, которая только и умеет, что путаться под ногами. Хёнсу опустил глаза, его плечи мелко задрожали. Ынхёк, вопреки своей природе, почувствовал что-то похожее на жалость. Он знал, как жестоки бывают Альфы к слабым омегам. — Он говорил, что я никогда не займу трон, — продолжал Хёнсу, теребя край своего окровавленного рукава (он отказывался переодеваться, утверждая, что это последняя память о семье). — Что я слишком слаб даже для того, чтобы просто быть частью этой династии. Ынхёк продолжал расследование. Но что-то не сходилось. Убийца действовал быстро. Слишком быстро для внешнего врага. На телах не было следов борьбы — их застали врасплох те, кому они доверяли. И нож... удар в шею старшего принца был нанесен снизу вверх. Словно убийца был гораздо ниже жертвы. Вампир вернулся в тронный зал ночью. Он еще раз осмотрел место смерти короля. На подлокотнике трона он заметил крошечный белый ворс. Тонкую шерсть овцы. Холодный пот пробежал по спине Ынхёка. Он вспомнил, как Хёнсу улыбался при их первой встрече. Как он сидел на троне, не выражая ни грамма скорби, кроме той, что была наиграна для следователя. — Ищете что-то конкретное, детектив-ним? — раздался за спиной тихий голос. Ынхёк резко обернулся. Хёнсу стоял в тени колонны. В темноте его глаза не казались влажными — они мерцали холодным, расчетливым блеском. В руках он держал тот самый нож, которым был убит наследник. Тонкое лезвие, идеально сбалансированное. — Твой брат был Альфой, Хёнсу, — тихо сказал Ынхёк, делая шаг назад и кладя руку на меч. — Он был вдвое больше тебя. Как ты это сделал? Хёнсу вышел на свет. Его походка изменилась. Больше не было сутулости, не было дрожи. Он шел уверенно, как истинный монарх. — О, это было легко, — Хёнсу подбросил нож в воздух и ловко поймал его за рукоять. — Они так привыкли считать меня «пассивным травоядным», что даже не замечали моего присутствия. Когда брат преклонил колени для коронации, он сам подставил шею. Он даже не понял, что произошло. Его последним словом было мое имя... произнесенное с таким удивлением. Ынхёк почувствовал, как внутри всё заледенело. Он видел много ужасов, но этот хрупкий юноша превзошел всё. — Ты убил их всех... — прошептал вампир. — Своих родителей. Братьев. Ты вырезал всю свою кровь. Хёнсу остановился в паре шагов от него. Он поднял голову, и на его лице расцвела та самая хищная, победоносная улыбка. Это не была улыбка жертвы. Это была улыбка триумфатора. — Они всегда считали меня жалким, — произнес он, и в его голосе зазвучал металл. — Твердили, что я помеха. Что я — ошибка природы, омега, недостойный даже имени Филиррии. Говорили, что я никогда не смогу занять трон. Хёнсу шагнул еще ближе, заставляя даже вампира почувствовать давление его воли. — Но теперь... посмотри вокруг, Ынхёк. Где все эти великие Альфы? Где мой «мудрый» отец? Они гниют в саду под плитами. А я стою здесь. Теперь не только трон, но и всё это королевство полностью принадлежит мне. Каждое дерево, каждая жизнь. Я — Филиррия. Ынхёк в ужасе смотрел на овечку. В его голове не укладывалось, как в таком маленьком теле может жить такая бездонная тьма. Биологическая иерархия, в которую он верил всю жизнь, рухнула. Хищник стоял перед ним, но он был в шкуре самого безобидного существа. — Ты сумашедший... — голос Ынхёка дрогнул. — Ты убил всю свою семью... ради власти? Ради куска золота на голове? Хёнсу рассмеялся — искренне, звонко. — Не ради власти, Ынхёк. Ради тишины. Наконец-то в этом замке стало тихо. Никто не говорит мне, какой я никчемный. Никто не смотрит на меня свысока. Принц протянул свободную руку и коснулся щеки вампира. Его пальцы были ледяными, как у мертвеца. — И теперь ты, мой дорогой детектив, напишешь в своем отчете то, что я тебе продиктую. Ты расскажешь о группе наемников-хищников, которые ворвались в замок. Ты расскажешь, как я героически выжил. — Я этого не сделаю, — прорычал Ынхёк, обнажая клыки. Хёнсу лишь сильнее улыбнулся, и его глаза сверкнули безумием. — Сделаешь. Потому что если ты откажешься... я закричу. И вся стража, которая теперь подчиняется мне, ворвется сюда. Вампир, убивающий последнего выжившего принца на месте преступления? Как ты думаешь, кому они поверят? Жалкой, окровавленной овечке... или чудовищу, которое питается кровью? Ынхёк замер. Он понял, что проиграл. Эта «жалкая овечка» расставила капканы задолго до его приезда. Хёнсу не просто убил семью — он убил саму правду. Принц Филиррии медленно вернулся к трону, сел на него и поправил корону. — Иди, Ынхёк. У тебя есть ночь, чтобы составить идеальный отчет. А завтра... завтра мы начнем новую историю этого королевства. Историю, в которой травоядные больше никогда не будут плакать. Вампир смотрел на него, и впервые в жизни ему захотелось бежать. Бежать из этого золотого склепа, где на троне сидело истинное чудовище, сжимающее в руках окровавленный нож и улыбающееся миру глазами невинного ребенка. Хёнсу смотрел вслед уходящему детективу. Он знал, что тот подчинится. Все подчиняются, когда у них нет выбора. Он провел рукой по холодному золоту трона. — Жалкий... — прошептал он сам себе, пробуя слово на вкус. — Нет. Теперь я — Бог. И в пустом тронном зале Филиррии раздался тихий, счастливый смех овечки, ставшей волком.

***

День похорон в Филиррии выдался серым, затянутым низкими тучами, которые, казалось, вот-вот раздавят золотые шпили замка. Воздух был пропитан запахом белых лилий и мокрой земли. Весь свет северных королевств съехался, чтобы почтить память убитой династии и, что более важно, посмотреть на того, кто остался от великого рода. Хёнсу стоял перед пятью черными гробами, выставленными на главной площади. Его маленькая фигурка в угольно-черном бархатном костюме казалась почти прозрачной на фоне монументальных надгробий. Белые овечьи ушки поникли, а плечи мелко дрожали, когда он принимал соболезнования. — Бедное дитя, — шептала королева соседней Олвании, прижимая к глазам кружевной платок. — Остаться совсем одному в таком возрасте... Если тебе что-то понадобится, Хёнсу, только скажи. Мои легионы придут на помощь по первому зову. Короли других земель кивали. Они видели перед собой идеальную марионетку. Омега-овечка, травоядный, лишенный клыков и когтей, на троне богатейшего королевства. Каждый из них уже строил планы, как «помочь» юному королю, прибрав к рукам его земли. Однако был один человек, чье присутствие отравляло атмосферу больше, чем запах тления. Король Броган из сурового горного королевства Вальхейм. Высокий Альфа-медведь, он не скрывал своего презрения. — Похороны — это печально, — громко произнес Броган, когда официальная церемония закончилась и гости перешли в обеденный зал. — Но еще печальнее видеть омегу на троне. Трон Филиррии ковался для воинов, а не для тех, кто предназначен рожать наследников и прятаться за спинами мужей. Филиррия падет через месяц под таким правлением. В зале воцарилась тишина. Хёнсу, сидевший во главе стола, медленно поднял глаза. Они были полны слез, губы подрагивали. — Ваше Величество Броган... я... я знаю, что я слаб, — прошептал он, и его голос сорвался. — Но я постараюсь быть достойным памяти отца. Броган лишь хмыкнул, бросив на стол салфетку. — Постарайся не потерять корону по дороге в спальню, малец. В ту же ночь король Броган покинул замок. Его карета должна была пересечь границу к рассвету. Но он не вернулся в Вальхейм. Ни через день, ни через неделю. Спустя три дня после похорон в Филиррию прибыл гонец из Вальхейма с невероятной новостью: по пути домой король Броган якобы подписал пакт о передаче своего королевства под протекторат Филиррии «в знак искупления за свои грубые слова и признания мудрости нового короля», а после — бесследно исчез. В тот же день войска Филиррии, которые, как думали все, были деморализованы, вошли в Вальхейм, не встретив сопротивления. Мир содрогнулся. Люди начали замечать неладное. Ли Ынхёк наблюдал за всем этим из тени коридоров. Он не уехал. Совет поручил ему «присматривать» за порядком, но на самом деле он стал пленником собственного любопытства и ужаса. Он видел, как Хёнсу, вернувшись в свои покои после подписания приказов о казни сторонников Брогана в Вальхейме, сбросил маску скорби. Омега стоял перед зеркалом, примеряя новую корону — ту, что раньше принадлежала Брогану. На его лице не было ни следа слез. Только холодный, расчетливый блеск в глазах. — Ты обескровил целое королевство за одну ночь, — голос Ынхёка прозвучал из угла комнаты. Вампир вышел на свет, его лицо было бледнее обычного. — Броган не подписывал этот пакт добровольно. Я знаю, как пахнет страх, Хёнсу. От того пергамента разило предсмертным ужасом. Хёнсу обернулся. Он больше не поджимал ушки. Он стоял прямо, и в его осанке было больше королевской стати, чем у всех его убитых родственников вместе взятых. — Какая разница, как он пахнет, Хёк-и? — нежно произнес омега, подходя к вампиру. — Главное — результат. Теперь горы Вальхейма мои. Их шахты, их железо... всё это укрепит Филиррию. Разве это не то, что должен делать хороший правитель? — Ты превращаешься в монстра, — Ынхёк схватил его за плечи, стараясь встряхнуть, вразумить. — Ты убил свою семью, теперь ты уничтожаешь тех, кто просто высказал недовольство. Остановись. Ты строишь трон на горе трупов. Это не принесет тебе покоя. Ты никогда не сможешь сделать себя счастливым таким путем. Хёнсу замер. Он посмотрел на руки Ынхёка, сжимающие его плечи, а затем поднял взгляд на него. В этом взгляде была такая бездна одиночества и безумия, что вампир невольно ослабил хватку. — Счастье? — Хёнсу наклонил голову набок, и на его губах заиграла та самая жуткая, «милая» улыбка. — Хёк-и, ты такой наивный для того, кто живет вечно. Счастье для таких, как я — это когда никто не может причинить тебе боль. А единственный способ сделать так, чтобы тебе не причинили боль — это стать тем, кто причиняет её первым. Он высвободился и подошел к окну, за которым раскинулся ночной город. — Мой отец был «счастлив» в своем милосердии, и где он теперь? Мой брат был «счастлив» в своей силе, и он захлебнулся собственной кровью. Я уже счастлив, Хёк-и. У меня есть власть, которой нет ни у кого. Я больше не «жалкая овечка». Я — пастух. И если какая-то овца в моем стаде решит, что она может блеять против меня... я просто сделаю из неё ужин. — Ты совсем один, Хёнсу, — тихо сказал Ынхёк. — Тебя все боятся. Те, кто вчера жалел тебя, сегодня шепчутся о твоей жестокости. Короли соседних земель объединятся против тебя. Ты не сможешь убить их всех. Хёнсу рассмеялся. Это был чистый, серебристый смех, который никак не вязался с его словами. — Пусть объединяются. Они придут сюда с мечами, а я встречу их с улыбкой и ядом. Или с их собственными тайнами. Ты ведь не думаешь, что я только убиваю? Я собираю информацию. У каждого короля есть свой «скелет в шкафу», и я уже нашел ключи от каждого. Он подошел к Ынхёку вплотную, почти касаясь своей грудью его камзола. — А ты... ты ведь тоже боишься меня, правда? Мой дорогой детектив-вампир. Ты видишь меня насквозь, но ты не можешь уйти. Тебе нравится смотреть, как эта «овечка» перегрызает глотки волкам. Ынхёк хотел возразить, хотел сказать, что презирает его, но слова застряли в горле. В Хёнсу была пугающая, извращенная притягательность. Сила, рожденная из абсолютного отчаяния и ненависти к миру, который его отверг. — Я не боюсь тебя, — солгал вампир, его голос был хриплым. — Я скорблю по тому мальчику, которым ты мог бы стать. Хёнсу на мгновение помрачнел. Его глаза на секунду стали прежними — огромными и полными боли. Но это длилось лишь миг. — Тот мальчик умер в день коронации, — отрезал он. — Его убили слова отца и смех брата. Теперь здесь только король. Он взял руку Ынхёка и приложил её к своей короне. — Чувствуешь? Золото холодное. Но оно никогда не предаст. Оно не назовет тебя жалким. Оно просто принадлежит тебе. В ту ночь Ынхёк не смог уснуть. Он смотрел в окно на огни Филиррии и понимал, что королевство, которое когда-то было символом чистоты, превращается в паутину. И в центре этой паутины сидит маленькая белая овечка с окровавленной короной на голове, готовая поглотить любого, кто осмелится нарушить её тишину. Хёнсу был прав в одном: он был счастлив. Счастьем безумца, который наконец-то обрел голос и заставил весь мир слушать его крик, превращенный в приказ. Но Ынхёк знал — такие истории никогда не заканчиваются миром. Кровь требует крови, а власть, построенная на костях семьи, всегда требует новых и новых жертв. И он, Ынхёк, теперь был частью этой жатвы, не в силах оторвать взгляд от прекрасного и ужасного монстра, который когда-то был просто омегой.

***

Поле битвы за пределами золотых ворот Филиррии было усеяно обломками знамен. Объединенные армии Овании и Элдории, двух могущественных королевств, решивших «освободить» земли от «безумного омеги», теперь представляли собой лишь груды искореженного железа и плоти. Они шли как спасители, а закончили как удобрение для полей, которые Хёнсу теперь называл своими. В центре этого хаоса, на небольшом возвышении, стоял Хёнсу. Его белые кудри были припорошены пеплом, а на щеке темнел мазок сажи, но он выглядел пугающе величественным. Вокруг него тесным кольцом стояли его верные «Черные овцы» — гвардия, обученная убивать без вопросов. Перед ним на коленях, закованные в тяжелые кандалы, сидели два правителя: король Овании, старый и мудрый Альфа-лев, и молодой принц-регент Элдории. Оба они были избиты, их доспехи были разбиты, а в глазах застыло неверие. Они проиграли омеге. Они проиграли существу, которое должно было пахнуть страхом, а вместо этого источало лишь холодную, удушающую уверенность. — Вы пришли, чтобы спасти мой народ? — голос Хёнсу был мягким, почти нежным, что делало ситуацию еще более жуткой. — Как это благородно. Но мой народ не просил спасения. Он просил порядка. И я ему его дал. Хёнсу подошел к королю Овании и наклонился к самому его уху. В этот момент те, кто стоял рядом, увидели его взгляд. Это был не взгляд испуганной овечки. Это был взгляд древнего, голодного божества, которое нашло новую игрушку. Сумасшедший, лишенный человечности блеск в расширенных зрачках заставил старого короля содрогнуться. — Подпишите, — Хёнсу выпрямился и кивнул секретарю, который дрожащими руками поднес два пергамента. — Это акт о безоговорочной капитуляции. Ваши земли, ваши богатства, ваши люди... теперь всё это принадлежит Филиррии. Теперь это всё — моё. — Ты... ты дьявол в шкуре агнца, — прохрипел король Овании, глядя на документ. — Твоя армия не подчинится тебе долго. Они увидят, что ты монстр. — О, они уже видели, — улыбнулся Хёнсу, и эта улыбка была шире, чем позволяла анатомия. — И им понравилось. Потому что монстр дает им победу. Подписывайте. Или я прикажу вырезать ваши города до последнего ребенка. Вы знаете, я это сделаю. Я не Альфа, мне не нужно доказывать свое благородство. У меня его нет. Дрожащими пальцами, осознавая, что они подписывают смертный приговор своим династиям, короли поставили свои подписи и печати. Как только чернила высохли, Хёнсу бережно взял документы, словно величайшее сокровище, и передал их стражнику. Затем его взгляд упал на одного из гвардейцев, стоявших рядом. В руках у того было длинное, тяжелое копье с широким наконечником, оснащенное по последнему слову техники — встроенным огнестрельным механизмом, своего рода гибрид ружья и пики. — Одолжи мне это на минуту, — приказал Хёнсу. Гвардеец молча протянул оружие. Хёнсу взял его, слегка покачнувшись под весом тяжелого металла. Он подошел к двум правителям, которые теперь смотрели на него с абсолютным, первобытным ужасом. — Вы сказали, что омега на троне — это ужасно, — тихо произнес Хёнсу, взводя курок ружья, встроенного в древко копья. — Я согласен. Это ужасно для тех, кто стоит у него на пути. Раздался оглушительный выстрел, затем второй. Хёнсу не моргнул. Он пробил головы обоим правителям с такой точностью, словно занимался этим всю жизнь. Тела рухнули в грязь, а Хёнсу стоял над ними, окутанный пороховым дымом, и его лицо выражало лишь легкое удовлетворение. Он медленно повернулся к остаткам вражеской армии — тысячам солдат, которые бросили оружие и теперь наблюдали за казнью своих королей. — Слушайте меня! — его голос разнесся над полем брани, усиленный магическими кристаллами замка. — Ваших королей больше нет. Ваших стран больше нет. Отныне вы — часть великой Филиррии. Вы — мои руки и мои щиты. Тех, кто присягнет мне на верность сегодня, ждет еда, кров и жалование. Те, кто откажется... — он указал копьем на трупы у своих ног. — Вы последуете за ними. Скоро вас всех расселят по казармам замка и окрестностей. Вы станете моей новой стеной. Тысячи мужчин, закаленных в боях Альф и Бет, одновременно опустились на колени перед маленьким омегой. Страх перед его безумием был сильнее их гордости. *** Ночью в замке царила тишина, но она была тяжелой, словно налитой свинцом. Ли Ынхёк шел по коридорам, и его вампирское чутье кричало об опасности. Запах пороха и свежей крови всё еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом благовоний, которые Хёнсу приказал зажечь во всем замке. Он вошел в покои Хёнсу без стука. Омега сидел в ванне, наполненной молоком и лепестками роз, пытаясь смыть с себя пыль сражения. Его корона лежала на мраморном столике рядом. — Ты сделал это, — сказал Ынхёк, останавливаясь в нескольких шагах. — Ты стер два государства с карты за один день. Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты превратил этот мир в бойню. Хёнсу лениво повернул голову, его глаза были полуприкрыты. — Я расширил границы, Хёк-и. Я обеспечил безопасность своего народа на десятилетия вперед. Разве это не работа короля? — Ты казнил безоружных! Ты заставил армию подчиниться через животный страх! — Ынхёк подошел ближе, его голос дрожал от ярости и отчаяния. — Я пытался вразумить тебя. Я говорил, что ты не сможешь быть счастливым, если будешь сеять только смерть. Оглянись, ты окружил себя рабами, а не подданными! Хёнсу медленно поднялся из ванны, не заботясь о наготе. Белые капли молока стекали по его коже, делая его похожим на ожившую мраморную статую. Он подошел к Ынхёку и, прищурившись, повторил свою излюбленную фразу: — Я уже счастлив, Хёк-и. У меня есть власть, которой нет ни у кого. Весь мир теперь смотрит на меня снизу вверх. Разве это не вершина счастья? Ынхёк посмотрел в эти глаза и увидел в них пустоту. Там не было счастья. Там была черная дыра, которая поглощала всё живое. — Хёнсу... мне нужно уехать, — внезапно сказал вампир, отведя взгляд. — Мне срочно нужно в родные края. Моя матушка... она прислала письмо. Она больна, и я должен навестить её. Я вернусь, как только смогу, но сейчас я не могу оставаться здесь. На самом деле Ынхёк просто хотел сбежать. Он хотел спрятать свою семью, увести их как можно дальше от этого безумия, пока тень Хёнсу не накрыла и его родину. Хёнсу замер. Его лицо на миг стало абсолютно неподвижным, словно маска. Затем он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у королей на поле боя остановилось сердце. — К матушке? — переспросил он почти шепотом. — О, Хёк-и, как это трогательно. Ты такой заботливый сын. Он подошел к Ынхёку вплотную и положил мокрую, пахнущую молоком руку ему на грудь, прямо над сердцем, которое у вампира билось медленно и тяжело. — Знаешь... мне же и до твоего королевства тут недалеко, — протянул Хёнсу, и в его голосе зазвучали вкрадчивые, змеиные нотки. — Мои новые границы теперь почти касаются твоих земель. Зачем тебе ехать так далеко и подвергать себя опасности в дороге? Вокруг ведь столько... разбойников. Ынхёк почувствовал, как внутри всё заледенело. — Что ты хочешь этим сказать? — хрипло спросил он. Хёнсу игриво накрутил прядь волос вампира на палец. — Может, предложишь матушке переехать сюда? В мой замок. Здесь так много места, теперь, когда я расширил штат. Тут она останется в полной безопасности под моей личной защитой. Я выделю ей лучшие покои, лучших лекарей... Она будет моей самой почетной гостьей. Мир перед глазами Ынхёка поплыл. Это не было предложением. Это был ультиматум. «Привези её сюда, чтобы я мог держать нож у её горла, и тогда ты никогда не покинешь меня». Хёнсу не собирался отпускать своего единственного свидетеля, своего «друга», свою совесть. Он хотел запереть Ынхёка в золотой клетке, используя самое дорогое, что у него было. — Хёнсу... — прошептал вампир, глядя в безумные, торжествующие глаза омеги. — Пожалуйста, не делай этого. — О чем ты, Хёк-и? — Хёнсу невинно захлопал ресницами, и его овечьи ушки слегка дернулись. — Я просто хочу помочь. Ведь мы же семья, верно? А семья должна держаться вместе. Под одной короной. Под моей короной. Ынхёк застыл в ужасе, осознавая, что монстр, которого он пытался спасти, окончательно поглотил мальчика, которого он когда-то знал. Теперь перед ним был тиран, для которого любовь и привязанность были лишь инструментами для пыток. И самая страшная истина заключалась в том, что бежать было уже поздно. Весь мир постепенно превращался в Филиррию — прекрасный, пахнущий розами и молоком ад, которым правил безумный ягненок.

***

Горизонт пылал. Но это был не рассвет, а зарево пожаров, охвативших границы Валтории — четвертого королевства, которое осмелилось поднять меч против «Безумного Ягненка». Когда весть о том, что Хёнсу объединил под своей короной уже три могущественных государства, достигла южных земель, короли содрогнулись. Они поняли: это не просто политическая игра, это стихийное бедствие. Но было поздно. Армия Хёнсу теперь представляла собой чудовищный сплав: тяжелая пехота из сурового Вальхейма, закованная в непробиваемую сталь; лучники и маги Овании, чьи стрелы никогда не промахивались; и кавалерия Элдории, сметающая всё на своем пути. Вся та мощь, которую соседние страны веками копили в тайниках и арсеналах, теперь была выпущена на волю одним человеком. Хёнсу открыл клетки, в которых другие правители держали свою силу из страха перед хаосом. Он же хаос возглавил. Поле битвы превратилось в скотобойню. Король Валтории, прославленный полководец Магнус — огромный Альфа-вепрь, — лично возглавил последнюю атаку. Он верил, что если убьет пастуха, стадо разбежится. Хёнсу стоял на вершине холма, наблюдая за резней. На нем был ослепительно белый мундир, расшитый золотыми нитями — символ его чистоты и «невинности», которую он так любил демонстрировать. В руках он держал не меч, а короткий, богато украшенный жезл. Магнус прорвался сквозь ряды гвардейцев, его огромный двуручный меч сверкал в лучах заходящего солнца. — Тварь! — взревел он, замахиваясь. — Я отправлю тебя к твоему отцу в ад! Хёнсу даже не вздрогнул. Он лишь слегка наклонил голову, наблюдая за приближающимся гигантом. Магнус был быстр для своего телосложения. Его меч опустился, и хотя Хёнсу успел отпрянуть, лезвие глубоко рассекло его плечо и грудь. Белая ткань мундира мгновенно пропиталась алой кровью. Хёнсу пошатнулся, его лицо на мгновение исказилось от боли, и по рядам вражеской армии пронесся вздох надежды. Король Валтории занес меч для решающего удара. — Ты ранен, щенок! — торжествовал Магнус. — Твоя удача закончилась! Но Хёнсу не упал. Он поднял голову, и Магнус застыл на месте. Глаза омеги больше не были человеческими. Зрачки расширились так, что радужки почти не было видно, в них полыхало чистое, незамутненное безумие вперемешку с экстазом. Хёнсу не растерялся от раны — он ею наслаждался. Кровь, стекающая по его белым одеждам, казалась ему лучшим украшением. — Ошибка, — прошептал Хёнсу, и его голос был слышен даже сквозь грохот битвы. — Моя удача только начинается. За спиной омеги два гвардейца развернули массивное устройство, которое раньше скрывали под тяжелыми плащами. Это была экспериментальная пушка — «Гром Вальхейма», стреляющая не ядрами, а концентрированной магической шрапнелью. Хёнсу перехватил рычаг спуска. Магнус попытался отскочить, но было поздно. — Бум, — произнес Хёнсу с детской улыбкой. Раздался оглушительный взрыв. Вспышка света на мгновение ослепила всех. Когда дым рассеялся, на месте, где стоял король Магнус, осталось лишь обезглавленное тело, всё еще сжимающее меч. Его голова буквально испарилась, превратившись в кровавый туман. Брызги крови и остатки плоти короля веером разлетелись во все стороны, полностью окатив Хёнсу. Его белый наряд теперь был ярко-красным, липким и тяжелым. Ошметки знамени Валтории прилипли к его сапогам. Хёнсу стоял в центре этого кровавого круга, тяжело дыша. Он провел рукой по лицу, размазывая кровь врага по своим щекам, и обернулся к застывшей в ужасе армии Валтории. Тысячи солдат смотрели на своего нового бога — маленького, окровавленного омегу, который только что уничтожил их гордость одним движением пальца. — Сложите оружие, — приказал Хёнсу, и его голос, теперь холодный как лед, заставил их сердца пропустить удар. — Отныне вы подчиняетесь мне. Ваше королевство мертво, да здравствует новый король. Вас расселят в моем замке... тех, кто переживет эту ночь. *** Позже, в шатре, разбитом прямо на поле боя, стояла тяжелая вонь железа и гари. Хёнсу сидел на походном троне, всё еще в том самом окровавленном мундире. Его плечо продолжало кровоточить, но он, казалось, не замечал этого, увлеченно рассматривая карту новых владений. Ли Ынхёк зашел внутрь. Вампир выглядел изнеможденным. Запах такого количества крови должен был свести его с ума, но вместо голода он чувствовал лишь тошноту. — Хёнсу, — тихо позвал он. — Твоя рана. Она глубокая. Омега поднял взгляд. Его глаза постепенно возвращались к нормальному состоянию, но тот сумасшедший блеск никуда не исчез. — Хёк-и... Посмотри на меня. Я теперь похож на настоящего короля? В цвете моих знамен? — Ты похож на мясника, — отрезал Ынхёк, подходя ближе. — Разденься. Я должен обработать это, пока не началось заражение. Хёнсу послушно, словно ребенок, позволил Ынхёку снять с себя остатки мундира. Вампир старался не смотреть на то, как алая жидкость пачкает его собственные руки. Он больше не пытался читать нотации, не пытался взывать к совести. Он понял: овечки больше нет. Внутри этой хрупкой оболочки вырос монстр, которого не усмирить словами. Пока Ынхёк промывал рану и накладывал швы, Хёнсу подтянул к себе столик с документами. — Это договор о передаче Валтории, — произнес омега, макая перо в чернильницу. — Магнус не успел его подписать, но его печать у меня. Я сам поставлю её за него. Теперь у меня четыре королевства, Хёк-и. Четыре! Ынхёк молча затягивал бинт. Его пальцы дрожали, когда он видел, как Хёнсу с каким-то извращенным удовольствием подписывает бумаги, пачкая их кровавыми отпечатками пальцев. — Ты не остановишься, пока не сожжешь весь мир, верно? — спросил Ынхёк, закончив с повязкой. — Зачем сжигать то, чем можно править? — Хёнсу обернулся к нему, и его лицо оказалось в опасной близости от лица вампира. — Мир должен быть единым. Под моим началом. Тогда не будет войн, не будет боли... только моя воля. Ынхёк посмотрел в эти глаза и увидел там окончательный приговор всему живому. Он смирился. Он понял, что его роль теперь — быть тенью при этом кровавом солнце. — Кстати, о семье, — вдруг произнес Хёнсу, и его голос стал подозрительно мягким. — Ты говорил, что хочешь навестить матушку в своих краях. Ынхёк застыл. Холодная волна ужаса пробежала по его спине. — Знаешь... мне же и до твоего королевства тут недалеко, — продолжал Хёнсу, прослеживая пальцем линию границы на карте. — Теперь, когда Валтория моя, твои родные земли — это буквально мой задний двор. Вампир не мог пошевелиться. Он чувствовал, как ловушка захлопывается. — Может, предложишь матушке переехать сюда? — Хёнсу улыбнулся, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую Ынхёк видел за всю свою долгую жизнь. — Тут она останется в полной безопасности. В моем замке. Под моей личной охраной. Я ведь не хочу, чтобы с твоей семьей что-то случилось... пока ты служишь мне. Это было не приглашение. Это была угроза, завуалированная под заботу. Хёнсу забирал у него последний путь к отступлению. Он делал его матушку заложницей, гарантируя, что Ынхёк никогда не предаст его и не уйдет. — Хёнсу... — голос вампира надломился. — Пожалуйста... — Не нужно благодарностей, Хёк-и, — перебил его омега, возвращаясь к бумагам. — Мы ведь семья. А я очень забочусь о своей семье. Иди, отдохни. Завтра мы выступаем к границам твоего дома. Я хочу лично поприветствовать твоих родных... как их новый суверен. Ынхёк вышел из шатра в холодную ночь. На поле битвы догорали костры, и ветер доносил крики раненых, которых гвардейцы Хёнсу «расселяли» навсегда. Вампир посмотрел на свои руки, испачканные кровью Хёнсу и короля Магнуса. Он понял, что уже никогда не сможет отмыться. Монстр внутри овечки не просто проснулся. Он сел на трон, и теперь весь мир должен был либо склониться, либо захлебнуться в собственной крови. И Ынхёк, вечный страж, теперь был обречен нести этот кровавый шлейф за своим безумным королем до самого конца времен.

***

Воздух в седьмом королевстве, Овании, был пропитан запахом гари, талого снега и железа. Это была последняя точка в великом чертеже Хёнсу. Последний оплот сопротивления, который стоял на пути к абсолютному единоначалию. Столица пала быстро — пушки Хёнсу не знали пощады, а его гвардия двигалась с холодным изяществом хищников. Старый собор Пресвятой Девы, возвышавшийся в центре города, стал последним прибежищем для короля Овании. Высокие готические своды отражали стоны раненых и треск догорающих свечей. Хёнсу вошел в храм один, оставив стражу у врат. Его шаги, легкие и уверенные, гулко отдавались от мозаичного пола. Король Овании, грузный мужчина с седой бородой, полулежал у алтаря. Его роскошные одежды были перепачканы кровью — Хёнсу задел его мечом во время прорыва, глубоко распоров бок, но старик всё еще был жив. Он прижимал дрожащую руку к животу, пытаясь удержать ускользающую жизнь. Хёнсу остановился в нескольких шагах. Он выглядел почти святым в этом полумраке: белые кудри растрепались, пушистые ушки чуть подергивались, прислушиваясь к звукам снаружи, а на щеке алела тонкая полоска чужой крови. Омега вдруг задрал голову вверх, рассматривая массивный бронзовый колокол, который висел на старых цепях прямо над алтарным возвышением — результат недавней перестройки собора, когда колокольню решили временно переместить внутрь из-за обрушения башни. Хёнсу хищно улыбнулся и чуть отступил назад, словно опасаясь запачкать свои туфли. — Ваше Величество, — произнес он мягким, почти невинным голосом. — Скажите, а вас крестили в детстве? Король захрипел, выплевывая кровь. Его глаза, полные ненависти, впились в лицо мальчишки. — К чему... эти вопросы... выродок? — выдавил он. — О, просто любопытство, — Хёнсу склонил голову набок, выглядя как озадаченный ребенок. — Я слышал одну легенду. Говорят, если человек не был крещен и заходит в святое место, совершив перед этим множество плохих дел... ну, вы понимаете, предательства, жадность, угнетение народа... то его настигает карма. Прямо в стенах дома Божьего. — ТОГДА ТАКАЯ ТВАРЬ, КАК ТЫ, ДАВНО ДОЛЖНА ГОРЕТЬ В АДУ! — взревел король, собрав последние силы. Его голос, надтреснутый и полный агонии, эхом взлетел под купол. — Ты — дьявол в обличье омеги! Бог не простит тебе ни одной капли крови, пролитой на этой земле! Хёнсу не вздрогнул. Он лишь печально вздохнул, картинно приложив ладонь к груди. — Ох... как же вам не стыдно говорить такие слова омеге... — он притворно надул губы. — Я ведь пришел к вам с миром, а вы сыплете проклятиями. Что ж... раз вас не крестили в детстве, то это сделаю я. Считайте это моим последним подарком вашему роду. Хёнсу медленно поднял свое ружье-жезл. Его палец лег на спусковой крючок. — Аминь, — выдохнул он. Раздался оглушительный выстрел. Пуля пробила старое, изъеденное ржавчиной крепление центральной цепи, на которой держался гигантский колокол. Секунда тишины — и тяжелый металл, сорвавшись с петель, с чудовищным свистом рухнул вниз. Король не успел даже вскрикнуть. Огромная бронзовая чаша накрыла его, мгновенно размазав по мраморному полу. Раздался оглушительный треск, камни под алтарем треснули, а по всему королевству, казалось, пронесся последний, призрачный звон, возвещающий о кончине династии Овании. Пыль и осколки мрамора взметнулись в воздух. Хёнсу спокойно повернулся и пошел к выходу. Когда массивные двери собора распахнулись, его встретил строй гвардейцев и Ли Ынхёк, стоявший чуть впереди всех. Вампир смотрел на омегу своим обычным непроницаемым взглядом, но в глубине его зрачков читалась усталость. Хёнсу остановился на ступенях, купаясь в лучах заходящего солнца, которое окрашивало дым над городом в багровый цвет. — Слышали? — громко произнес он, обращаясь к выжившим защитникам города, прижатым к земле его солдатами. — Ваш король благословил меня. Слышали колокольный звон? Теперь это королевство тоже мое. По праву веры и по праву силы. Он хищно улыбнулся, и эта улыбка заставила даже закаленных воинов отвести глаза. Ынхёк подошел к нему. Ветер с гор был колючим и холодным, он трепал легкие одежды Хёнсу, которые совсем не грели. Вампир молча снял свой тяжелый черный плащ, подбитый мехом, и накинул его на плечи омеги. Руки Ынхёка были холодными, но плащ сохранял остатки его телесного тепла. — На улице холодно, ты можешь простудиться, — негромко произнес вампир. В его голосе не было любви — лишь сухая забота о ценном инструменте или о ребенке, за которого он нес ответственность. — Спасибо, Хёк-и, — Хёнсу плотнее закутался в плащ, вдыхая запах старой кожи и чего-то металлического, присущего только вампирам. — Распорядись, чтобы стража привела земли в порядок. И... сожгите все трупы. Мне не нужны эпидемии в моих новых владениях. Очистите этот мир огнем. *** Через час карета уже катилась по разбитым дорогам Овании в сторону временного лагеря. Внутри было тесно и душно от запаха гари, который они принесли на своих одеждах. Ынхёк сидел напротив Хёнсу, глядя в окно на серые пейзажи. Он ехал в этой карете только потому, что Хёнсу приказал. У него не было права отказать — он был связан клятвами, долгом и десятилетней историей крови. Хёнсу выглядел изможденным. Адреналин битвы ушел, оставив после себя лишь звенящую пустоту и ломоту в теле. Омега несколько раз пытался устроиться поудобнее на жестком сиденье, но в конце концов его голова бессильно опустилась на плечо Ынхёка. Вампир замер. Он чувствовал, как мерно вздымается грудь мальчика, как его пушистые ушки прижались к голове во сне. Хёнсу спал чутко, но сейчас он, кажется, провалился в глубокое забытье. Ынхёк осторожно, почти механически, приобнял его за плечи, удерживая, чтобы тот не упал при тряске на ухабах. Но в этом жесте не было нежности. Ынхёк смотрел на спящее лицо Хёнсу и не чувствовал ничего, кроме бесконечной, выжженной пустыни внутри. Этот мальчишка превратился в чудовище на его глазах, и Ынхёк был тем, кто подавал ему патроны. Он не любил его. Он не испытывал симпатии к этому амбициозному омеге, который ради трона готов был обрушить колокола на головы стариков. Хёнсу, в свою очередь, тоже не чувствовал ничего к Ынхёку. Для него вампир был константой, частью интерьера, необходимым злом и единственным существом, которое видело его слабость. Но любви в их мире не существовало. Была лишь зависимость. «Война окончена», — подумал Ынхёк, глядя на то то, как за окном кареты догорают огни последней захваченной столицы. Хёнсу заполучил то, что хотел. Семь корон лежали у его ног. Теперь, когда цель достигнута, Ынхёк почувствовал странное облегчение. Ему больше не нужно было быть мечом в руках безумца. Птица, которую он вырастил, превратилась в дракона и больше не нуждалась в защите. «Теперь я могу уйти», — пронеслось в голове вампира. Он посмотрел на бледную руку Хёнсу, сжимающую край его плаща даже во сне. Десять лет он был тенью этого омеги. Теперь тень хотела вернуться в темноту, где нет войн, нет криков и нет этого невыносимого запаха «святого» огня, пожирающего трупы врагов. Карета продолжала свой путь в темноту, увозя двух одиноких существ, которые были ближе всех друг к другу, но оставались бесконечно чужими. Война закончилась, но для Ынхёка настоящая битва — битва за собственную свободу — только начиналась. И он знал, что Хёнсу, проснувшись, может не захотеть отпускать свою любимую игрушку. Но сегодня, в этой холодной карете, они оба были просто двумя усталыми душами, затерянными среди руин империи, которую они построили на костях.

***

Это было время, когда над миром воцарилась тишина. Семь королевств, некогда раздираемых амбициями и древними обидами, склонились перед единым троном. Хёнсу сделал невозможное: он не просто завоевал их, он поглотил их структуры, их армии и их историю, переплавив всё это в единый, монолитный механизм своей империи. Но в тот вечер замок Филиррии казался не величественным, а холодным и пустым. Ли Ынхёк стоял в тронном зале, глядя на маленькую фигуру омеги, восседавшего на огромном кресле из черного дерева. Хёнсу рассматривал свои руки, всё еще чистые после ванны, но для Ынхёка они навсегда оставались багровыми. — Ты хочешь... уйти? — голос Хёнсу прозвучал неестественно высоко, почти испуганно. Он наклонился вперед, его пушистые белые ушки нервно дернулись. — Но почему, Хёк-и? Разве тебе здесь плохо? У тебя есть всё: лучшие вина, кровь высшего качества, уважение всех генералов. Ты — моя правая рука. Моя семья. — Именно поэтому я и должен уйти, Хёнсу, — тихо ответил вампир. Его лицо осунулось. — Я больше не могу видеть этот трон. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не друга, а гору трупов, на которой ты сидишь. Я хочу тишины. Настоящей тишины, а не той, что наступает после криков боли. Хёнсу замер. Его взгляд стал отсутствующим, словно он пытался понять значение слова «тишина». Для него тишина была лишь отсутствием сопротивления. Он медленно встал и спустился с помоста. Его шаги были бесшумными. — Ты хочешь нормальной жизни, — прошептал Хёнсу, остановившись в шаге от Ынхёка. Он поднял руку и нежно коснулся воротника вампира. — Домик в лесу? Жену? Может быть, детей? Ты думаешь, что сможешь смыть с себя этот запах? Запах моей победы, который пропитал твою кожу? — Я хочу попытаться, — твердо сказал Ынхёк. Лицо Хёнсу внезапно преобразилось. Дружелюбная маска соскользнула, обнажив нечто древнее и беспощадное. Его пальцы на воротнике Ынхёка сжались, когти слегка вонзились в ткань. — Хорошо. Уходи, — прошипел омега, и его глаза вспыхнули алым. — Но помни одно, Ли Ынхёк. Ты знаешь правду. Ты знаешь, кто на самом деле вырезал твой клан и твою настоящую семью в ту ночь, когда я «нашел» тебя. Ты знаешь, чьи приказы исполняли те наемники. Если хоть одно слово об этом, или о том, как я брал эти королевства, сорвется с твоих губ... если ты решишь стать героем и рассказать миру о «монстре»... Хёнсу приблизился к самому уху вампира, обжигая его дыханием. — Я найду тебя. И я обещаю, что твоя смерть будет длиться годами. Я заставлю тебя смотреть, как я уничтожаю всё, что ты успеешь полюбить. Ты будешь молить о том, чтобы я просто отрубил тебе голову пушкой, как тому королю. Понял меня? Ынхёк закрыл глаза. Угроза не была пустой. Он знал, что этот «ягненок» способен на всё. — Я понял, Хёнсу. Мой язык останется за зубами. — Тогда проваливай, — Хёнсу резко оттолкнул его и повернулся спиной, снова становясь маленьким и одиноким на фоне огромного зала. — И никогда не возвращайся.