Осколки нашей зимы

На похороны Джейн Том категорически не хотел никого звать. Они были тихие, среди раскидистых дубов, сейчас покрытых рыхлыми шапками снега, и серых каменных статуй на старинных надгробиях. Происходило всё на небольшом кладбище, где захоронение стоило очень дорого, а место, куда опустили тело Джейн, было тихим, спокойным углом под большим деревом, чьи ветви укрывали от дождя и чужих глаз. Могильную плиту Том попросил сделать неброской, и большой памятник устанавливать не хотел, но твёрдо обещал себе летом засадить участок столькими цветами, сколькими мог. Эта простая мысль была одной из тех нитей, которая удерживала его, позволяя продолжать жить. Конечно, Дэвин вносил огромный вклад в то, что Том до сих пор не совершил самоубийство. Но количество стараний, приложенных к этому Дэвином, только царапали сердце Тома, оставляя глубокие шрамы. Он чувствовал много вины, которая будто перекрывала собой всю его благодарность; не раз он заговаривал об этом с Дэвином, но потом бросил, понимая, что тот исчерпал все слова в попытках убедить его хоть в чём-то. Так наступил март, хоть снег и не собирался никуда деваться. Расследование по делу об убийстве Райана Мауэрса протекало тихо и абсолютно безрезультатно. К счастью, у него не было родственников; люди, которые знали и Тома, и Райана, и Джейн, задавались огромным количеством вопросов, но предпочитали молчать. Связь всех этих событий с Дэвином Ронаном заинтересованные лица могли отследить, не копая глубоко, и в какой-то момент его вызвала к себе Элеонора Ронан, чтобы поинтересоваться, чем занят её сын. После этого разговора Дэвин вернулся сильно не в духе, хоть и старался это скрыть, но Том уже понял, что легко считывает абсолютно все перемены в его состоянии и настроении, словно у них была налажена связь на каком-то другом, необъяснимом уровне. Том исправно посещал психиатра и даже начал психотерапию – обсуждать смерть близкого человека и мысли о суициде, не раскрывая подробности, опасным не было. Но вот обсудить воспоминания, красной пеленой стоящие у него перед глазами, стоило ему только опустить ресницы – воспоминания, где в его руке лежал окровавленный нож – было не с кем. Том старался не тревожить этим Дэвина и усердно пытался убеждать себя в том, что не сделал ничего плохого, убив Райана, но, так или иначе, та ночь оставила глубокий след на его психике. Его сны, несмотря на все попытки подобрать медикаменты так, чтобы купировать этот раздражитель, теперь раскрашивались в липкий алый, а потом снова сменялись площадкой, где стоял Дэвин, и подвальным окошком, в котором виднелось веснушчатое лицо Джейн. Том снова и снова возвращался к желанию посетить интернат, однако сейчас сил у него было мало. Как-то Дэвин осторожно предложил ему лечь в одну из частных клиник, принадлежавших его хорошим знакомым – Том понимал, что Дэвин устал тревожиться о том, что тот сделает с собой что-то, пока его нет. Но он дал Дэвину клятву быть в порядке, зная, что ради него выдержит – ради него, своих утраченных воспоминаний, посещения интерната и цветов на могиле Джейн. Жизнь постепенно вошла в довольно стабильное русло. Повседневные ощущения Тома слегка притуплялись под воздействием антидепрессантов, и терапия, в целом, давала некие плоды. Ему всё ещё было больно, и не только из-за потери лучшей подруги – стресс сделал восстановление после операции более трудным и долгим. Усталость, которая накопилась за всё это время в Дэвине, давала о себе знать, и он тоже выглядел не совсем здоровым. Всё, что мог сделать с этим Том – держать его в своих объятиях так часто, как только было возможно, делиться прогрессом в улучшении собственного состояния и стараться быть бодрее. Одним мартовским воскресеньем снова приехал Чарли и упорно задался целью вытащить их обоих в город, где сейчас отмечался праздник в честь шестисотпятилетия с момента основания столицы. С титаническим трудом ему удалось расшевелить Тома и Дэвина, усталых и не блещущих здоровьем, но, оказавшись на главной улице, полной цветных огней, ленточных гирлянд и ярмарочных палаток, они оба почувствовали себя сперва ослеплёнными, а потом чуть более живыми, чем обычно. Люди вокруг спешили или слонялись без дела, выглядели счастливыми, озабоченными или угрюмыми, но ясно было видно одно – жизнь, которая в особняке Дэвина будто впала в спячку, на самом деле текла беспощадно, быстро, ярко и неумолимо. Том осознал, что через два месяца будет уже год, как он впервые повстречал Дэвина где-то совсем неподалёку отсюда, в чистом и строгом кабинете нотариуса. Десять месяцев были совсем коротким сроком – одной крупицей по сравнению со всей его жизнью; однако эта крупица перевернула абсолютно всё, чем он жил, вверх дном. Думая об этом, он взял руку Дэвина в свою, и почувствовал, как её сжимают в ответ. Чарли шёл слегка впереди, что-то громко вещая, но Дэвин и Том ощущали и понимали только друг друга сквозь это прикосновение. – Эй, вы. – Чарльз сделал к ним шаг, с укором глядя то на одного, то на другого. Все трое остановились. – Вы вообще слушаете? Я говорю, бросайте дела и езжайте ко мне. Там сейчас, между прочим, плюс пятнадцать. При такой-то погоде неудивительно, что вы хороните себя в унынии и болезнях. У меня есть оздоровительный центр, мне кажется, вам обоим бы не помешало. Том взглянул на Дэвина; тот пожал плечами и обратился к нему: – Если ты не против, то и я тоже. – Вот и решили, – Чарльз удовлетворённо хлопнул в ладоши. – Пакуйте чемоданы, обратно поедете со мной. А теперь мне нужно что-то вроде глинтвейна. Только вам – нельзя. У тебя в крови вся таблица Менделеева, да, Том? Том невольно улыбнулся и согласно кивнул. Сидя в шумном заведении и слушая краем уха то, как Дэвин и Чарльз обсуждают какие-то дела их общего родственника, Том думал о том, что до отъезда точно хочет в интернат – будто то, что его звало туда, резко стало ещё интенсивнее и требовательнее. – Том? Очнувшись, он понял, что оба сопровождающих смотрят на него вопросительно и с лёгким беспокойством. – М? – Он поднял брови, стараясь принять как можно более непосредственный вид. – Поедем через неделю? – Дэвин, видимо, повторил это второй раз. – Хорошо, только... Я хочу успеть съездить кое-куда перед этим. Чарльз уставился на него вопрошающе, а взгляд Дэвина стал непроницаемым и отстранённым, как всякий раз, когда Том заговаривал об интернате. Краем сознания Том чувствовал сильную недосказанность с его стороны, но если он допускал эту мысль, то она будто начинала вгрызаться в него до костей. Он очень не хотел знать, что были вещи, которые Дэвин до сих пор от него скрывал, хоть теперь и практически был уверен, что, вероятно, это правда. – Куда? – Чарли переводил взгляд с Дэвина на Тома; оба уже довольно долго молча смотрели друг другу в глаза. Первым очнулся Дэвин. – Всё-то тебе надо знать, Чарльз. – Он сделал глоток чая, и его губ коснулась не сильно искренняя улыбка. – Иногда тебе стоит снять со своих плеч ношу всеобщего родственника. – Но мы – к твоему, полагаю, сплошному расстройству – действительно родственники. – Ответная улыбка Чарльза была в противоположность открытой и широкой. – А с Томом вполне можем породниться. Свадьбу не планируете? Том подавился глотком чая, но постарался как можно скорее принять бесстрастный вид. Дэвин раздражённо щёлкнул языком. – Если когда-нибудь это случится, тебя точно не будет в списке приглашённых. Чарльз рассмеялся. – А кто, прости, будет? Двоюродный дядя Роберт? Мой дед, или, может, твоя мать? А ещё весь столичный свет? – Эм... – Том слегка смутился. – Вы сейчас начнёте рассадку гостей планировать? Что вообще за... К смеху Чарльза присоединился мягкий смех Дэвина – это в последнее время было редкой картиной, и Том, некоторое время глядя на происходящее в смешанных чувствах, тоже невольно улыбнулся. *** Том полагал, что Дэвин до последнего не захочет отпускать его в интернат, но тот не упирался. Конечно же, предложил поехать вместе, но очень легко принял отказ и позволил взять машину. Во всём его существе чувствовалось некое смирение, и Том пытался себя успокаивать, хоть и понимал теперь яснее ясного, что просто не будет. Через несколько часов езды по дорогам и шоссе, имеющим неуютный и промозглый вид, Том оказался у знакомых ворот, которые видел последний раз в мае прошлого года. Ворота были тусклые, и вся территория представляла из себя крайне неуютное серое нечто, отталкивающее любого, кто хоть на секунду мог бросить взгляд в сторону этой конструкции. За исключением ремонта, который по-прежнему не сильно исправлял ситуацию, всё выглядело древним – и каменные дорожки, и кусты, деревья, качели между тяжёлыми дубовыми ветвями; но в марте, когда скрывающей какие-то недостатки зелени не было, помимо старости обстановка казалась ещё и крайне уродливой. Том не хотел, чтобы его видел кто-либо, будь то воспитанник или сторож, поэтому он направился в обход покосившегося ограждения, отрезающего территорию интерната от внешнего мира. В одном из укромных стыков между стеной небольшой кирпичной технической постройки и оградой рос дуб, чья длинная ветка годами позволяла самым смелым воспитанникам незаметно сбегать в близлежащий посёлок – правда, по возвращению их ждало суровое наказание. С помощью этой ветки Том смог преодолеть забор, будто его мышцы до сих пор помнили каждое необходимое движение, но когда он осторожно и бесшумно опустился на землю территории заведения, ему пришлось взять некоторое время, чтобы отдышаться, чувствуя пульсирующую боль в груди. Отсюда до площадки путь был совсем короткий, но, сделав два шага в направлении, Том понял, что тело не хочет его слушаться. Внезапно он ощутил страх, какой не ощущал ни когда думал о поездке, ни когда добирался, по самую эту минуту. В какой-то момент Том подумал, что хочет развернуться и уйти, однако осознал, что если во сне всегда хотел сбежать от удушающего ужаса, то теперь всё, что от него требуется – пойти ему навстречу. Так он с трудом сделал несколько шагов, а потом его походка стала легче. Площадка стояла на месте, всё та же, какая была – тот же фонарный столб, то же ржавое кольцо, дуб, отрезающий её от возможных любопытных взглядов из окон, и кривые деревянные скамейки, сейчас отсыревшие. Том вышел на середину открытого пространства, готовый чувствовать что-то, к чему рвался всё это время, но ничего не почувствовал, кроме холодного воздуха, шевелящего его волосы. В этот миг он понял, что не знал, чего на самом деле ждать, и ждать ли вообще хоть что-то. Но, стоя вот так, на середине до боли знакомой площадки, Том перестал замечать, что происходит вокруг, пока его ноги не коснулся мягким ударом какой-то предмет. Он опустил взгляд и увидел старый грязный мяч, а затем наклонился и поднял его. Внезапно он заметил, что слева от него кто-то стоит. – Может, отдашь мяч? Ты вообще кто? Том обернулся. На него смотрел тощий рыжий мальчишка, морща нос в подозрительной мине. Том на автомате бросил ему мяч, который тут же был ловко подхвачен. Мальчик приблизился, окидывая его критичным взглядом с ног до головы. – Классно, – кивнул он, глядя на кисти рук Тома, где было набито несколько татуировок. – Слушай, сидел когда-нибудь? – Да, – улыбнулся Том. – Было дело. Но вообще это не имеет никакой связи с татуировками. – Круть. За что? – В лице мальчика разгорелось нешуточное любопытство; он подбросил в руке мяч, подходя ещё ближе. – Тяжкие телесные... – Том понял, что звучит сейчас не лучшим образом, но воспитанник интерната лишь присвистнул. Том решил сменить тему. – Слушай, может сыграем лучше? – А ты сможешь побить? Я, вообще-то, профи в этом. В этом месте кроме площадки особо развлечений нет. – Это я знаю, – Том снова улыбнулся. Мальчик сделал резкий бросок и закинул мяч прямо в кольцо. Он был совершенно прав – побить его Том так и не сумел, так ещё и глухо закашлялся в какой-то момент, ловя на себе презрительно-сострадальческий взгляд. – Если я буду таким же в старости, лучше уж не доживать. Как ты вообще смог избить того парня? – Я был моложе... – Том наконец отдышался, продолжая улыбаться; впервые за долгое время ему было искренне весело. – Окей... Так ты вообще кто? Не похож на этих из благотворительного, – мальчик небрежно мотнул головой в сторону здания. Том замер. – Какого ещё благотворительного? – Какие-то шишки. – Воспитанник пожал плечами, а потом уставился на Тома с ещё большим подозрением. – Ты что, не знал, что ли? Откуда свалился-то тогда? – Примерно с той ветки, – Том мотнул головой в сторону, где рос заветный дуб, а затем пояснил в повисшей паузе: – Я тут жил. Семь лет назад. – Начерта вернулся-то? – Юный собеседник насупился, видимо, с каждым услышанным словом испытывая всё меньше уважения к Тому. – Я лично свалю отсюда через четыре года, и больше ноги моей здесь не будет никогда в жизни. Как тебе в голову такое пришло? – Мне нужно было кое-что вспомнить. Мальчишка рассмеялся. – Ты совсем дурак, что ли? Если бы я забыл это место, я бы в жизнь не делал попыток хоть что-то из этого вспомнить. У тебя с головой проблемы? – Похоже на то. Снова повисла пауза. Том смотрел куда-то в сторону ржавого кольца, всё ещё чувствовал на себе испытующий взгляд. – Ну... – протянул наконец мальчик, – ты как хочешь, а я пошёл отсюда. Мой тебе совет – уходи и не возвращайся больше никогда. Ничего хорошего тебе тут не светит. Площадка уродская, страшные стены, кривые кусты. Как тебе вообще в голову-то пришло... В общем, бывай. Том согласно кивнул. – Пока. Воспитанник интерната медленно скрылся, бормоча себе что-то под нос; Том неподвижно стоял какое-то время, а потом понял, что мяч всё ещё у него в руках – но кидать больше не хотелось. Он осторожно положил его на землю и, следуя примеру нового знакомого, чьего имени он не знал и никогда не узнает, отправился восвояси. В салоне автомобиля Том вдруг почувствовал, как до этого момента ему было холодно. Руки занемели и покраснели; включив обогреватель, он плотнее укутался в куртку и откинулся на спинку водительского сиденья, прикрывая глаза. Однажды Том уже был в похожей ситуации, но всё было наоборот. И – теперь он был в этом уверен – тогда и явились перед ним в первый раз холодные серые глаза Дэвина Ронана.