Осколки нашей зимы

Дэвин проводил утро на стрельбище, методично стреляя по мишеням и попадая то в самый центр, то в сторону. Сегодня ему необходимо было заехать в офис и разобраться с документами на подписание. Проблема заключалась в том, что его охранник был ранен, а просить другого было морокой; однако кроме этого ничего не оставалось делать, и, положив пистолет, Дэвин набрал номер своего секретаря, коротко передав просьбу прислать нового телохранителя. Конечно, он понимал, что доставит себе хлопот, когда планировал столкновение Тома с Эри. Без этого никуда; он, разумеется, не мог запланировать, насколько серьёзными будут последствия этой встречи. Он не хотел, чтобы Тома сильно ранили, но ходил по лезвию ножа, поэтому чувствовал вину, заранее зная, что будет её чувствовать. Ситуация вообще шла по инерции; всё, что сделал Дэвин — приказал выпустить запертую собаку, чтобы проверить нового охранника. С этой точки зрения Том отработал не так плохо: хозяйскую собаку не застрелил, пострадал, конечно, но не серьёзно. На самом деле, он даже мог бы сделать сегодня выезд, но этого Дэвин ему не позволит. В конечном итоге, цель, которую Дэвин преследовал, похоже, была достигнута. Он рассматривал собственную руку, на которой вчера вечером лежала ладонь Тома, и видел перед собой его ясный, мягкий взгляд. Дэвин почему-то хотел, чтобы этот взгляд принадлежал ему одному, потому что в тот момент его мир снова обрёл цвет. Тома Дэвин встретил за завтраком. Тот выглядел немного помятым и хмурым — вряд ли из-за ранения. Дэвин думал ещё кое о чём. "Провалы в памяти"... Так вот почему он его не помнит. Раньше Дэвин полагал, что он был настолько незначителен для Тома, что тот его так и не смог вспомнить. Но провалы объясняли всё, и на душе у Дэвина одновременно становилось и легче, и тяжелее. Если Том был у врача, ему необходимо было узнать, у какого, и достать его карту. Дэвин сам не понимал причины этого влечения. Перестал чувствовать себя живым он давно, задолго до смерти отца. Однако отец давал ему те моменты, в которые он испытывал счастье, раскрашивающее будни подростка в яркие тона. Отец умер от рака, когда Дэвину было восемнадцать, и всё, что ему оставалось без него — искать Тома. Дэвин не думал, что это отклонение от нормы; он полагал, что это следствие его воспитания, следствие жизни, которую он проживал, и следствие судьбы, которая его вела. В восемнадцать лет Дэвин по настоянию матери был у психиатра, потому что пугал её своим замкнутым после смерти отца поведением. Психиатру он многое не сказал, но всё равно ушел с несколькими диагнозами. Это не значило для него ровным счётом ничего; он принял всё как данное, около года пил антидепрессанты, а потом забросил, потому что был занят другими вещами, и разницы в состоянии не видел. Психотерапия его попросту утомляла и тоже казалась бессмысленной. Он думал, что делает всё правильно, потому что он рождён с бременем на плечах — тем, что заставляло его в семь лет учить историю, когда он хотел играть в саду, тем, что заставляло его в четырнадцать читать книги, когда он хотел уехать с отцом на рыбалку, тем, что заставляло его а шестнадцать проводить время с матерью вместо того, чтобы убегать с кузеном Чарли на вечера у его бесконечных друзей. Всё это, думалось ему, и обуславливало то, что он не чувствовал себя живым. Его ранило чужое мнение, но он всегда был уверен в своем превосходстве, при этом, однако, боясь отвержения — поэтому отвергал всех, кто приближался к нему, первым. И в этой жестокой системе он хотел только одного: чтобы Том был рядом с ним, как спасательный якорь. Потому что без него рядом он чувствовал всё больше нарастающего желания причинить себе боль, чтобы испытать хоть что-то, приближающее его к понятию "живой". Это пугало, как и сам факт того, что он способен испытывать страх. — Ты в порядке? — Том смотрел на Дэвина, всё ещё слегка хмуро, но немного обеспокоенно. — У меня нет причин быть не в порядке. — Дэвин улыбнулся и сел за стол. — В отличие от тебя. Как твоя рука? — Нормально. — Том посмотрел на забинтованное предплечье и пожал плечами. — Ничего страшного в такой ране нет. Шрамы, может, останутся, но у меня и без того их хватает. Он тоже сел за стол, но есть, кажется, не собирался. — Если рука в порядке, — спросил Дэвин, — почему выглядишь таким помятым? — Кошмары снились. — О чём? Том поднял взгляд на Дэвина; у него было примерно то же выражение лица, как когда они говорили про провалы в памяти. То есть — слегка сомневающееся в том, говорить правду или нет. А когда он лгал или утаивал, было видно моментально; как и сейчас. — Просто монстры всякие нападали из темноты. Знаешь же, у всех такие сны бывают. — У меня нет, — заметил Дэвин, наливая себе кофе. Том хмыкнул. — Разумеется, у вас нет, мистер Ронан. У вас всё не как у всех. Он внезапно чуть задумался в минутном сомнении, а потом спросил: — Что тебе снится чаще всего? — Продолжаем, значит? — Дэвин улыбнулся, а потом задумался. — Не то чтобы было что-то, что снится мне постоянно. Мне снятся разные места. Берег океана, серого такого, будто зимой. Очень глубокий сад, тени в котором уводят в никуда. Пустая баскетбольнвя площадка. Ещё мне снится, что я бегу куда-то от чего-то по лесу, но постоянно падаю, только в этом сне я — это кто-то другой. На самом деле, я думаю, подобные вещи снятся многим. Всё это время Дэвин, задумавшись, смотрел в сторону, но когда перевёл взгляд на Тома, обнаружил, что тот смотрит на него очень пристально и как-то странно. Перебирая мыслями свои слова, Дэвин понял. — С чего тебе снится баскетбольная площадка? — Том говорил медленно, всё так же глядя на Дэвина. Дэвин постарался изобразить некое замешательство. — А что в этом такого? Просто снится. Том молчал. — Хорошо, — продолжил Дэвин, — ты задал мне вопрос, я ответил. Моя очередь. Что не так с баскетбольной площадкой? Дэвин снова смог наблюдать процесс, в котором Том пытается соврать. Но в итоге он решил выдать ограниченную правду. — Просто мне тоже часто снится. Удивлён, что между нами есть что-то общее. Он сказал это, не глядя на Дэвина, затем встал, достал из кармана пачку сигарет и ушёл на веранду. *** Баскетбольная площадка под хмурым небом, затянутым серыми облаками, и мяч, который то залетает в корзину, то пролетает мимо. Почему-то то сейчас мозг Тома отчаянно обрабатывал эту картину, будто ища в ней недостающую деталь. Сделав затяжку, он посмотрел на небо через застеклённый потолок. Оно было ясным. Конечно, это было просто совпадением. Но Тома точил этот образ, он его мучил; почему именно она? Дэвин совсем не сочетался с баскетбольными площадками. Надо было спросить, какой спорт ему нравится. Но явно не баскетбол. Том подумал, что придаёт этому слишком много значения. Но эта площадка была значима; он каждый раз видел её, вместе с подвалом, собственными воспалёнными ранами, с другими детьми, которых иногда было слишком много, чтобы дать сдачи — особенно когда он был совсем слабым ребёнком. Дэвин, глядя на которого вчера Том почувствовал, будто в его груди шевельнулась какая-то давно спящая тварь, теперь вновь вызывал чувство тревоги — почти панической. Том снова вернулся к точке, когда он его не понимал, и это пугало. Этот человек, который буквально забрал его с улицы, и внезапная отключка, да и собака тоже, все эти события, которые происходили исключительно когда Дэвин был рядом, складывались в мозаику, которая захлестывала его лёгкие едкой чёрной жижей. Почему у него было такое выражение лица, когда он услышал про провалы в памяти? Почему у него вообще было такое странное выражение лица ещё при встрече? Почему этот человек свалился как с неба настолько внезапно со своими бредовыми идеями именно на него? Том понял, что у него началась паранойя. Потушив недокуренную сигарету, он резко развернулся и отправился в столовую, но Дэвина там уже не было. Вновь безумно хотелось, чтобы Дэвин себя оправдал, хоть как-то; чтобы сделал всю эту ситуацию проще и понятнее, потому что никто, кроме него, не мог. Оглянувшись, Том решил подняться в его комнату. В дверь он постучался два раза — никто не ответил. Тома накрыло желание открыть дверь и войти; он дёрнул ручку, но дверь оказалась заперта. Заметив шевеление справа, он обернулся. Там стояла молодая горничная с многозначительным видом. — Если вы ищете господина Ронана, то он уехал по делам, — проговорила она. — С кем? — Том удивился. — Я должен был его сопровождать. — Он взял другого охранника и попросил обеспечить вам уход. Через два часа придёт медработник для смены повязки. До этого момента отдыхайте. — Она сделала паузу. — И не ломитесь так в его комнату. Это от меня. Том отошёл от двери, прошёл мимо горничной и спустился по лестнице, чтобы перейти во второе крыло, где находилась его спальня. Он был раздражён. Дэвин действительно слишком сильно отреагировал на его рану. Это вызывало в нём ещё более смешанные чувства, и ещё больше непонимания. Следующие несколько дней Том провёл в несколько апатичном состоянии; мысли складывались в шум, назойливый и тревожный. Отсутствие каких-либо задач усугубляло ситуацию, потому что оно порождало большее количество времени на раздумья. Ему не нравилось его положение, но оно было абсолютно безвыходным. На него находили волны злости – на себя самого, на Дэвина, на бабушку, на весь мир; Том понимал, что эти чувства не несут в себе пользы, и хотел заглушить их хоть как-то, как и мысли, диктующие ему слова, полные ненависти к себе. Он понимал, что очень часто подобное было следствием депрессии и тревоги, но от понимания легче не становилось, и от понимания не становилось меньше удушающих кошмаров, преследовавших его уже, кажется, даже наяву какой-то неумолимой тенью. Дэвина он не видел, потому что тот проводил на работе, казалось, всё своё время — Том не знал, нравится ему это или нет, но осознавал, что Дэвину отводится львиная доля кипящих внутри него неприятных чувств. *** За первым совместным ужином после долгого отсутствия у Дэвина было крайне хорошее расположение духа. Том смотрел на него с осторожностью, но и с неким интересом. Однако сердце всё ещё будто стучало быстрее, и всё тело было напряжено — Том не мог расслабиться рядом с ним. — Что-то хорошее на работе? — Аккуратно спросил он, накладывая себе в тарелку пюре. Дэвин улыбнулся. — Не то чтобы. Просто настроение неплохое. Я не настолько не похож на остальных, Том. Я человек. Том кивнул. Утром он хотел задать Дэвину несколько вопросов, но уже сам не знал, каких. Если опять спросить, что ему от него нужно, Дэвин ответит так же, как уже отвечал, и, скорее всего, опять разозлится. Если откровенно рассказать о своих чувствах — ещё хуже. Наконец он выбрал. — Ты ключ от своей комнаты всегда с собой носишь? Вопрос удивил Дэвина, и он некоторое время смотрел на него молча. — Да, конечно, — очнулся он. — Зачем тебе это знать? — Мне просто интересно было, от кого ты её запираешь. Разве горничные не должны делать там уборку? У тебя правда столько секретов? Какие-то ценные документы ты можешь хранить в своём офисе. Дэвин поменялся, теперь глядя на него с угрожающе-спокойным видом, схожим со штилем перед штормом; его веселость и улыбка, которая таилась в уголках губ, лёгкий блеск в глазах — всё это испарилось. — Понимаешь ли, Томас, — Том с первых слов осознал, что сейчас последует что-то вроде той речи, которую Дэвин выдал в саду в ответ на вопрос, почему он так много внимания уделяет его состоянию. — То, что я закрытый человек, не означает, что у меня миллион секретов. Я просто хочу, чтобы моя приватная жизнь оставалась при мне, даже если эта жизнь — порядок, в котором разложены ручки на письменном столе. Мне не нравится, когда кто-то прикасается к чему-то в моём личном пространстве без моего ведома и разрешения. Мне вообще не нравится, когда кто-то, кроме меня, трогает мою собственность. Он сделал акцент на последнем предложении; Тому стало не по себе, но он просто кивнул, жалея, что заговорил об этом. — Хорошо. Хочешь задать мне вопрос — задавай. Дэвин изящными пальцами взял чайную ложку, не глядя на Тома, и несколько раз ударил её ручкой об стол. Это был его обычный монотонный такт; Том не совсем понимал природу этой привычки, но он понимал, что Дэвин так делает, когда уходит глубоко в себя, однако, скорее всего, не забывая наблюдать за тем, что происходит вокруг, и видя, что Том уже заметил его задумчивость. Так было каждый раз. — Давай вернёмся к площадке, — наконец проговорил Дэвин. Сердце у Тома будто перевернулось, и его руки задрожали сильнее, чем обычно. — Почему она тебе снится? Вздохнув, Том положил вилку на тарелку. Вышло слишком громко, и Дэвин поднял на него взгляд. В груди Тома вместе с тревогой нарастало знакомое чувство, которое он не любил, но которому не умел не поддаваться; оно будто переполняло его и выходило за края. — Была такая в интернате, — коротко ответил он. — Почему снится? — Почему тебя это волнует? — Том повысил голос. Это была отправная точка, и теперь способность контролировать эмоции его неизбежно покидала. — Если ты не выносишь, когда трогают твою личную жизнь, почему я не могу так же? — Успокойся, пожалуйста. Том сделал вдох и выдох, но злость не уходила, мешаясь с липкой тревогой; всё это походило на рванувшую дамбу, и чёрная волна захлестнула его. Он продолжил говорить ещё более резко: — Ты интересуешься моим прошлым, на вопросы отвечаешь обтекаемо. Я не понимаю, о чём ты думаешь, когда смотришь на меня, та отключка, твоя собака, эта чёртова площадка, и почему у тебя был такой взгляд, когда я сказал про провалы в памяти? Что тебе от меня нужно? У Тома кончилось дыхание; ему нужно было выйти, потому что иначе он швырнул бы тарелку об стену. Он не думал, что Дэвин даст ответ на этот вопрос. Том резко встал и направился к выходу, но Дэвин схватил его за руку — за правую; Том сжал зубы и выдернул её. — Прости. Я забыл про руку. — Может, прекратишь извиняться? Я в любом случае в это не сильно верю. — Том говорил на повышенных тонах; в противовес Дэвин звучал очень спокойно. — Том, послушай меня, пожалуйста. Том смотрел на Дэвина; тот выглядел серьёзным и немного обеспокоенным, но его глаза и голос были такими мягкими, какими только могли быть. Тома это бесило, но он остановился. — Что ещё? — На лице Тома появилась улыбка, и он слегка запрокинул голову, проводя пальцами по волосам. Руки его продолжали дрожать. — Я слушаю. — Я не твой враг, Том, никогда им не был и не буду. Обещаю. — Дэвин говорил осторожно, явно тщательно подбирая слова. Его взгляд был просящим и вместе с тем твёрдым. — Я понимаю, что сейчас мои обещания ничего для тебя не значат, но прошу, пожалуйста, позволь мне доказать, что я всегда про них помню. Я не хочу причинять тебе боль. И я обещаю, что больше не стану расспрашивать тебя о твоём прошлом, если ты не захочешь. Он медленно взял дрожащую ладонь Тома в свою, а затем вторую. Тома начало захлестывать отчаяние, замещающее собой злость, которая будто покидала его тело от прикосновений чужих рук. Машинально Том сжал пальцы Дэвина в ответ и опустил голову, всё ещё улыбаясь, но очень горько. Наконец он высвободил свои руки и поднял взгляд на Дэвина. — Мне нужно покурить. Не ходи за мной, пожалуйста. Я хочу побыть один до завтра. Дэвин кивнул, и Том вышел. *** Поздним вечером Дэвин сидел в своей комнате, глядя в одну точку, и чувствовал фоновую боль, тупую и раздражающую, как комар над ухом. Весь день он разбирал документы и перенаправлял секретарю, проверял отчёты, подписывал всё, что требовало согласования. Сходил на две встречи — ему представили новый этап проекта по открытию арт-галереи и предложили произнести приветственную речь на семинаре для сотрудников. Всё это время он думал только об одном: о том, как получит так необходимую ему медицинскую карту Тома. Решалось это довольно просто — лишь парой звонков, которые он совершил сегодня между делом. Дэвин действительно переживал за него, и это ощущение было достаточно непривычным. Он хотел помочь, но не знал, как. Злость и тревога Тома были спровоцированы самим Дэвином, но также в нём было что-то куда более глубинное, вроде неправильно сросшейся после перелома кости. Дэвин полагал, что полученная информация сможет внести какую-то ясность в его сомнения. Он принялся раскладывать письменные принадлежности на столе в необходимом для него порядке, миллиметр к миллиметру. Поправил ноутбук, стряхнул пыль с края столешницы и взял чашку чая, которую сделал себе заблаговременно. Дэвин всегда пил бергамотовый чай на ночь, хоть это и не было полезной привычкой. За окном светила луна. Внезапно он спросил себя, что ему приснится сегодня, и надеялся, что не баскетбольная площадка. На следующий день была запланирована ещё одна встреча, однако концентрироваться на этом он никак не мог, ожидая курьера. Тот появился около девяти; получив в руки папку, Дэвин поднялся в комнату, заперся изнутри и положил её на стол, но открыл не сразу — сперва внимательно рассмотрел, и медленно провёл рукой по гладкой поверхности картона. Только через некоторое время из папки была извлечена медицинская карта. Внутри Дэвин обнаружил свидетельства о полученных переломах, нескольких ножевых ранениях, тяжёлой форме бронхита и алкогольном отравлении, а также справки о прививках и результат медосмотра для работы в общепите. Всё это было занимательно, но искал он другое, и, наконец, нашёл. Имя: Томас Ариан Оушен Дата рождения: 03.11.****г. Возраст: 19 лет Осмотр: врач-психиатр Марина Лейн Клинический диагноз: Комплексное посттравматическое расстройство личности (К-ПТСР); Дистимия; Эмоционально неустойчивое расстройство личности (пограничный тип). Анамнез: Пациент жалуется на: повторяющиеся кошмары, плохой сон, пробуждения от одного до трёх раз за ночь. Кошмары вызваны травматическим опытом физического и психологического насилия, переживаемым пациентом в период с четырёх до восемнадцати лет. Присутствуют эпизоды повторяющихся провалов в памяти за указанный промежуток длиной ориентировочно от месяца до трёх. Также беспокоят тремор, постоянное чувство тревоги даже в обыденной привычной обстановке, притоки сильного гнева, перетекающего в отчаяние, и неумение это контролировать; есть эпизоды, схожие по симптоматике с паническими атаками. Вытекающие эпизоды деструктивного поведения (алкоголь, драки, разбитые предметы). Присутствует ощущение внутренней пустоты и потерянности. Общий фон настроения сниженный, состояние подавленное. Пациент говорит уверенно, но устало, смотрит прямо, но не держит глазной контакт и осанку. На теле нет видимых следов самоповреждения, но есть следы от драк. Суицидальных мыслей, действий, побуждений не наблюдалось. Вес в норме, каких-либо физических или умственных отклонений не наблюдается. Показания: психотерапия (КПТ, ДБТ) 2-4 раза в месяц; медикаментозная терапия: Далее следовал список препаратов, которые, Дэвин был уверен, Том не принимал. Он положил бумагу на стол. Честно говоря, он не задумывался, что интернат, в какой-то момент спонсируемый его семьёй, мог быть настолько плох. Если вспомнить, туда они вложили совсем символическую сумму, просто чтобы добавить ещё один повод для одобрения в свою сторону. Когда Дэвин был в интернате, тот был обставлен крайне бедно. Интересно, как оно было сейчас. Но что за насилие происходило в стенах этого заведения, что мозг Тома постарался эпизодически стереть его из головы, да и то получилось не до конца? Опустив глаза на лист и перечитав диагностику, Дэвин зацепился за слова "пограничный тип". Он взял телефон и вбил по очереди все диагнозы в поисковик. Из того, что Дэвин прочёл, у него сложилась примерная картина, но это не давало ему ответ на вопрос, что делать, когда Том настолько сильно злится. Кажется, вчера он немного успокоился; нужно было проверить его состояние сейчас. Собрав документы обратно в папку и спрятав её в ящик стола, Дэвин вышел из комнаты. Тома Дэвин обнаружил на веранде, неизменно с сигаретами и телефоном. Разговор он решил не прерывать, хотя очень хотелось — это общение ему не нравилось. Он направился в гостиную, где сел на диван и стал размышлять, отбивая медленную дробь пальцами по резной ручке. Наверное, был способ как-то отрезать эту девушку от Тома, но точно не сейчас, когда его состояние было нестабильно; а также, учитывая, что Том откровенно не верил Дэвину, и, похоже, даже в случае с собакой сомневался, хотя там связь с ним проследить было крайне сложно, предпринимать какие-то шаги было попросту опасно. Том вошёл очень тихо, и Дэвин не сразу заметил его, но когда это всё же случилось, обнаружил, что может только смотреть на него молча, не зная, что сказать. Том выглядел усталым. Он сначала нерешительно стоял на пороге, тоже молча, но потом прошел внутрь и опустился на диван рядом с Дэвином, не глядя на него. Дэвин всё так же смотрел на него, чувствуя тяжесть где-то внутри. — Извини за вчера, — голос Тома звучал слегка хрипло. — Я просто в последнее время чувствую себя не очень. Всё слишком резко поменялось. Можешь меня понять? Он наконец обернулся на Дэвина, и в его взгляде мешались подавленность с надеждой на это понимание. Дэвин поднял руку и коснулся его плеча так осторожно, будто от этого прикосновения Том снова разозлится, но тот был спокоен. — Я понимаю, Том. Правда. Так что всё хорошо. Прошу, говори, если я могу тебе чем-то помочь, и говори сразу. Том немного криво усмехнулся и опустил голову, но потом, сконцентрировавшись, выпрямился. — Ты дашь мне сегодня поработать? Честно, я не понимаю, почему ты так носишься с моей раной. Мне это не нравится. Дэвин улыбнулся, убирая руку от его плеча. — Замечательно. Да, у меня сегодня встреча. Не сказал бы, что это самое занятное мероприятие, но всё же. Пойдём завтракать. Они поднялись и прошли в столовую.