Осколки нашей зимы

В последнее время Том менял место жительства всё чаще. Его это напрягало, но ещё больше напрягал тот факт, что внутри себя он чувствует непоколебимое ничто, а за ничем всегда бывает что-то. Он чувствовал себя великим философом, думая о том, как и почему он пришел к такой жизни, и великим провидцем, размышляя, в какой из канав он её закончит. Думал он много, потому что больше особо делать было нечего; на работу его не брали — знакомства, которые могли бы привести его к какой-нибудь должности, попросту кончились, а в большинстве остальных мест района он был известен как очень ненадежный, нестабильный и даже опасный человек. Поэтому Тому оставалось последнее, что он мог — драться. Он либо подрабатывал у банд за копейку, либо участвовал в уличных боях на деньги, и в дни, когда это удавалось, снимал самый дешёвый хостел, какой только мог найти. Когда нет — оставался по углам у каких-то знакомых, думая, что он, наверное, изрядно всех достал. Займы ему больше не выдавали, но, как ни странно, у него не было мыслей ни о наркотиках, ни о проституции, ни о самоубийстве. Он списывал это на свою кровь и переставал думать об этом сразу, как только эти слова появлялись у него в голове, хотя в последнее время слово "самоубийство" появлялось там чаще, чем то было раньше. По всем этим причинам вкупе вышло так, что душеприказчик мадам Роанны Оушен не мог найти её внука около двух месяцев. За два месяца провелось достаточно много бумажной работы, о которой Том ничего не подозревал. Он спал на тонких матрасах, понятия не имея, что стал владельцем особняка, из которого его вышвырнули, когда ему не было и четырёх лет. Также он не знал, что вместе с особняком ему в наследство перешёл долг в два миллиона соргов, который бабушка усердно копила всю свою жизнь. Узнал он об этом довольно заурядным путем: ему позвонила мадам Хорн из интерната и сообщила своим скрипучим и вечно недовольным голосом о том, что невозможно счастлива, чёр-те как сумев найти его номер и дозвониться, ведь более важных дел у неё, конечно же, не было, но почему-то на его имя пришло заказное письмо, которое она выкинет в печь, если Том не явится за ним в течение трёх дней. Она славилась тем, что ставила абсолютно бессмысленные условия просто со скуки; но её авторитет был так высок, что дети всегда слушались, и Том, уже даже не будучи ребенком, с понятной ему одному усмешкой пошел собирать пожитки сразу после этого разговора. Передвигался Том автостопом; интернат располагался в пригороде, но ехать было изрядно. Желающих подобрать крашеного парня в татуировках было не так много, однако с горем пополам Том оказался у до скрипа зубов знакомого здания, ранее облезлого, теперь несколько безобразно отремонтированного и окружённого редким и довольно унылым садиком с серыми кустами шиповника по периметру ограды. Справа располагалась баскетбольная площадка, где он в далёкие годы частенько закидывал мяч в одиночестве, не желая никого видеть. На улице стояло майское тепло, но при виде площадки Тому стало очень холодно, как это было всякий раз, когда та ему снилась. Она была одним из немногого, что хранила его память; ещё были моменты, когда они с Джейн прятались за лестницей, и те случаи, когда он бил лица товарищам по интернату по тем или иным причинам, последствием чему становились ночи в подвале с разбитыми кулаками, подбитыми глазами, а иногда и со сломанными пальцами. В остальном у Тома в памяти были провалы; больше всего он помнил малоприятные вещи, но и, конечно, Джейн, просовывающую через решётку карцера сворованный для него хлеб. Всё это снилось ему почти каждый день. Скрепя сердце, Том прошел по дорожке, ведущей сквозь сад к входной двери, открыл её и вошёл внутрь. Холл, казалось, не изменился ни капли, но стены были перекрашены в такой же точно безобразный светло-зелёный цвет. Насколько Том помнил, ремонт делали в последние годы его пребывания здесь. На полу лежал бурый ковёр. Окна во двор были узкие, и свет из них падал в довольно безрадостном объёме, а лампочка, свисающая под потолком, слегка мигала. В углу уборщица, ненадолго поднявшая на него скучающий взгляд, протирала пол деревянной шваброй — такой же точно, какую Том видел семь лет назад. В интернате не было шумно, и он понял, что сейчас послеобеденный тихий час, когда все закрыты по своим комнатам и тайком играют в карты, спят, едят стащенный во время обеда хлеб или болтают обо всём, что приходило в подростковые умы. Где кабинет мадам Хорн, Том отлично помнил. Очень часто его туда вызывали, и всегда безрезультатно. Постучав в покрытую коричневой краской дверь, он услышал хриплое "войдите". Мадам Хорн постарела — её лицо стало ещё более морщинистым и обвислым, сделалось угрюмее и усталее. Однако взгляд её небольших глаз был всё тот же — внимательный, строгий, и, можно сказать, он был моложе, чем весь её облик. Она секунд десять смотрела на Тома, не узнавая, а потом протянула: — Ааа, Оушен... Так и знала, что ничерта хорошего из тебя не выйдет. Выглядишь как уголовник. — Так я и есть... — Том подавил улыбку, потому что мадам Хорн стала суровее. Он пробормотал это тихо, но она явно услышала. — Не удивил, Томас, не удивил. — Она нахмурилась ещё больше, сморщив лоб, и принялась копаться в нижнем ящике стола, немного кряхтя. Не поднимая головы, она продолжила говорить. — Ты изначально ведь не был так безнадёжен, Оушен. Хотелось бы выбить из тебя твою дурь, но, видать, плохо мы справлялись со своей работой. Так и не воспитали... А ведь надежды подавал, паршивый... Ага, вот оно. Директриса поднялась, держа в руке запечатанный белый конверт, довольно толстый. Том, выглядевший весьма безмятежно, взял конверт и посмотрел на него. Отправителя он не знал, но получателем был явственно. Он поднял вопросительный взгляд на мадам Хорн, то ли спрашивая, знает ли она отправителя, то ли уточняя, может ли теперь идти. Она пристально посмотрела ему в глаза. — Послушай сюда, Томас Оушен. Я тебе не почтальон. Найди приличную работу, пропишись где-то и живи как человек, а не как грязь. И чтобы я больше не слышала твоего имени. Мне хватает забот и без этого. Том коротко улыбнулся, развернулся и через плечо попрощался, покидая кабинет. Его пальцы дрожали, но это было всем, что выдавало захлестнувшую его изнутри волну липкой, будто чёрный деготь, тревоги, гораздо более сильной чем та, которую он чувствовал, просыпаясь по ночам. *** Дэвин молча смотрел на копии документов, которые попали на его стол не самыми прозрачными методами, но его это мало беспокоило. Он подпёр рукой подбородок и ритмично постукивал ручкой по столу, глядя на напечатанное в документе ровным шрифтом "м-р Томас Оушен". Потом он вспомнил, что в кабинете до сих пор не один, и поднял слегка вопросительный взгляд на юриста; этот взгляд, несмотря на вопросительность, имел в себе мягкую угрозу. Юрист всё понял, немного замешкался, попрощался и вышел. Дэвин вновь опустил глаза, глядя на бумаги из-под длинных ресниц. Он думал. Прикасаясь к шероховатой поверхности листа, где было напечатано имя, он чувствовал себя совсем близко к Тому, будто снова дотрагивался до его руки. Он не ощущал себя одержимым этим человеком; его заинтересованность явно превышала норму, но он мог себе её позволить. Он мог позволить себе многое, что хотел — в том числе превыше того, что является нормой для обычного человека. Дэвин думал, возможно ли просто купить Томаса, как он покупал всё, что желал, но понимал, что этот путь, несмотря на внешнюю элементарность — самый сложный. Однако сейчас обстоятельства складывались гораздо удачнее, чем он мог когда-либо придумать. Просто заплатить за внимание и близость человека было слишком примитивным для заинтересованности Дэвина путем, да и Томас, насколько он понимал, был слишком горд и упрям для таких вещей. А вот спасти его жизнь и надолго привязать к себе этой услугой было куда более благородным решением. Так думал Дэвин, сидя в своем кабинете и продолжая отстукивать ручкой такт по столу. Прикрыв глаза, он вспоминал тот день, когда они встретились в первый раз. *** Госпожа Элеонора Ронан создала себе и сыну как можно более скромные образы, чтобы они не выделялись, но эти старания были так тщетны, как только могли быть. Она пыталась выглядеть нежной праведницей в те дни, когда показывалась на благотворительных мероприятиях, но надменную строгость, которую она воспитала и в Дэвине, из нее скромным платьем было не вытравить. Дэвин тоже слишком сильно отличался от воспитанников интерната, одетых в лучшую свою одежду, чистую и опрятную — рядом с ним им это не помогало. Он скучал. Интернат украсили, хотя Дэвин и представить не мог, как он выглядит в другие дни, которые не были освещены визитом богатых гостей — сейчас этот дом являл из себя унылую картину, как и садик вокруг. Где-то справа Дэвин увидел часть баскетбольной площадки, и направился прямиком туда, пока мать, чуть щуря глаза и изо всех сил стараясь скрыть лёгкое омерзение от окружающей её картины, разговаривала с усталой начальницей интерната. Выйдя на баскетбольную площадку из-под, наверное, самого раскидистого дерева в саду, которое изрядно скрывало это место от посторонних глаз вместе с ближайшими запущенными кустами, Дэвин обнаружил на ней мальчика – примерно своего ровесника лет пятнадцати-шестнадцати. Он в полном одиночестве раз за разом закидывал баскетбольный мяч, то попадая в сетку, то не попадая. Дэвин наблюдал, чуть склонив голову, в тишине, и мальчик его не замечал до момента, пока мяч не укатился в сторону Дэвина, тут же оказавшись в его руках. Воспитанник интерната, обернувшись, слегка вздрогнул при виде посетителя, однако оправился практически моментально и подошёл ближе, глядя на него не слишком дружелюбно — вид у него был хмурый и несколько упрямый; было заметно, что такой вид для него естественен и постоянен. Взгляд больших светлых глаз выражал крайнюю степень недоверия, словно был взглядом настороженного зверя. Дэвин же смотрел в эти глаза слегка завороженно, а потом начал замечать и другие детали во внешности незнакомца, постепенно, одну за другой — прямой нос, бледность кожи, то, какими мягкими выглядели темно-русые волосы, родинку над одной ключицей и короткий белый шрам под другой. Он никогда ещё не видел таких красивых людей. С учётом разбитых коленей, ободранных костяшек кулаков, тени между сведенных к переносице бровей и достаточно потрёпанной, но чистой и выглаженной одежды он и вправду был очень красивым. В этот самый момент Дэвин внезапно почувствовал окружающий мир так, как очень давно не чувствовал — он приобрел ясность, и, как парадоксально бы это ни звучало в месте, где они находились — этот мир приобрел для него цвет. Для Дэвина уже несколько лет всё окружение было абсолютно монохромным. Он так это для себя описывал; не видя ничего представляющего интерес, яркого, резкого, слепящего глаза или наполненного, он постепенно гас, замыкаясь в себе, а внешне являя из себя образцового дворянина. Дэвин чувствовал себя спичкой, которая постепенно чернела, и методично, равнодушно жил, думая о том, что когда сгорит окончательно — скорее всего, покончит с собой. Эта мысль не приносила ему страданий — эмоции его тоже ощущались глухо и далеко. Сейчас, глядя в глаза этого человека, он чувствовал интерес впервые за долгое время. Молчание становилось всё дольше, и мальчик решил прервать его первым. — Может, отдашь мяч? Ты вообще кто? С этими из благотворительного? Дэвин моргнул, будто постепенно просыпаясь от гиперреалистичного сна, и перекинул мяч в руки воспитанника интерната. Тот, бросив ещё один подозрительный взгляд на чужака, отвернулся и сделал пару шагов к корзине, уже не интересуясь ответом на свой вопрос, который, однако, его всё же догнал. — Я Дэвин Ронан. "Этот из благотворительного". — Ясно. — Мальчик пожал плечами и кинул мяч в сторону корзины, однако промахнулся. — Как тебя зовут? — Дэвин окончательно очнулся, расправил плечи и вернул на лицо спокойное, немного надменное выражение. — Почему не с остальными? — Том Оушен. — Тома, судя по всему, немного рассердил приказной тон последнего вопроса, и он швырнул мяч в корзину более интенсивно, но снова промахнулся. Мяч был подхвачен Дэвином. — Оушен? Не родственник ли Роанны Оушен? — Дэвин кинул мяч и попал точно в цель, улыбнулся, но на корзину Том не смотрел — он повернулся к собеседнику, наконец удостоив его новой эмоцией — явным шоком. Это был первый раз, когда внимание Тома Дэвин привлекал всецело. Молчание продлилось секунд пятнадцать. — А ты откуда знаешь? — Том спрашивал осторожно и вновь смотрел с подозрением, на этот раз куда более сильным. Дэвин пожал плечами. — Мне положено. Ваш род давно развалился, но когда-то, лет сто пятьдесят назад, за какого-то из кузенов кузины моей двоюродной бабки вышла замуж девушка из вашей семьи. Поэтому знаю фамилию. Вы так-то редкие. Но не знал, что всё настолько плохо, что ты торчишь в интернате. У вас же осталось поместье, вроде как. Том резко отобрал у него мяч, но кидать не стал. Он явно начинал злиться. — Это вообще не твоё дело. Возвращайся к своей родовитой матушке и занимайся тем, что положено. Не мешайся. Дэвин посмотрел прямо на Тома, всё также чувствуя нарастающий интерес. Интерес был сопряжён с каким-то жадным ощущением глубоко внутри; внезапно он захотел узнать всё об этом человеке, и уходить точно не собирался, поэтому взял себя в руки. По какой-то причине ему было неприятно ощущать на себе раздражение Тома, и это заставило его говорить непривычно мягко. — Прости, я не хотел мешать. Просто там неимоверно скучно. Я думаю, ты здесь по этой же причине. Можно немного побыть с тобой? Том немного смешался, потом отвернулся, чтобы скрыть выражение лица, закинул мяч прямо в корзину и перекинул его Дэвину. Некоторое время они играли на счёт. Победил Дэвин; Том аргументировал это тем, что тот выше на полголовы, но поражение признал достойно. Справа от поля стояли грубые деревянные скамейки, и мальчики опустились на одну из них, подуставшие. Дэвин обернулся на Тома, разглядывая его профиль, но стараясь не попасться на этом. Однако в определенный момент его взгляд был перехвачен, и он снова смотрел в светлые глаза, край радужки которых был контрастно темнее. Эти глаза были теперь более спокойными, однако взгляд Том отвел довольно быстро, не смутившись, но явно чувствуя себя немного не в своей тарелке, будучи объектом интереса богатого наследника. Он слегка опустил голову, вытянув ноги вперёд и разглядывая свои кроссовки. — Почему тебе там скучно? — Этот вопрос от него прозвучал несколько внезапно. — Вроде как такие мероприятия — твоя родная среда. Дэвин моргнул пару раз, задумался, а потом медленно произнес: — Родная или не родная... Скучное скучно для любого, неважно, привык он к этому или нет. — А как же твоя мать? — Том звучал очень осторожно, но было слышно его любопытство. — Разве нет желания проводить с ней больше времени? Я имею ввиду... — На этот раз он смутился. — Неважно, в целом. — Всё в порядке. — Голос Дэвина звучал без непривычной мягкости, но и без холода, очень спокойно. — Моя мать... Я не очень хочу проводить с ней время. Не уверен, что она меня любит, или я её. Мне кажется, она куда больше любит наше имя и деньги. Я даже не уверен, что она любит отца. Том некоторое время молчал, глядя уже куда-то вперёд, но рассредоточено. Потом перевёл взгляд на Дэвина; теперь уже он разглядывал собеседника внимательно и изучающе, снова слегка хмурясь. — Любовь заканчивается там, где заканчивается желание понять, вроде как. Ты пытаешься её понять, так что, может, в тебе это есть. Насчёт неё не в курсе, но подумай. — Вы все тут такие умные? — Дэвин рассмеялся, и Том тоже невольно улыбнулся. У Дэвина был красивый смех. — Что вам здесь преподают? — Я один такой. — Том ухмыльнулся. — И, пожалуй, моя подруга. Думаю, она бы тебе тоже понравилась. Дэвин почему-то сомневался, но говорить ничего не стал. Они болтали обо всём ещё с час. Дэвин расспрашивал, как устроен быт в интернате, и рассказывал про свой распорядок дня. Том вёл себя уже более открыто; смеялся, смотрел Дэвину в глаза заинтересованнее, улыбался теплее. Дэвину это безумно нравилось. Он чувствовал, что в этом человеке много той жизни, которой практически не осталось в нём самом; он хотел быть рядом, разговаривать часами, любоваться им ежедневно, заставлять его улыбаться чаще. Он хотел забрать Тома с собой, как забрал однажды со двора бездомного кота. Однако он понимал, уже когда видел за деревьями шевеление фигур материнских охранников, что этому быть совершенно не суждено. Это понимание было болезненным. Боль он тоже чувствовал остро — как очень давно не чувствовал; однако его голова вспомнила на автомате, что делать, если больно: делать то, чего требует разум. Они распрощались, пожав друг другу руки. Дэвин осознавал, что Тому было весело с ним, да и только — он вряд ли придал какое-либо значение этой встрече. Но Дэвин не обижался. Он понимал, что так и должно быть. Тем не менее, с тех пор он не забывал прикосновение руки Тома Оушена.