Сильнее страсти

***

Из дневника Ч.Чонгука, офицера морского флота Её Королевского Величества       Вот и пришло время, и обстоятельства больше не дают мне возможности умолчать о событиях сколь странных и непредсказуемых, столь правдивых и захватывающих, отчего я и начинаю свой неторопливый рассказ.       После долгих раздумий я, наконец, решился отдать свои нелегкие мысли и переживания бумаге в надежде на то, что описанные и превращённые в воспоминания они помогут мне справиться с тем трудным выбором, который встал передо мной.       Надо ли вам говорить, что как человек строгой дисциплины, круглосуточно ведущий подробные записи в судовом журнале, я долго не мог взяться за перо. Это было для меня почти непосильной задачей.       Хотя, казалось бы, какая разница!       Но разница описывать изо дня в день течение дел морской службы или изложить порядок событий, вследствие которых я очутился в той точке своего жизненного пути, когда от моего выбора и дальнейшего решения зависела не только моя судьба, но и судьба многих дорогих моему сердцу людей — была ощутимой.       Я понимал, что вынужден буду признать многое из того, о чём давно говорило мне сердце, но что отказывался принять мой разум!       Пережить снова дни моей юности, непростые жизненные перипетии и вспомнить события и людей, с которыми сводила меня судьба.       Окунуться в прошлое, чтобы снова увидеть перед своими глазами вся и всех, но более из них одного особенного, который ворвался в мою жизнь будучи озорным и дерзким подростком, красивым и образованным юношей, а потом стал тем самым человеком, который переиначил в ней многое, если не всё.       Но выбора у меня не осталось, я должен написать всё как есть.       Ах, если бы кто-то сказал мне тогда, что его жизненный путь будет рискованным и опасным, что в дальнейшем он обретёт непростую судьбу, которая круто изменит его жизнь, принесёт ему славу не самого хорошего толка, и он ещё долго будет искать истину между добром и злом — я бы не поверил никогда!       Что моя судьба и удача, идущая с ней рука об руку, которая так благоволила мне в определённый период жизни, вдруг отвернётся и ввергнет меня в пучину не просто приключений, а настоящих испытаний характера, воли и твёрдости духа, поставит перед труднейшим выбором в человеческой жизни...       Что по прошествии некоторого времени я потеряю всякую надежду на то, что моя мятущаяся душа, наконец, обретёт покой, любовь и тепло домашнего очага, как всякого достойного человека, добившегося заслуг на морском поприще...       Что предания о «наречённых друг другу душах», которые казались мне глупыми фантазиями не испытавших любовного трепета девиц, обретут плоть и кровь. Станут самой сутью моего существования…       А череда событий, душевных терзаний и морального выбора двух неординарных личностей, двух реальных, но таких разных людей, предназначенных друг другу самой судьбой и ею же разделенных, станут частью моей собственной жизни — не поверил бы и подавно!       Вот тут, пожалуй, мне стоит остановиться, чтобы восстановить для вас цепь событий: случайных и преднамеренных, невероятных и волнующих, которые соединили и тут же разлучили нас, чтобы однажды снова…       Но, всё по порядку.       Должен предупредить сразу, что рассказчик ваш, возможно, не всегда будет последователен, часто импульсивен и излишне эмоционален, но даю слово — правдив и честен.

***

      Кто бы мог подумать, что у меня, простого юноши по имени Чон Чонгук — худощавого, но жилистого, темноволосого и кареглазого, как сотни таких же загорелых мальчишек, которые сновали по пристани день и ночь в поисках любой работы за возможность купить к вечеру хотя бы горстку риса, будет своя, невероятная, полная тревог и приключений, захватывающая дух история.       Не похожая ни на одну из тех, которые я слышал ещё юношей, забившись в грязный угол таверны, куда сбегал от сальных взглядов и цепких пальцев хозяина корабельной верфи, дельца и пройдохи Бартоломео Стейна.       Моя мать много лет прислуживала в его доме, пока не слегла и в одну ночь не отошла в мир иной. До этой поры я помогал ей, как мог, а после, не имея никаких средств к существованию, вынужден был остаться в доме Бартоломео в качестве самой простой прислуги.       Молодой и сильный, ловкий и быстрый, весь день я таскал корзины с продуктами от мясника и пекаря, дрова для камина и печи на кухне, воду для стирки, тяжёлые бадьи с бельём, да ещё успевал выполнять сотню мелких поручений моего хозяина.       В нескончаемой беготне между верфью и хозяйской конторой ближе к ночи мои руки дрожали, а ноги гудели от усталости, и я не мог дождаться той минуты, когда в доме погаснут огни и мне можно будет сбежать, чтобы нырнуть в затхлую темноту таверны. Примоститься возле болтливого старика Криворукого Джима и, задыхаясь от восторга, слушать бесконечные рассказы о морских просторах, тугих парусах и шквалистом ветре.       О лихих разбойниках, отчаянной смелости моряков, о кровавой резне и несметных сокровищах. О клятвах на крови и леденящих душу легендах затерянных островов, о бесконечных пирушках и Веселом Роджере и, конечно, о страстной любви между пиратом и восточной красавицей, захваченной в плен посреди жаркой битвы.       Надо ли говорить, что я любил море, и оно манило меня с малых лет. Я родился и вырос в той части города, которая всеми своими улочками и неказистыми домишками выходила к набережной с её борделями и тавернами, винными погребами и коптильнями для мяса и рыбы. С пёстрыми базарами, крикливыми торговками и жадными перекупщиками, которые появлялись на берегу всякий раз, когда в гавань приходило торговое судно.       Каждую свободную минуту я торопился туда, где бурлила жизнь, и, если бы мог, рисовал всё, что видел, но чернила, сломанные перья и жалкие обрывки бумаги, на обороте которой я мог делать свои наброски, попадали в мои руки нечасто. Их можно было найти только в корзине хозяйского кабинета, да у конторки подслеповатого писаря.       Уж как так случилось, что мои огрубевшие пальцы и жёсткие, натруженные ладони тянулись не просто к перу и бумаге, а при возможности выводили на ней линии, которые превращались в настоящие картинки — никто вам не скажет. Но моя страсть к рисованию — простого необразованного мальчишки — была сравнима только со страстью к моим фантазиям о морских приключениях и далёких островах.       Я подолгу бродил вдоль берега, а по ночам часами мог сидеть на пристани, глазея на изящные обводы деревянной кормы, высокие мачты и корабельные снасти. Жадно всматривался в пышные громады парусов и носовые фигуры, мастерски вытесанные из цельного куска дерева, чтобы они накрепко засели в памяти, и я мог нарисовать их при первой же возможности.       Рыбацкие лодки, фрегаты и лёгкие парусники выходили как настоящие, а шквалистые ветра, рёв океана и крики чаек непрестанно звучали в моей голове, как живые.       Я мечтал, что однажды уплыву под парусом, подгоняемый попутным ветром, и мир с его тяготами и бедами переставал существовать вокруг.       Эти мои фантазии, ожившие и яркие, и стали причиной первого сурового поворота в моей судьбе.       Случилось это в один из таких дней, когда я, как обычно, предавался своим мечтам, позабыв обо всем на свете. Моя фантазия унесла меня слишком далеко: я видел, как солёные брызги летят мне в лицо, а порывистый ветер треплет полы рубахи. Чувствовал тяжесть штурвала, отполированного грубой матросской рукой, и не успел насладиться, потому что был резко схвачен хозяином за ворот рубахи и выброшен во двор, а мои рисунки — в огонь камина.       Жгучая обида подкатила к горлу, и я дал волю слезам. Я не чувствовал, как саднили ладони, как ныло ободранное в кровь колено — перед глазами стоял огонь, пожирающий мои корабли. В эту минуту мне хотелось шагнуть за порог ненавистного дома и отправиться куда глаза глядят, или, опрокинув в себя для храбрости кружку эля, отдаться в руки одного из вербовщиков Королевского флота, которых было полно в каждой таверне.       — Эй! Хватит слёзы лить! — кто-то окликнул меня совсем тихо и тронул за плечо. — Давай руку.       Передо мной стоял красивый темноволосый юноша, и его глаза невероятного синего оттенка были полны сожаления.       Этот парень появился в доме моего хозяина недавно. Юноша был выходцем из семьи благородных родителей, которые будто бы приходились Бартоломео Стейну единственной роднёй.       Поговаривали, что Бартоломео продал душу самому дьяволу, если к этому похотливому борову судьба обратилась лицом, из-за чего он сумел ухватить её за чуб и теперь прилагал массу усилий, чтобы удержать. Богатый куш сам шёл ему в руки. Что поделать: деньги к деньгам.       Состоятельные родители юноши трагически погибли в один день, когда повозка с лошадьми, напуганными выползшей на дорогу змеёй, перевернулась и сорвалась в пропасть. По истечении определённого срока поверенный огласил завещание, по условиям которого юноша мог вступить в управление своим наследством только по достижении им не менее двадцати семи лет или заключения брака с девушкой схожего сословия и не меньшего годового дохода, обозначенного родителями.       А до этого времени Пак Чимин — так звали юношу — поступал под начало своего попечителя, которым по странному стечению обстоятельств оказался Бартоломео Стейн. Но юноша был слишком молод и обременён своим горем, а Стейн оказался фигурой, чьи связи, облик да и сам характер не вызывали ни у кого особого желания задавать ему хоть какие-нибудь вопросы.       Вот так Чимин и оказался в доме хозяина верфи Бартоломео Стейна — один-одинёшинек в целом свете.       Выходило, что юноша так же, как и я, был круглым сиротой. Только в отличие от меня хозяин воспитывал и растил его как собственного сына: одевал и обувал, кормил и даже исправно платил за обучение, хоть и грязно ругался всякий раз, когда подсчитывал расходы.       А теперь он стоял рядом со мной, предлагая свою помощь.       — Вот ещё! — я сбросил его руку со своего плеча. — Не хватало только, чтобы меня жалел хозяйский выкормыш!       — Очень надо, жалеть такого дылду, — чуть насмешливо, но совсем не обидно проговорил юноша, и мягкая улыбка коснулась его губ. Таких пухлых и ярких, каких я прежде никогда не видел у парней, которые жили на нашей улице.       В каком-нибудь другом случае я бы непременно рассмотрел их получше, чтобы обязательно нарисовать потом, немного позже, но обидные слова перечеркнули все мои творческие порывы к рисованию.       — Кто дылда? — я встал и отряхнул штаны от песка. — За такие слова можно и схлопотать!       — А ты и драться умеешь? — парень смотрел на меня всё так же насмешливо, но во всём его облике не было ни капли превосходства. Того, что отличает всех состоятельных сынков. Лишь простое человеческое участие, да ещё чуточку любопытства.       — Никогда не бегаю от тех, кто сильнее, — я гордо вскинул подбородок и даже сжал кулаки, демонстрируя свои принципы.       — Чего так? — юноша только глянул на мою боевую стойку и склонил голову набок, изображая полное безразличие к моей готовности защищаться.       Да и отчего бы. Мне ничего не грозило.       — Один раз побежишь — и будешь бегать всю жизнь, — я разжал ладони и выдохнул. Мне и самому вовсе не хотелось драться, тем более, что колено всё ещё противно ныло.       — А чего тогда ревел?       — Я не ревел. — Я помрачнел и снова насупился. — Соринка в глаз попала.       — Соринка? — Хитрые черти заплясали в глазах Чимина. — Это ерунда, глаз не задница — проморгает, точно тебе говорю, — светловолосый встал рядом, совсем близко и дружески толкнул меня плечом.       Мы оба прыснули и уже через минуту держались за животы, покатываясь со смеху.       Я рассматривал своего нового знакомца с интересом. Встретить в наших краях парня с глазами, схожими с цветом морской воды, сине-голубого оттенка, прозрачной и светящейся, точно играющей яркими бликами на мелководье — большая редкость.       Чимин был по-настоящему красив, что мне, привыкшему подмечать красоту линий во всём или редкие сочетания оттенков неба, тонущего в разноцветных лучах закатного солнца, было заметить совсем просто.       Но долго сидеть без дела и бездумно глазеть на юношу мне не пришлось. Грозный окрик Бартоломео Стейна вернул меня в реальность, и уже через мгновение я нёсся на рынок за свежей рыбой и зеленью.       С этой минуты не было и дня, чтобы мы не виделись. Теперь я старался выполнить все поручения как можно быстрее, чтобы оставить хоть немного времени для разговора с этим удивительным юношей.       Конечно, благодаря своему особому воспитанию и образованию, данному ему родителями, мой новый приятель оказался начитанным, и его знания во многих областях поражали моё воображение. В отличии от меня Чимин много времени проводил с книгами, которые по его просьбе заказывал для него хозяин, скрежеща зубами от жадности, но не смея отказать будущему наследнику солидного состояния, частью которого он, как главный попечитель, наверняка пользовался в своих интересах.       И юноша часами пропадал с книгами, а как только выдавалась свободная минута, тащил меня в свою мастерскую, оборудованную им самим. Из его рассказов я понял, что он стремился воссоздать ту, которая когда-то была в их доме и принадлежала его отцу.       В дальнем углу захламлённого чердака был расчищен угол для стола, а вдоль стены приколочены длинные полки. На них Чимин хранил всякую всячину. Особой его гордостью были стеклянные колбы с высоким горлом для химических опытов, которые он выторговал у местного аптекаря. А ещё верстак и самодельные инструменты. Необычно лёгкие и аккуратные, они здорово смотрелись в его крепкой руке.       Чимин мастерски владел ими, вытачивая из дерева детали будущих фрегатов и маленьких парусников. Их запросто можно было запускать по каменистым улочкам, круто уходящим вниз, по которым после сильного ливня бежали потоки дождевой воды.       На первый взгляд маленькие, словно игрушечные, на самом деле они повторяли в каждой детали большие корабли: были взаправдашними макетами настоящих шхун и рыбацких лодок.       Чимин, поглощённый работой, всегда был невероятно сосредоточен и будто бы возбуждён от того, чем был занят. Щёки его полыхали, искусанные от нетерпения губы становились алыми, и он сам весь светился от удовольствия.       Мне очень хотелось нарисовать его за работой. Я вытащил из-за пазухи обрывок старого чертежа, найденного в большой мусорной корзине, и кусочек угля. И вот уже профиль Чимина, склоненного над верстаком, ожил под моей рукой.       — Смотри! — я протянул ему изрисованный обрывок бумаги.       Чимин поднял голову и уставился на мой нехитрый рисунок.       — Здорово! — он улыбнулся, и губы его тронула лёгкая улыбка. — Только имени художника не хватает.       — Да какое там, — засмущался я и опустил глаза.       — Нет, правда, — Чимин обхватил меня за плечи и заглянул в глаза, — художники всегда так делают.       Такое странное, будто знакомое, но давно позабытое чувство охватило меня. Мне казалось, я могу читать его мысли и знаю о нём гораздо больше, чем он рассказывает, но я не решался об этом говорить. Но тепло и внимание, которыми Чимин так щедро одарил меня, пробуждали странные ощущения. Так обнимала меня в детстве только мать, и сейчас этот необыкновенный юноша был таким же близким и родным.       И сейчас, испытывая неловкость, я всё равно хотел сказать ему об этом. Я обернулся, но слова замерли на моих устах. Мы сидели слишком близко, и мой взгляд упал на шею Чимина: синие пятна от следов чужих пальцев не оставляли сомнений в природе своего происхождения. И всё, что иногда приходило мне на ум, о чём я боялся даже помыслить — всё это в один миг вдруг стало реальностью.       Факты сами говорили за себя. Его грустные глаза, отсутствие по нескольку дней, когда я ждал и не мог дождаться его у порога, задушенные всхлипы за закрытой дверью — всё вместе вдруг собралось в страшную и ужасающую в своей действительности картину.       Я протянул руку и дотронулся до свежего синяка на шее:       — Что это? — спросил я.       — Незачем тебе знать, — глаза Чимина потемнели, а улыбка пропала с лица. И я не посмел больше расспрашивать.       Теперь, зная о нём страшное, я при любом удобном случае старался уйти подальше и увести его с собой из хозяйского дома.       Мы много бродили по берегу, купались на закате, разговаривали и смеялись без устали. Чимин не переставая удивлял меня — он мог быть очень разным.       Имея всего вдосталь, мог стащить у базарной торговки яблоко или сладкую грушу и не одну, а сразу две, чтобы потом, натерев её до блеска о рукав своей чистой накрахмаленной рубашки, поделиться со мной, будто я был его младшим братом, за которым ему было велено присматривать.       Стыдно признаться, но я частенько сожалел о том, что это не было правдой и у меня не было такого старшего брата, потому что бывали минуты, когда мне очень хотелось склонить свою голову к нему на плечо, замереть и сидеть так, не двигаясь, долгие часы.       Так проходило время, так текли час за часом наши счастливые дни, и не было времени лучше этого. Но, видимо, так устроена жизнь, что вслед за солнечным, ясным днём всегда приходит глубокая ночь, наполненная тревожными звуками, снами и предчувствием беды.       Подтверждение моих догадок не заставило себя долго ждать. Мои предчувствия получили свои горькие подтверждения. Только теперь это случилось со мной.       В тот день хозяин снова застал меня за рисованием, за что я получил звонкую оплеуху и приказание скоблить пол в коридоре и на лестнице, а после нестись на другой конец города со срочным поручением.       Вернулся я за полночь: большая керосиновая лампа уже была зажжена над входом, а взмыленная лошадь, запряжённая в повозку, стояла у самого крыльца. Напрасно я думал, что хозяин не станет больше бранить меня — стоило мне переступить порог дома, как он потребовал, чтобы я пришёл в его кабинет.       Бартоломео Стейн был изрядно пьян, но всё ещё твёрдо стоял на ногах.       — А ну-ка, подойди ближе! — поманил он меня, и как только я подошёл, не посмев ослушаться, короткой рукоятью плети заставил меня вскинуть голову. — Значит, хочешь бумагу марать? Думаешь, что однажды станешь кем-то поважнее грязного оборванца? Образование вам всем подавай?       Он наклонился ко мне совсем близко и властно сжал мой подбородок, требуя немедленного ответа.       — Чего молчишь, отвечай, когда спрашивают: любишь малевать?       Хозяин сдавил подбородок сильнее, и я кивнул, с трудом сдерживая нервную дрожь, которая охватила всё тело.       — Ну, так заработай это, тощий гадёныш! Поработай прежде своим ртом, — хозяин, возбуждаясь от собственных слов, подогретый спиртным, грязно ухмыльнулся и одним движением дёрнул завязки на своих широких штанах. Он вытащил наружу налитой, омерзительно-багровый член. — Это умеет каждый из таких, как ты, я убеждался в этом не раз.       Он пихнул меня к столу, навалился грузной тушей, пропахшей потом и ещё бог знает чем, и надавил локтем на горло.       Ужас сковал меня, я хотел закричать, но не смог. Я задыхался, молотил руками по жирным бокам, брыкался, но одолеть распалённого борова был не в силах.       — Немного удовольствия для папаши Стейна. Поработай-ка языком, детка!       У меня темнело в глазах, я задыхался, и Бартоломео, наконец, ослабил давление и схватил меня за волосы, принуждая встать на колени.       — Держи рот открытым и не вздумай сжать зубы, иначе пожалеешь об этом! — прорычал он.       Спасительный воздух обжёг лёгкие, и я закашлялся, но заведённый похотливыми желаниями пьяный боров не давал опомниться. Он надавил на челюсть и запихнул свой отвратительный член мне в рот, дёрнул бёдрами, проталкиваясь глубоко, и завыл, едва головка его члена ткнулась в стенку моей гортани.       Я непрестанно сглатывал, чтобы хоть капля воздуха попала в лёгкие, не понимая, что тем самым только распаляю похоть своего хозяина.       — Тише, куколка, — Стейн трясся от подступающего удовольствия, разливающегося по жирному отвисшему животу, — тише, сладкая… ты смотри, какая умелая дрянь попалась!       Боров скулил от удовольствия. Он двигался резко, изредка надрачивая свой член у основания, чтобы усилить удовольствие, а потом толкался вглубь моего рта всё быстрее и глубже. Он стонал и выплёвывал ругательства, вбиваясь в мою глотку до тех пор, пока все его тело не начало мелко потряхивать, как от судороги. Тогда он остановился, и мерзкая, похотливая улыбка расползлась по пьяной роже.       Я надеялся, что он оставит меня в покое, но как же я ошибался. Бартоломео рывком вздёрнул меня вверх, содрал штаны и, подхватив под колени, завалил на спину на широкой столешнице, сметая на пол счета и бумаги. Не давая сомкнуть ног, он ткнулся членом между ягодиц, но не смог преодолеть тугое кольцо мыщц. Тогда он поднёс к глазам рукоять плети, хищно улыбнулся и, недолго раздумывая, ткнул её между моих ног, чтобы облегчить проникновение.       Невыносимая вспышка боли пронзила тело, и я закричал. Заметался, уходя от настырной, неумолимой, раздирающей всё моё существо надвое, рукояти хлыста.       Если бы я мог потерять сознание, но я видел и чувствовал всё так ясно, как никогда.       — Убери от него руки, мерзкое чудовище!       Чей-то гневный окрик, заставил обезумевшего борова остановиться. Он пьяно пошатнулся, убрал рукоять и попятился назад, оглядываясь на того, кто посмел помешать его развлечению.       Сквозь слёзы я смотрел на своего спасителя и не верил собственным глазам. Чимин тяжело дышал и, стараясь не глядеть на меня, шёл на Бартоломео Стейна.       — Тронешь ещё хоть раз — убью! — В руках у него был нож. Он выбросил руку вперёд, держа лезвие наготове.       — Ах, ты неблагодарный щенок! — Стейн размахнулся и полоснул плетью. Он выбил нож из рук Чимина и, зверея, двинулся на своего воспитанника. Хлёсткие удары сыпались на Чимина один за другим, заставляя уворачиваться и отступать. Один уже рассёк ему щеку, и кровь проступила крупными каплями.       Ужас, отчаяние, боль и жгучая ненависть сплелись в один тугой узел. Я схватил тяжёлую чернильницу со стола и, не ведая, что творю, со всего маху двинул разъярённого борова по башке.       Бартоломео пошатнулся и рухнул мне под ноги.       В наступившей тишине мы стояли друг против друга и не могли отвести глаз от лужи крови, которая медленно растекалась по полу.       Первым отмер Чимин.       — Уходи! — Он бросил на меня всего один взгляд и прикусил губу. — Совсем уходи! Беги куда глаза глядят!       Туман в голове мешал мне соображать, а страх — двигаться.       — Сейчас! — закричал он, что было мочи. — Я сказал тебе: беги! Исчезни! Ну, же!       Не чуя под собой ног, я встал, кое-как натянул штаны и, превозмогая боль, бросился бежать. И бежал до тех пор, пока впереди не показалась гавань и стоящие на рейде корабли. Я плохо помню, как бросился в воду и сколько проплыл, пока меня втащили на палубу какого-то судна. Помню только, как ткнулся горящим от лихорадки лбом в мокрую парусину и, наконец, потерял сознание.       Волею судьбы я попал на британское военное судно, но не был выброшен за борт и вскоре был завербован. И, возможно, так и остался бы юнгой или мальчиком на побегушках, если бы не случай.       Капитаном судна оказался настоящий «морской волк», влюблённый в море и корабли, не знающий другой жизни, кроме служения короне и отечеству, Филипп Кларк Аддингтон. Это ему я обязан за все те перемены, которые вскоре произошли в моей жизни.       Сначала я стал его воспитанником, а позже за послушание и успехи в освоении морского дела был отмечен сэром Аддингтоном. Благодаря его поручительству был принят на обучение в Высшую морскую школу, а спустя некоторое время снова вернулся под его командование.       Мои юношеские мечты оживали и с каждым днём обретали реальные черты. Всё то, о чём я грезил по ночам, стало частью моей жизни, заполнило все мои мысли, спасая от теней прошлого.       Но не было такой минуты, чтобы в своих мыслях я не возвращался в тот день, вспоминая своего друга и спасителя. Юношу с глазами, подобными морской волне — Пак Чимина. Все эти годы я так и не смог его забыть, но не имел никакой возможности разузнать о нём хоть что-нибудь.       Лишь однажды по прибытии в порт в город моего детства и юности я услышал новость об ужасном пожаре на верфи. О страшной и мучительной гибели этого мерзавца Бартоломео Стейна. Но, как ни старался, так и не смог ничего узнать о судьбе Чимина, который исчез, будто его никогда и не существовало.       Прошло ещё немало времени, прежде чем судьба снова сделала неожиданный поворот, а следом за ним с головой окунула меня во все те невероятные события, которые в корне изменили мою налаженную жизнь. *продолжение следует